Плате

Юнги замер в коридоре, прислушиваясь к тишине, царившей за дверью комнаты Сида. Вот уже третьи сутки эта тишина была почти осязаемой, плотной, давящей. Он приносил еду — простую, сытную, способную поддержать силы. Ставил поднос на столик и уходил, чтобы через несколько часов вернуться за нетронутой посудой. Еда оставалась нетронутой. Вода в стакане убывала едва заметно.Страх на второй день заставил его действовать. Преодолевая внутреннее сопротивление, Юнги вошёл в полумрак комнаты и, склонившись над неподвижной фигурой на кровати, нашёл тонкое запястье. Пульс был. Ровный, живой. Мужчина дышал. Он был здесь, но его не было. Он просто выключил себя из мира, оставив лишь оболочку для базовых нужд. Иногда Сид выходил, словно тень, — только чтобы дойти до туалета или сделать несколько глотков воды прямо из-под крана.Юнги и сам не находил себе места. Телефон в его кармане стал продолжением руки. Он ждал одного-единственного сообщения, которое стало бы ключом к запертой двери их отчаяния. А пока аппарат вибрировал от бесконечных звонков и уведомлений от Хёнсона. Директор не унимался: звонки сыпались один за другим, а в сообщениях чередовались угрозы об увольнении и обещания «ужасной характеристики», которая поставит крест на карьере Юнги навсегда. Ему было всё равно. Вся его ненависть, густая и чёрная, была направлена на этого человека. Именно по вине Хёнсона всё и произошло. Если бы не та проклятая командировка, Юнги был бы рядом. Он бы пришёл вовремя, и с Чимином было бы всё в порядке.Резкий скрип двери вывел его из оцепенения. Юнги вздрогнул и подскочил к выходу из комнаты Сида. — Тебе нужно поесть, — твёрдо, но с затаённой болью произнёс он, глядя на осунувшееся лицо мужчины. — Ты вянешь на глазах.Сид молчал, глядя в пустоту.— Сид, я не думаю, что Чимину было бы приятно видеть своего отца в таком состоянии, — продолжил Юнги, делая шаг вперёд и пытаясь достучаться до его сознания. — Ты должен быть сильным для него. А для вас двоих сильным, опорой и поддержкой буду я.В кармане завибрировал телефон. Это было оно. Не говоря больше ни слова, Юнги достал аппарат и, не спуская глаз с Сида, показал ему экран.— Что я и говорил, — с мрачным удовлетворением произнёс он.На экране светилось короткое сообщение о разрешении на посещение.В тусклых, безжизненных глазах Сида что-то едва заметно дрогнуло. В самой глубине появился крошечный, почти невидимый огонёк. — Хорошо... — выдохнул он едва слышно.Юнги позволил себе лёгкую тень улыбки. — Тогда приводи себя в порядок и поедем к нему, — сказал он уже мягче, чувствуя, как впервые за эти дни внутри него самого зарождается надежда. *** Такси влилось в поток машин, словно капля крови в вену ночного города. Внутри салона пахло дешёвым освежителем воздуха и застарелой тревогой. Юнги сидел на заднем сиденье, вжавшись в угол, его взгляд был прикован к мелькающим за окном огням, которые сливались в одно сплошное размытое пятно. Рядом с ним, на самом краю сиденья, примостился Сид. Его поза была неестественно прямой, напряжённой, как у манекена.Сид молчал. Он смотрел прямо перед собой, но его глаза были пусты — два тёмных провала, смотрящих в никуда. Боль пришла не сразу. Сначала был шок, ледяная корка, сковавшая всё внутри. Но сейчас, в замкнутом пространстве машины, эта корка дала трещину, и наружу хлынула раскалённая лава отчаяния. Это была не просто грусть. Это было физическое ощущение пустоты там, где раньше билось живое тепло их дружбы. В груди Сида образовалась чёрная дыра, засасывающая все звуки, свет и надежду. Он чувствовал себя так, будто из него выдрали кусок плоти, оставив кровоточащую рану. Мысли путались, натыкаясь друг на друга: «Это я виноват? Что я мог сделать иначе? Почему он?». Ответов не было, только глухая, пульсирующая боль и нарастающий звон в ушах. На периферии сознания уже шевельнулся холодный спрут депрессии, обвивая своими скользкими щупальцами разум, нашёптывая о бессмысленности всего происходящего. Сид физически ощущал, как тяжелеют веки, как апатия сковывает движения, превращая его в каменное изваяние.Юнги украдкой бросал на него взгляды. Он видел эту окаменевшую маску вместо лица друга, видел побелевшие костяшки пальцев, которыми тот впился в ремень безопасности. Сам Юнги держался лишь на чистом адреналине, который гнал по венам, не давая сорваться. Он был связующим звеном, единственным, кто ещё сохранял способность действовать. Когда такси наконец свернуло к приземистому зданию больницы, выхватив из темноты тусклую вывеску приёмного покоя, оба вздрогнули.Они вышли в промозглый ночной воздух. Юнги расплатился с водителем, руки его дрожали, и он долго не мог попасть купюрой в терминал. Как только машина отъехала, они остались одни под холодным светом фонаря. Идти внутрь было страшно. За этими стеклянными дверями начинался мир боли, стерильности и плохих новостей. Они переглянулись и медленно двинулись ко входу, каждый шаг давался с трудом, словно они шли против течения бурной реки.Внутри их встретил резкий запах медикаментов — смесь антисептика, хлорки и чего-то едва уловимо сладковатого, свойственного только больницам. Их шаги гулко отдавались от кафельного пола. У стойки регистратуры пришлось объясняться. Голос Юнги звучал непривычно глухо и надтреснуто, когда он назвал имя Чимина и номер палаты. Медсестра кивнула, её лицо было профессионально-безучастным, что резало больнее любого сочувствия. Она указала им на лифт в конце коридора.Лифт полз мучительно медленно. Цифры на табло сменяли друг друга с издевательской неторопливостью. Сид прислонился плечом к холодной металлической стенке кабины. Его начало мелко трясти. Юнги стоял рядом, готовый в любой момент подхватить друга, если тот упадёт. Двери открылись на нужном этаже, выплюнув их в длинный белый коридор, освещённый мертвенным люминесцентным светом. Здесь стояла почти полная тишина, нарушаемая лишь тихим писком аппаратуры из-за дверей палат.Нужная дверь оказалась третьей слева. Перед ней они замерли на несколько секунд, собираясь с силами. Сердце Юнги колотилось где-то в горле. Он первым толкнул дверь.Палата была небольшой, функциональной до аскетизма. Две койки, одна из которых пустовала. Большое окно, забранное жалюзи, пропускало лишь узкие полоски уличного света. Воздух здесь был тяжёлым, неподвижным и сухим. Главным звуком в этой тишине был мерный, пугающе ровный писк кардиомонитора, отсчитывающего удары сердца, которое продолжало биться вопреки всему.И там, на кровати у окна, лежал Чимин.Он казался невероятно маленьким и хрупким посреди белой простыни. Всё его тело было опутано проводами и трубками, тянувшимися к капельнице и мониторам. Кислородная маска закрывала нижнюю половину лица, оставляя видимыми закрытые глаза и бледные, бескровные губы. Глаза были скрыты марлевой повязкой, пропитанной чем-то бурым. Волосы, обычно такие живые и блестящие, прилипли ко лбу влажными прядями. Кожа имела желтовато-серый оттенок, лишившись всякого намёка на румянец.Чимин не спал. Он находился в коме, в глубоком забытьи, откуда его не могли дозваться ни голоса друзей, ни боль. Он был похож на сломанную куклу, которую небрежно положили на кровать и забыли. Единственным признаком жизни был этот монотонный писк аппарата и едва заметное движение грудной клетки под тонкой тканью больничной рубашки. От вида этого безмолвного тела, этого человека, которого вырвали из мира живых, но чья оболочка всё ещё цеплялась за существование, у Юнги перехватило дыхание. Сид же, увидев сына, издал тихий, сдавленный всхлип, похожий на стон раненого животного, и пошатнулся. Юнги успел схватить его за локоть, чувствуя, как друг содрогается всем телом, пытаясь удержать рвущиеся рыдания. Они стояли у порога, боясь подойти ближе, боясь нарушить эту страшную, хрупкую тишину, в которой существовал Чимин.Слова вырвались из груди Сида хриплым, надломленным стоном, больше похожим на карканье ворона, чем на человеческий голос: — Господи, сынок... прости меня.Ноги отказывались держать его, но какая-то неведомая, болезненная сила толкала вперёд. Он сделал несколько неверных шагов к кровати, и его колени с глухим стуком ударились о холодный кафельный пол. Сид рухнул перед сыном, словно подкошенный, и его тело сотрясли беззвучные, выворачивающие наизнанку рыдания. Он закрыл лицо руками, но это не могло сдержать поток слёз, который, казалось, никогда не иссякнет.Юнги в два шага оказался рядом, поднырнул под руку Сида и, напрягая все силы, поднял его обмякшее тело. Он усадил отца на стул, который жалобно скрипнул под весом их общего горя. — Прости меня, Чимин... — Сид повернулся к сыну, его голос был едва слышен, это был шёпот умирающего. Он смотрел на бледное, неподвижное лицо сквозь пелену слёз. — Ты не должен был видеть это сообщение... прости...Он потянулся дрожащей рукой и едва коснулся кончиками пальцев холодного запястья сына, там, где под тонкой кожей билась едва заметная жилка.— Я очень сильно люблю тебя, мой мальчик... — каждое слово давалось ему с невыносимой болью, царапая горло. — Возвращайся, пожалуйста... ко мне.Сид уронил голову на край кровати, его плечи затряслись. В наступившей тишине палаты прозвучал его почти беззвучный, полный отчаяния шёпот:— Мне так тебя не хватает...В этот момент что-то оборвалось и внутри Юнги. Стена из льда и отчуждения, которую он так старательно возводил вокруг своего сердца, рухнула в одночасье. Он смотрел на затылок Сида, на его содрогающуюся спину, и чувствовал, как по собственным щекам катятся горячие слёзы. Он плакал беззвучно, но от этого было только больнее.Он понял всё. Понял свою чудовищную ошибку. Чимину нравился он. Юнги нравился Чимин. Так какого же лешего он вбил себе в голову эту чушь о том, что им нельзя быть вместе? Хёнсон со своими ядовитыми сообщениями и командировкой, Барбара со своим уходом от мужа и отречением от ребенка — они все сделали своё дело. Они сломали их. Чимин и Сид были разбиты. Один балансировал на грани между жизнью и смертью, а второй умирал рядом с ним от горя. А ведь они просто хотели жить. Жить как все: любить, смеяться, не оглядываясь по сторонам. Но «обычные люди» не дали им этого права.Смотреть на Чимина было физически больно. Сердце сжималось в крошечный, кровоточащий комок до такой степени, что становилось невозможно дышать. Юнги сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, пытаясь унять дрожь. Он смахнул слёзы тыльной стороной ладони и, шагнув вперёд, положил руку на плечо Сида. Его пальцы сжались в поддерживающем, отчаянном жесте.Сид не поднял головы. Он лишь склонил её ещё ниже, продолжая беззвучно плакать и корить себя за всё на свете. Они все были виноваты перед этим мальчиком. Все до единого.Но в этот момент в душе Сида что-то переменилось. Глядя на своего еле живого сына, он дал себе молчаливое, страшное обещание. Он сделает всё. Всё, что в человеческих силах и даже больше. Он сделает так, чтобы его мальчик прожил долгую и счастливую жизнь. Он будет сильным для него. Он станет той скалой, о которую разобьётся любая беда. Сид вытер слёзы рукавом и сжал кулаки с неожиданной решимостью.Посидев так ещё несколько минут в звенящей тишине, нарушаемой лишь писком монитора, Сид тяжело поднялся со стула. Юнги тут же оказался рядом, подставив своё плечо как опору. Они медленно пошли к выходу из палаты.У самого порога Сид остановился. Он не обернулся полностью, лишь повернул голову и бросил последний взгляд на кровать у окна. Его губы беззвучно зашевелились, произнося два самых главных слова: «Люблю тебя».Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, отрезая их от стерильного больничного воздуха и безмолвного страдания внутри. Они медленно двинулись по длинному коридору к выходу из больницы. Впереди их ждал промозглый ночной город, но теперь они были вместе в своём горе. Два сломленных человека, связанных одной бедой и одной клятвой — вернуть к жизни того, кого они так беззаветно любили.