Hilalin Kırık Yarısı.

Власть не даруется небесами; она вырывается из земли вместе с корнями, оставляя на руках невидимые, но вечно кровоточащие раны. Истинное могущество рождается в тот миг, когда ты осознаёшь: каждый поднесённый тебе кубок может оказаться последним, но ты всё равно осушаешь его до дна, глядя в глаза своим врагам.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Гарем, покои Хюррем. Три дня спустя. Рассвет над столицей мира занимался неохотно, словно густая мгла ночи противилась наступлению нового дня. Нигяр-калфа вернулась в Топкапы, когда луна ещё цеплялась за дворцовые купола, а воздух был густ и неподвижен, напоминая застывший шербет. Женщина проскользнула в покои Хасеки бесшумно и торопливо, кутаясь в грубую тёмную чадру, скрывавшую не столько её уставшее лицо, сколько испарину обречённости, проступившую сквозь поры. Кажется, она чувствовала… вину? Укутавшись в накидку из мягкого собольего меха поверх тонкой шёлковой сорочки, Хюррем неподвижно застыла у распахнутого окна, наблюдая, как над водами пролива разгорается тревожная алая полоса. За минувшие трое суток она практически не притрагивалась к пище, отвергая даже свежую воду. Её разум находился в состоянии непрерывного анализа. Вереница недавних событий сплеталась в единый, неразборчивый узор: внезапно всплывшее прошлое, угроза разоблачения, слабость слёгшего с лихорадкой Повелителя. Сулейман всё ещё не поднимался с постели, а это означало, что её единственная надежда и опора временно недосягаема. Дворцовое время, обычно тягучее и ленивое, сейчас утекало сквозь пальцы стремительным потоком. Вместо того чтобы прокручивать в голове обрывки брошенных кем-то фраз или посланий, Хюррем пыталась охватить картину целиком. Она понимала всю хрупкость своего положения. Вчерашняя рабыня, возвысившаяся над вековыми устоями Османской династии, вызывала не просто зависть — она порождала ненависть, уходящую корнями в слепую преданность традициям. Любая её ошибка, малейшая оплошность или связь с прошлой жизнью, от которой она так старательно отрекалась, могла стать тем самым камнем, что потянет её на дно. — Говори, — приказала Хасеки, даже не повернув головы в сторону вошедшей. Её голос, лишённый привычных звонких интонаций, струился тихо и безжизненно, напоминая шорох горсти песка, вытекающего сквозь пальцы. Нигяр опустилась на колени у самого порога. Её грудная клетка тяжело вздымалась: судя по сбитому дыханию, калфа мчалась через потайные коридоры дворца, минуя евнухов и внимательную стражу. — Я отыскала его, госпожа. Того самого лекаря. В больших глазах госпожи мгновенно вспыхнуло предвкушение победы. Она резко развернулась, позволив собольему меху соскользнуть с хрупких плеч на устланный коврами пол. — Где он? Жив ли? — Жив, — Нигяр запнулась. — Но… он давно покинул столицу. Неизвестный обеспеченный господин выкупил его около пяти лет назад, ещё через год даровал свободу. Однако, его судьба… Сейчас он находится в Эдирне, в лечебнице для умалишённых при мечети Селимие. И он… — Продолжай, — процедила Хюррем, делая шаг навстречу служанке. — Что с ним произошло? — Его разум помутнён, госпожа. С ним абсолютно невозможно вести беседу: он никого не узнаёт, не реагирует на действия и лишь бесконечно бормочет что-то на чужом наречии, которого никто из здешней прислуги не способен разобрать. Хюррем медленно, словно у неё разом отнялись силы, опустилась обратно на расшитые подушки. Безумие. Эта новость в корне меняла расстановку сил. Человек, потерявший рассудок, не мог выступать в роли свидетеля, не мог осознанно шантажировать её и уж тем более не был способен на хитроумные интриги. Кто же тогда дёргал за нити? Кто обладал достаточной властью и осведомлённостью, чтобы подобраться так близко? — Госпожа моя? — робко позвала Нигяр, заметив глубокую задумчивость Хюррем. — Ты безупречно выполнила порученное, — она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Рассудок должен оставаться холодным. — А теперь вникай в новый приказ. Ты немедленно отрядишь в Эдирне самого надёжного человека. Пусть он попытается вступить в контакт с этим больным. Пусть фиксирует каждый издаваемый им звук, каждое бредовое слово. Если в его больном сознании промелькнёт хоть крупица осмысленного — имя, дата, название города, — я обязана узнать об этом первой. Раньше, чем эта информация достигнет ушей Великого визиря. Она не стала произносить имя Ибрагима вслух, но оно и без того витало в спёртом воздухе покоев, осязаемое и... отныне привычное? — Ваша воля для меня закон, — Нигяр покорно приникла лбом к ковру. — Всё будет исполнено в точности. Когда калфа покинула Хюррем, утренняя заря уже щедро заливала комнату бледным золотом. Осознание того, что её невидимый враг находится не за сотни миль в Эдирне, а здесь, за соседней стеной, заставляло сердце биться в удвоенном ритме. Кто-то пристально наблюдал за ней, возможно, даже улыбался при встрече, кланялся, пряча в безукоризненной учтивости смертоносный замысел. По её спине прошёл холодок, вдоль хребта потянуло стужей — чувство давно позабытое, почти непривычное, которое она с трудом допускала к себе с тех пор, как подарила Повелителю первого шехзаде. Но ныне этот трепет не казался ей ни слабостью, ни напрасной дрожью сердца. Это тревожное предчувствие заставляло кровь быстрее струиться по венам, обостряя каждый помысел.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Второй двор, зал заседаний Дивана. Полдень. Великий визирь Ибрагим-паша временно замещал ослабшего от болезни Сулеймана. Напряжение в зале можно было резать кинжалом. Преданный воин Касым-паша внимательно слушал приказы, но вздувшиеся на его скулах желваки выдавали крайнюю степень недовольства. Третий визирь, Ахмед-паша, предпочитал изучать замысловатые узоры на скатерти, старательно пряча взгляд, и лишь Мустафа-паша сохранял спокойствие, приличествующее государственному мужу. — Повелением Султана мы обязаны в кратчайшие сроки усилить гарнизоны на венгерских рубежах, — чеканил Ибрагим. Его голос разносился под куполообразным сводом зала, напоминая удары колокола. — Три тысячи подготовленных янычар выступят из Белграда не позднее следующего новолуния. Нам требуются немалые средства. Государственная казна пуста более чем на две трети. — Казна имеет обыкновение всегда быть пустой на две трети, — мрачно проворчал Касым-паша, не выдержав. — Однако, янычары — не те люди, которые станут питаться обещаниями. Стоит нам лишь на неделю задержать выплату жалованья, и начнётся бунт. А мятеж янычар — это катастрофа, способная утопить столицу в крови… — Мне прекрасно известно, что собой представляет янычарский бунт, — жёстко оборвал его Ибрагим, вперив в старика тяжёлый взгляд. — Я лично присутствовал при бунте в Эдирне, когда полыхали подожжённые казармы. Не Вам читать мне наставления о военном деле, Касым-паша. В зале повисло гнетущее молчание. Лицо Касыма-паши покрылось багровыми пятнами гнева, но он благоразумно проглотил готовые сорваться с языка язвительные слова. Ибрагим являлся приближённым Сулеймана, его доверенным лицом, и любое открытое противостояние с ним приравнивалось к государственной измене. Заседание Совета завершилось без традиционной подачи сладкого шербета — обстановка была слишком накалена, а груз нерешённых проблем давил на плечи каждого из присутствующих. Визири поспешно расходились, шурша полами тяжёлых парчовых кафтанов, погружённые в мрачные раздумья. Ибрагим же намеренно задержался у стола, делая вид, что скрупулёзно изучает развёрнутую карту европейских границ. В действительности он находился в ожидании. Спустя несколько минут дубовая дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель юркнул человек, облачённый в неприметные одежды простого дворцового писаря. Низкорослый, сутулый, с жидкой, неопрятной бородкой, он напоминал пугливого хорька. Звали его Кемаль-эфенди. Последние несколько лет он исправно служил в необъятном дворцовом архиве, а половину этого срока параллельно являлся личным, тайным осведомителем Великого визиря. — Докладывай, — бросил паша, даже не удостоив вошедшего взглядом. — Ваши подозрения подтвердились, мой господин, — забормотал Кемаль, нервно озираясь по сторонам, словно каменные колонны могли таить в себе непрошенных соглядатаев. — Нигяр-калфа действительно тайно возвратилась в гарем на рассвете. Моим людям не удалось проследить весь её маршрут в городе, но мы добыли нечто более важное. — Изъясняйся чётче. Моё терпение не безгранично. — Калфа передала Хюррем-султан свёрнутый пергамент. Я успел разглядеть его край из-за ширмы. На нём отчётливо виднелась сургучная печать лечебницы Селимие, что в Эдирне. Рука Ибрагима, до этого плавно водившая каламом по пергаменту карты, резко замерла. Значит, его извечная соперница тоже ведёт поиски в этом направлении. Она осведомлена о существовании лекаря. Но из какого источника? Кто посмел предупредить её, нарушив завесу секретности? Или, что ещё хуже, эта женщина изначально обладала крупицами информации и лишь выжидала подходящего момента? — Превосходно, — Ибрагим медленно отложил калам и наконец посмотрел на съёжившегося писаря. — Удвой наблюдение. Мне необходимо знать о каждом её шаге, фиксировать каждое обронённое слово, каждую перемену настроения в её покоях. Ясно? — Предельно ясно, господин. Но… — Кемаль мучительно замялся, сминая в руках край своего скромного кафтана, — вести непрерывную слежку за законной супругой Падишаха — это всё равно что голыми руками ворошить осиное гнездо. Если госпожа заподозрит неладное… — Она ничего не заподозрит, — голос Ибрагима лязгнул металлом. — А если это всё же произойдёт по твоей глупости, то ты расстанешься с жизнью задолго до того, как успеешь пожалеть о своей оплошности. Как, впрочем, и я. Так что в твоих же интересах молить Всевышнего о безупречном исполнении приказа. Смертельно побледневший писарь низко поклонился и исчез за дверью с такой же поразительной бесшумностью, с какой и появился. Когда надоедливые и недалёкие слуги наконец удалились, Ибрагим вновь обратил взор к расстеленной перед ним карте. Перед ним предстали чужие земли, моря и перевалы, но мысли его упорно отказывались повиноваться разуму. Перед ним тянулись русла рек, темнели горные хребты, вырисовывались стены крепостей, однако, всё это лишь смутно касалось его рассудка, тогда как душа его уже не принадлежала чертам, начертанным на бумаге. Как бы он ни вглядывался в линии дорог и очертания границ, перед внутренним взором неизменно вставал иной образ — женщина, чьё присутствие во дворце давно уже стало для него неотступным наваждением. Он не мог видеть в ней одну лишь хитроумную смутьяницу, чьи речи облечены в сладость, а помыслы скрыты под тонким покрывалом лести. Нет, в его сердце она являлась силой иного порядка — как внезапная стихия, как вихрь, что вторгается без дозволения и рушит то, что возведено терпением, разумом и властью. И чем усерднее он стремился сохранить над собою господство, тем явственнее ощущал: вовсе не карта, лежащая перед ним, владела его вниманием, но она.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Купальня гарема, вечер. Густой, влажный пар клубился под высокими сводчатыми потолками, медленно оседая крупными каплями на тёплых плитах и мозаичных стенах. В роскошной женской половине хамама царила расслабляющая тишина, нарушаемая лишь мерным плеском мыльной воды да почтительными, приглушёнными голосами прислуживающих рабынь. Хюррем расслабленно лежала на подогретом центральном подиуме из белоснежного камня, прикрыв веки. Одна из наложниц только что завершила массаж, и тело госпожи, измученное непрерывным стрессом и бессонницей, наконец-то обрело желанный покой. На соседних плитах расположились Гюльфем-хатун и Хатидже-султан. Появление сестры Повелителя, пришедшей в бани позже остальных, само по себе не сулило мирной беседы — воздух вокруг неё всегда искрил от невысказанных претензий. — Дошли вести, что здоровье нашего Повелителя идёт на поправку, — нарушила молчание Гюльфем. Она старалась говорить приглушённо, но акустика хамама многократно усиливала каждый звук, превращая её слова в громкое эхо. — Главный лекарь обнадёжил нас: ещё около недели полного покоя, и Падишах сможет покинуть свои покои. — Вознесём хвалу Всевышнему, — отозвалась Хатидже, однако, в её холодном, надменном тоне не чувствовалось ни капли искреннего облегчения. — Впрочем… мудрецы утверждают, что тяжкие недуги ниспосылаются в этот мир как справедливое возмездие за содеянные грехи. Вопрос лишь в том, чьи именно прегрешения навлекли гнев небес на династию. Хюррем медленно разомкнула ресницы. Намёк был очевиден и нацелен прямо в её сторону. Это прекрасно понимали все присутствующие, включая Гюльфем, которая торопливо отвернулась и нервно закашлялась, неумело имитируя приступ от случайно вдохнутого горячего пара. — Тяготы и болезни не разбирают, в чьи двери стучаться, — ровным, безмятежным голосом произнесла Хюррем, даже не подумав повернуть голову к собеседнице. — Они посещают даже тех, кто в своём ослеплении мнит себя образцом добродетели. Особенно сурово небеса карают тех, чьи сердца разъедают высокомерие и чёрная зависть. — Высокомерие? — Хатидже резко приподнялась на локте. Сквозь густую пелену пара её тёмные глаза метнули молнии. — Ты смеешь рассуждать о высокомерии, Хюррем? Твоя дерзость позволяет забыть о своём рабском происхождении и ставить себя вровень с законнорождённой дочерью великого Султана? Под сводами хамама мгновенно воцарилась атмосфера напряжения. Прекратился даже тихий плеск воды — перепуганные служанки замерли с кувшинами в руках, боясь сделать лишний вздох, чтобы не навлечь на себя гнев господ. Хюррем царственно села на мраморном возвышении. Камень обжигал кожу, а её голос прозвучал без тени участия. — Вы абсолютно правы. Когда-то я действительно была рабыней, Хатидже-султан, — она произнесла эти слова с акцентом на прошедшее время, растягивая гласные. — Но эти времена давно обратились в прах. Сегодня я — законная супруга Повелителя мира и мать многочисленных наследников Османского престола. И если Ваша память вдруг дала сбой, я сочту за честь напомнить: перед Вами Хасеки Хюррем Султан. Женщина, чьё положение при дворе уступает лишь Валиде. Следовательно, в этой иерархии я стою выше Вас. Лицо Хатидже исказилось, потеряв все краски. Ещё мгновение, и её выдержка дала бы трещину, вылившись в безобразную истерику. Гюльфем, вечно вынужденная играть незавидную роль щита между двумя стихиями, поспешно соскользнула со своей плиты, встав между ними. — О, умоляю вас, госпожи! Только не здесь! — взмолилась она, заламывая руки. — Это же бани, место очищения! Древние предания гласят, что ссоры в хамаме пробуждают злых джиннов, способных наслать непоправимую порчу! — Меня не страшат мифические джинны, — Хюррем неторопливо поднялась на ноги, изящным движением запахивая вокруг влажного тела тонкий пештемаль. — Куда большую опасность представляют живые люди, которые днём одаривают тебя светскими улыбками, а под покровом ночи плетут заговоры. Хатидже-султан, если Вас гложет некая конкретная обида — имейте смелость высказать её мне в лицо. Если же нет — избавьте меня от пустой траты времени. Как моего, так и времени Вашего супруга, Великого визиря. Ровная линия обнажённых плеч Хатидже дрогнула под тяжестью невидимой ноши, и всё тело, до этого расслабленное теплом купален, оцепенело. Капли воды, мерцавшие на её коже подобно алмазному би́серу, теперь походили на застывшие слёзы. В её глазах, где обычно отражался лишь мягкий свет проникающих сквозь пар звёзд, разлилась обречённость, будто сама судьба нашептала ей на ухо эту горькую истину. Что принесло ей эту муку — тени ли, скользнувшие в тишине ночных переходов к покоям Ибрагима, или же её женское сердце, более чуткое, чем у остальных девушек, безошибочно учуяло тот пожирающий огонь, что разгорался между её мужем и Хюррем, оскверняя священные стены дворца? — Мой супруг безраздельно предан мне и нашей семье, — прошептала сестра султана, но предательская дрожь в голосе разрушила всю возвышенность её слов. — Разумеется, — губы Хюррем изогнулись в мягкой, почти ласковой улыбке. — Все мужчины, так или иначе, клянутся в вечной верности своим жёнам. Ровно до того момента, пока на их горизонте не появляется кто-то… гораздо более притягательный. Не удостоив Хатидже прощальным поклоном, госпожа покинула помещение, оставив сестру Повелителя задыхаться от унижения, бессильной злобы и горячего пара.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Ночь. Покои Хюррем. Шербет был вишнёвым — густым, тёмно-рубиновым, приготовленным в точности так, как она любила. Верная Гюльшах принесла кувшин и изящную пиалу незадолго до отхода ко сну, совершая этот привычный, успокаивающий ритуал. Напиток мягко поблескивал в тусклом свете одинокой свечи на низком столике у изголовья роскошной кровати. Хюррем, чья кровь всё ещё кипела от ярости после словесной баталии в хамаме, рассеянно потянулась к чаше, поднесла её к лицу и… замерла. Аромат. В нём крылся едва уловимый изъян. Насыщенный запах спелой вишни и приторная сладость тростникового сахара казалось, были совершенно привычными и пробуждали аппетит. Но под ними, на самой периферии обоняния, притаилась инородная нота. Специфический, терпкий запах горького миндаля. Хюррем слишком хорошо знала этот аромат. Память мгновенно перенесла её на много лет назад, в далёкое детство, когда старый, седой лекарь её отца, перебирая сушёные травы и коренья, учил её распознавать смертельные опасности, таящиеся в природе. «Запомни, дитя, — скрипучим голосом наставлял он, — горький миндаль там, где нет орехов — это верный признак яда. Если уловишь этот запах, принимая трапезу, не смей прикасаться к еде». Задумавшись, Хюррем-султан опустила золочёную пиалу обратно на столик. Волнение гулко забилось где-то у самого горла, перехватывая дыхание, будто невидимая рука сомкнулась на шее — покушение. Снова… О, Всевышний! Неужто и в этих стенах ей не суждено обрести даже толику забвения? Обретёт ли измученная госпожа покой, или каждый шорох за портьерой до самой смерти будет отдавать в сердце звоном клинка? Впрочем, рассуждать о справедливости и вопрошать небеса не было времени. Успокоившись, она придала своему голосу твёрдости и позвала служанку: — Кто сегодня отвечал за приготовление моего шербета? Гюльшах, едва взглянув на окаменевшее лицо своей госпожи, мгновенно утратила румянец. — Я, моя госпожа… То есть, я лично забрала кувшин с дворцовой кухни, как Вы и велели… Но я клянусь, я ничего… — Кто-либо прикасался к подносу, пока ты шла по коридорам? Отвечай немедленно! — Ни одна живая душа! Клянусь Всевышним, клянусь своей жизнью! Поднос был только в моих руках, я ни на миг не выпускала его из виду… Хюррем властным жестом оборвала лепет служанки. Её взгляд был прикован к тёмно-красной жидкости в чаше, в то время как мозг работал стремительно, просчитывая варианты. Очередное покушение. Далеко не первое и, вне всяких сомнений, не последнее в её насыщенной жизни. Но почерк этого преступления кардинально отличался от предыдущих. Яд, щедро сдобренный вишнёвым соком, необязательно должен привести к мучительной смерти. Это… ещё одно послание? Демонстрация силы? Неизвестный враг словно насмехался над ней: «Твоё всемогущество — иллюзия. Ты уязвима в каждую секунду своего существования. Ты поглощаешь то, что тебе подносят, не проверяя еду и питьё, и в один прекрасный день эта беспечность убьёт тебя». Кто-то задался целью не просто физически устранить её. Этот некто жаждал сломить её дух, заставить вздрагивать от каждого шороха, отравляя её существование паранойей. — Немедленно подними с постелей всех калф и всех рабынь, которые находились на кухне или поблизости от неё в этот вечер, — скомандовала Хюррем. — Ни одна дверь гарема не откроется, пока я не выясню, чья именно рука подсыпала яд в мой кубок. Гюльшах, путаясь в подолах платья, бросилась исполнять приказ, а Хюррем вновь склонилась над столиком. Она осторожно подняла чашу так, чтобы пламя свечи просвечивало сквозь жидкость. На дне действительно клубилась едва заметная мутная взвесь. Неопытный глаз никогда бы не обратил на это внимания, но для неё всё было предельно ясно. В этот момент перед ней лежал очевидный путь: поднять тревогу, созвать главных лекарей дворца, доложить обо всём Сулейману, потребовать правосудия. Началось бы масштабное расследование. Стража перевернула бы гарем вверх дном, последовали бы изнурительные допросы, пытки подозреваемых в глубоких подземельях. И каков был бы итог? Истинный заказчик, безусловно, остался бы в стороне, пожертвовав парой ничего не знающих пешек. А вот её репутация неприкасаемой, защищённой высшими силами госпожи рухнула бы в одночасье. Весь двор, от визирей до последней прачки, увидел бы: великую Хасеки можно легко отравить. Её можно запугать. Подобного проявления слабости она позволить себе не могла. Поэтому, когда спустя четверть часа Гюльшах ввела в покои толпу сонных, растрёпанных и дрожащих от ужаса служанок, Хюррем приняла решение, выходящее за грани здравого смысла. Она стояла прямо по центру огромной комнаты, держа отравленную чашу на уровне груди, подобно жрице перед алтарём. — Моя госпожа, вот они все… — начала было Гюльшах. — Смотрите внимательно, — громко произнесла Хюррем, обводя притихшую толпу горящим взглядом. — Смотрите и запоминайте каждое моё слово. Не колеблясь ни секунды, она поднесла край золочёной пиалы к губам и сделала уверенный глоток. Пронзительный визг Гюльшах разорвал вязкую тишину покоев. Две молоденькие рабыни позади глухо осели на ковёр, лишившись чувств от пережитого шока. Но госпожа продолжала стоять — с идеально прямой спиной, гордо вскинутым подбородком и маленькой, кроваво-красной каплей вишнёвого шербета, застывшей на нижней губе. — Концентрация яда ничтожно мала, — произнесла она. Её голос звенел сталью, отражаясь от расписных стен. — Тот трус, что вознамерился отправить меня на тот свет, оказался дилетантом. А возможно, его целью и не было убийство. Быть может, этот жалкий червь желал лишь насладиться моим испугом, проверить, дрогнет ли моя воля. Она испытующе вглядывалась в перекошенные от паники лица прислуги. Кто из них стал невольным орудием? Эта юная девчонка, чьи зубы выбивают мелкую дробь? Или та зрелая женщина, что упорно прячет глаза, уставившись в пол? А может, отравитель сейчас мирно спит в своих покоях, упиваясь чувством собственного превосходства? — Передайте каждому обитателю этого дворца, — продолжила Хюррем, с громким стуком опуская пустую чашу на серебряный поднос. — Я не содрогнусь! Ни перед ядом в еде, ни перед подмётными письмами, ни перед теми ничтожествами, что плетут свои интриги! Всякий, кто посмеет хотя бы в мыслях причинить мне вред, будет предан мучительной смерти. Я не стану прятаться. Я казню виновного при ярком свете полуденного солнца, на главной площади, чтобы предсмертные хрипы предателя стали уроком для всех! Коротким взмахом руки она приказала всем убраться вон. Толпа рабынь хлынула в коридор, давя друг друга, словно стая вспугнутых хищником птиц. Как только тяжёлые створки дверей сомкнулись, отрезая её от внешнего мира, маска непроницаемого величия мгновенно спала с лица госпожи. Хюррем, обессилев, опустилась на груду подушек. Её тело сотрясала неконтролируемая крупная дрожь, зубы выбивали лихорадочный ритм — реакция организма на чудовищное нервное перенапряжение и смертельный риск. Яд действительно оказался слаб, её расчёты оправдались, но он всё же проник в кровь. Она уже отчётливо ощущала тревожные симптомы: нарастающее жжение в гортани, болезненную сухость на языке и лёгкое головокружение. Театральный, безрассудный жест. Но в этой беспощадной борьбе за власть нельзя было действовать иначе. Проявить слабость означало подписать себе смертный приговор. Теперь ей оставалось лишь одно: терпеть и ждать. Ждать, не усугубится ли действие токсина к утру. Наблюдать за тем, кто осмелится принести ей завтрак. И, что самое важное, — ждать реакции Великого визиря. Потому что Ибрагим-паша непременно узнает о произошедшем инциденте и то, как именно он воспримет весть о её добровольном прикосновении к отраве, раскроет перед ней карты противника яснее любых изощрённых допросов.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Дворец Ибрагима-паши. Поздняя ночь. Срочное известие доставил всё тот же Кемаль-эфенди. На этот раз писарь пренебрёг всеми мыслимыми правилами конспирации и осторожности, ворвавшись в личные покои визиря посреди ночи, словно за ним гнались своры адских гончих. Он хватал ртом воздух, по его бледному лицу градом катился холодный пот, а слова вырывались бессвязным потоком, лишённым всякого почтения. — Мой господин! Беда… там, во дворце… в гареме! На Хюррем-султан совершено покушение! В её шербет подмешали отраву! Она разгадала замысел, но… она выпила его! На глазах у всей прислуги осушила чашу до дна, заявив, что никому не удастся её запугать! Ибрагим, до этой секунды расслабленно полулежавший на бархатной софе с раскрытым томом трудов Аристотеля, замер. Тяжёлая книга в кожаном переплёте выскользнула из его рук и с грохотом рухнула на ковёр, безжалостно сминая бесценные страницы, но паша даже не обратил на это внимания. — Что ты несёшь? — его голос прозвучал надтреснуто. — Как это — выпила? В своём ли она уме? Она… жива? — Хвала Всевышнему, жива, господин! Судя по всему, концентрация зелья оказалась недостаточной для мгновенной смерти… Великий визирь медленно, словно глубокий старик, поднялся на ноги. В тусклом свете канделябров выражение его лица исказилось. Тщательно выстроенная картина мира только что разлетелась вдребезги, а из-под обломков вырвалось нечто неконтролируемое. Оцепенение. Всепоглощающее оцепенение, будто сама вечность на миг сомкнула над ней свои ледяные воды. Прозрение, саднящее, как открытая рана: её могли убить. И совершил это не он. Не его изощрённый план; не его рука, сильная и властная, разящая недругов. Нет, какая-то безликая, ничтожная сила, не имеющая ни имени, ни права даже находиться в тени их величия, посмела грубо и бездарно вторгнуться в их утончённое, почти священное противостояние. Словно неуклюжий слуга, опрокинувший драгоценный сосуд с благовониями, эта чужая воля грозила разрушить всё, обратив в прах сложнейший узор их взаимной, выстраданной ненависти. — Имя, — отрывисто, едва шевеля побелевшими губами, процедил он. — Кто посмел это сделать? — Пока неизвестно, мой господин. Хюррем-султан не стала устраивать дознание, она лишь… — Найти! — внезапно рявкнул Ибрагим, с такой силой обрушив кулак на стол, что тяжёлая бронзовая чернильница подпрыгнула и опрокинулась, заливая чернилами важные документы. — Выяснить немедленно! Допросить каждого повара, каждого евнуха, кто пересекал порог гарема за минувшие сутки! Я требую имя этого выродка! Кемаль-эфенди в ужасе попятился к дверям. За долгие годы безупречной службы он ни разу не видел Великого визиря в состоянии подобной, неконтролируемой ярости, граничащей с помешательством. — С-слушаюсь, мой господин… Землю носом изрою, но найду… Когда перепуганный писарь скрылся за дверью, Ибрагим никак не мог остановить тяжёлое, хриплое дыхание. В тот момент ему казалось, что он чудом выжил в кровопролитной битве. Мысли в его голове путались, сталкиваясь друг с другом. По всем законам логики и здравого смысла, он должен был сейчас ликовать. Если бы смертельный яд сделал своё дело, его главная политическая проблема, кость в горле, исчезла бы без малейшего следа. Чужими руками, без малейшего риска для него самого. Идеальный исход. Великий визирь прикрыл глаза, совершенно отчаявшись. Неужели, его лишили права на собственный гнев? Изыскал Всевышний из сердца его гордыню, не оставил даже терпкого вкуса торжества? Отчего у него отняли заслуженную бурю, и оставили в его душе бессмысленную тишь? Будто перед смертью, в его голове пронеслись тысячи ярких вспышек, череда обжигающих видений: вот Хюррем заливисто смеётся — и всё равно, что смех её фальшив. А сейчас, эта непокорная, упрямая госпожа, провожает его взглядом, а он — Повелитель армий, второй человек в Великой Империи — точно провинившийся юноша, украдкой ловит блеск её голубоватых глаз. Смерть Хюррем-султан не принесла бы ему облегчение. Вовек не принесла бы. «Если бы она погибла сегодня… Если бы её не стало…» Он не смог заставить себя додумать эту мысль до логического конца. Потому что правда, скрывающаяся за этой мыслью, была слишком разрушительной. Он не желал её смерти. Это внезапное озарение обрушилось на него с сокрушительной силой, ударив больнее, чем вести о проигранных сражениях или предательстве близких соратников. Он, Ибрагим-паша из Парги, Великий визирь необъятной Османской империи, обладатель власти, перед которой трепетали короли Европы, ловил себя на мысли, что не хочет гибели дерзкой рыжеволосой женщины, годами уничтожавшей всё, что он с таким трудом возводил. Избавившись от неё, все блестящие победы теряли всякий смысл. — Будь ты проклята, — выдохнул он в обволакивающую темноту кабинета, вцепляясь пальцами в собственные волосы. — Трижды проклята. Огарки свечей в канделябрах жалобно затрещали и погасли один за другим. За высокими окнами дворца, над сонным городом, неумолимо занимался рассвет — второй за эту бесконечно долгую, изматывающую ночь, навсегда изменившую расстановку сил. Где-то в дворцовых покоях Хюррем-султан трепетно прислушивалась к каждому удару собственного сердца — не подступает ли смертельная слабость, не мутится ли рассудок. Где-то в великолепном дворце Ибрагим-паша безостановочно мерил шагами персидские ковры, терзаемый внутренними демонами, с которыми он больше не мог совладать. И где-то совсем рядом, за пределами их обострённого восприятия, некто неизвестный — хладнокровный, жестокий и невидимый — удовлетворённо улыбался, наблюдая за плодами своих трудов.