Плате

Чимин лежал в постели, устремив взгляд в пустоту потолка. Мысли ворочались в голове, как тяжелые глыбы, застывшие в безмолвии. Он вновь и вновь прокручивал события утра: холодный свет больничных коридоров, бездушный кабинет врача и, страшнее всего, собственный припадок. Его унижало и пугало это состояние. Приступы посещали его редко, лишь когда реальность сжималась до невыносимой точки, а давление извне становилось невыносимым. Сегодняшний срыв был ответом на безысходность. Он думал о будущем, и эта мысль, как молот, била по груди. О лечении, о бесконечной череде лекарств, что туманят разум, но не приносят облегчения. О клейме "шизофреник", что, казалось, навсегда отрезало его от нормальной жизни. Шизофрения — неизлечима. За таких, как он, берутся редко, и обычно это лишь конвейер: рецепт на таблетки, сухая консультация и прощание до следующего кризиса. Но Юнги... Мысли о нем были иными. Чимин вспоминал не строгий белый халат, а взгляд, проникающий в самое сердце, и голос, лишенный осуждения. Юнги не просто дал ему таблетки или случайный рецепт. Он был первым, кто действительно заговорил с ним. Он слушал, задавал вопросы не для галочки, а чтобы понять. Почему? Что заставило этого человека тратить время и силы на безнадежный случай? В этом было что-то иррациональное, что-то, что не вписывалось в привычный мир Чимина. Впервые за долгое время тепло, почти забытое, разлилось в груди, прогоняя холод и апатию. Робкая искра надежды зажглась в его душе. Уголки губ дрогнули, приподнимаясь в слабой, но искренней улыбке. Дверь тихо скрипнула, и на пороге появился Сид. Он выглядел уставшим, постаревшим на десятилетия. — Чимин... — хрипло начал он. — Я только что говорил с доктором Юнги по телефону. Он приедет к четырем вечера. Эти слова, как ключ, распахнули двери в его сердце. Тяжелый туман рассеялся, уступив место свету и ясности. Настроение поднялось, словно впервые за долгое время он почувствовал легкость. Он будет ждать. Ждать этого человека к четырем часам. "К четырем вечера", — повторил он, глядя на потолок уже другими глазами. И впервые этот потолок не казался клеткой.