Hilalin Kırık Yarısı.

Время — лишь иллюзия исцеления, небрежно накинутая поверх незаживающих ран. Прошлое не исчезает бесследно; оно врастает в нас глубокими корнями, безжалостно питаясь нашей кровью, и терпеливо ждёт часа, когда едва уловимый запах горькой полыни или случайный взгляд пробудят его от векового сна.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Крымское ханство, невольничий рынок Кафы. 1520 год. Серебристая пыль клубилась над главной площадью, где вершились человеческие судьбы. Белёсая и едкая, смешанная с кристаллами морской соли, она приносилась порывистым ветром с пересохших лиманов, оседая на грубой ткани одежд, забиваясь в трещины пересохших губ и покрывая ресницы собравшихся, отчего все присутствующие казались ожившими мертвецами, бредущими сквозь марево зноя. Ибрагим, в ту пору ещё не всесильный паша, а лишь доверенный слуга и хранитель покоев шехзаде Сулеймана, неспешно продвигался между рядами живого товара, плохо скрывая брезгливость. Его эстетическое чувство было воспитано в безупречной чистоте дворцовых интерьеров и гармонии античной поэзии. По его пятам, стараясь не отставать в царящей сутолоке, следовали двое писарей с чернильницами на поясах и хмурый начальник дворцовой стражи, чьей обязанностью было скрупулезно заносить каждую совершённую покупку в объёмную расходную книгу. Очередную партию невольниц пригнали накануне вечером, измотав долгим путешествием через бескрайние степи Дикого поля. Людской поток был невероятно пёстрый и одновременно трагичный в своей безысходности: славянки, черкешенки, татарки, несколько молдаванок, выхваченных из привычной жизни и брошенных в жернова чужой империи. Все они были молоды, некоторые едва перешагнули порог детства, и абсолютно все думали о том, сколько ещё дней дарует им Всевышний. Миссия Ибрагима носила характер практически государственной важности, поскольку он отбирал девушек для гарема шехзаде Сулеймана в Манисе. Повелитель Селим Явуз, чьё имя до сих пор заставляло содрогаться правителей соседних держав, прислал недвусмысленный наказ: будущий Падишах огромной империи должен быть окружён исключительной красотой, подчёркивающей его величие. Самый ценный «товар» предусмотрительно расположили в дальнем секторе рынка, надёжно отгороженном от праздных зевак и мелких торговцев. Девушек вывели под просторный холщовый навес, чтобы горячее южное солнце не повредило белизну их кожи, и теперь они томились в ожидании неминуемой участи: кто-то погрузился в спасительную апатию, кто-то бесшумно ронял слёзы, а кто-то, вопреки всему, упрямо вздёргивал подбородок, отказываясь сдаваться. Ибрагим двигался вдоль выстроенного ряда, рассматривая лица и изгибы невольниц. Ему требовалась не просто пустая внешняя привлекательность, которой в гареме всегда было в избытке. Он искал внутренний стержень, искру интеллекта и неуловимое притяжение, что способно удержать внимание искушённого наследника престола. Излишне безвольная наложница непременно наскучила бы Сулейману уже к исходу первого месяца, тогда как не в меру строптивая, неразумная фурия, возомнившая себя равной солнцу, рисковала сложить голову, не продержавшись и недели. Нет, требовался шедевр, достойный кисти всесильного Творца: бушующее пламя, искусно замаскированное под покорность, и невероятная полнота ума, надёжно спрятанная за обворожительной улыбкой. Он едва не миновал её, скользнув равнодушным взглядом по сгорбленным фигурам. Девушка с волосами цвета меди — столь чуждого этому морю смолистых кос — стояла предпоследней в шеренге. В разительном отличии от своих спутниц по несчастью, она, казалось, даже не старалась скрыть заплаканное лицо ладонями, не опускала ресниц, ища спасения в тряпице, напрочь испорченной грязью — подобие пола. Она смотрела прямо перед собой, и в застывшей неподвижности этого взгляда крылся не был наивный бунт отрочества или взбалмошная дерзость, а испепелённый дотла взор существа, чей мир обратился в руины, похоронив под обломками всё, что составляло смысл существования, — и оттого грядущее утратило над нею всякую власть. Её Вселенная уже рухнула, погребя под обломками всё самое дорогое. Спутанные и пропылённые пряди падали на лицо, грубое платье было безжалостно разорвано на левом плече, а на бледной скуле явственно проступал багрово-сизый подтёк — несомненное свидетельство безуспешной попытки побега. Однако, даже сквозь слой дорожной грязи, физического истощения и следов побоев проступала удивительная внутренняя сила, заставившая Ибрагима резко остановиться. — Как тебя зовут? — осведомился он на чистом турецком, внимательно изучая её профиль. Пленница не удостоила его ответом, даже не шелохнувшись при звуке чужой речи. — Она не понимает ни слова, многоуважаемый господин, — мгновенно засуетился подоспевший работорговец, тучный мужчина с лоснящимся от пота широким лицом, источающий запах прогорклого жира и лука. — Совершенно дикая тварь. Пригнали откуда-то из-под Рогатина, как мне передали перекупщики. Дочь их местного священнослужителя. Лопочет исключительно на своём варварском наречии. — Дочь священнослужителя? — губы Ибрагима тронула едва заметная усмешка. — Стало быть, воспитана в христианской вере. — Истинно так, господин. Зато девка молодая, кровь с молоком, здоровье отменное, все зубы на месте, — с этими словами торговец грубо схватил невольницу за подбородок, намереваясь продемонстрировать её челюсти. Девушка резко дёрнулась, пытаясь вырваться из захвата, но не проронила ни единого стона. — Сами извольте видеть! Сущая дикая кобылица. Такая нарожает Вашему господину самых крепких сыновей. — Немедленно убери от неё свои грязные руки, — ледяным тоном отчеканил Ибрагим. Работорговец поспешно отшатнулся, словно обжёгшись, бормоча извинения. Хранитель покоев сделал плавный шаг вперёд, сокращая дистанцию. Девушка, тяжело дыша, наконец перевела на него осмысленный взгляд, и только сейчас он смог разглядеть их поразительный цвет — глубокий, насыщенно-голубой, в точности повторяющий оттенки неспокойных вод в преддверии шторма. О чём помышляло это создание? Надеялась на пощаду? Молила о спасении? Нет… Девушка давала обещание. Стоя в цепях, смахивая надоедливую пыль, размазывая кровь, она обещала отыскать справедливость. Возмездие. — Ты способна понять мою речь? — спросил он значительно тише, перейдя с привычного турецкого на греческий, которым в совершенстве овладел в годы своей юности в Парге. Её густые ресницы дрогнули. Уголок искусанной в кровь губы едва заметно напрягся. Она определённо улавливала смысл сказанного, даже если пыталась притвориться немой. Язык эллинов открыл ей отцовский лекарь Лука — сгорбленный годами муж, чужой среди всех и потому особенно близкий одинокой девочке. Со временем, старик заменил ей и наставника, и тень отсутствующих отца и матери, и единственного друга. Сам он греком не был: его родные корни терялись где-то среди пыльных караванных троп и пёстрых наречий Леванта, но в его голове уживались латынь, греческий и ещё несколько языков, звучавших в нём подобно многоголосому эху прожитых жизней. Этот седобородый затворник, рассказывал ей о Гиппократе и Галене на языке трагедий и философов, позволяя девочке запоминать обрывки фраз. Так, среди разбора трактатов и зашивания рваных страниц, были заложены азы, что превратили её из безвестной пленницы в женщину, способную говорить с сильными мира сего на нескольких языках. — Я не причиню тебе вреда, — Ибрагим позволил себе лёгкую, снисходительную полуулыбку. Напряжённое лицо девушки по-прежнему не выражало ни праведного гнева, ни малейшего интереса. — Назови своё имя, — настойчиво повторил он. — Имя, данное тебе при крещении. Она хранила молчание невыносимо долго. Настолько долго, что стоявший поодаль торговец начал нервно переминаться с ноги на ногу, опасаясь, что выгодная сделка сорвётся из-за упрямства девки. А затем она разомкнула губы, ответила по-гречески. Акцент резал слух, а пересохшие от жажды уста и вовсе искажали слова, но смысл был ясен: — Александра. Моё имя Александра. Ибрагим навсегда запечатлел это имя в закоулках своего разума. В тот день он не мог даже предположить, что спустя несколько коротких лет это имя бесследно растворится в воздухе, сгорит дотла в беспощадном огне дворцовой жизни, навсегда уступив место новому, дарованному самим Сулейманом — Хюррем. Радость приносящая. Смеющаяся. В тот момент, стоя посреди пропитанного нечистотами и скорбью невольничьего рынка Кафы, он плавно повернул голову к замершему в ожидании писарю и отдал короткое распоряжение: — Внеси её в списки. Эту мы забираем. Она продолжала неотрывно смотреть на него, и в глубине её сузившихся зрачков отчётливо читался немой приговор, обещающий, что однажды он сполна расплатится за то, что сейчас покупает её жизнь за горсть серебра. Он не сумел до конца расшифровать этот взгляд тогда. Или, возможно, расшифровал, но в силу своей самоуверенности не придал ему должного значения, считая её лишь удачным приобретением для своего господина. Их судьбы впервые пересеклись, намертво связав христианина из Парги и православную дочь священника из Рогатина узлом, который невозможно будет разрубить, не пролив реки крови.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Наши дни. Дворец Топкапы. Личные покои Великого визиря Ибрагима-паши. Ночь после попытки отравления. Сон упорно отказывался приходить. Впрочем, Ибрагим, по правде говоря, и не предпринимал особых попыток погрузиться в забытье. Облачённый в домашний кафтан, он неподвижно сидел у распахнутого настежь окна, вбирая пряный аромат кипарисов, доносимый ночным бризом. Раз за разом Ибрагим-паша прокручивал в сознании события того далёкого дня. Кафа. Всепроникающая пыль. Уродливый синяк на её бледной щеке. Ломаный греческий. Отчего память, столь услужливая и одновременно безжалостная в своём постоянстве, выхватила из небытия именно этот фрагмент их общего прошлого? Отчего капризная летопись души вырвала из забвения именно это мгновение?Причина, вне всяких сомнений, крылась в том, что вчерашний день окатил его волной прежде неведомого трепета за её жизнь. «Если бы отрава сделала своё чёрное дело…» Великий визирь без промедления задушил эту фразу ещё днем, в сутолоке покоев, но сейчас она вновь подступила к горлу. Он оказался неспособен вообразить себе мироздание, из которого она была бы безвозвратно вычеркнута. Ибрагим устало коснулся кончиками пальцев пульсирующих висков. Веки, воспалённые бессонницей, саднило нестерпимо, но он не смел сомкнуть их, дабы не погрузиться во тьму. Ибо, стоило ночи поглотить последний отблеск света, как немедленно выступало оно — видение из минувшего. Не знакомый всем образ и величавая осанка, а хрупкий девичий стан пленницы из Кафы, запечатлевшийся в памяти навсегда. Со скулы её, бледной, точно лепесток магнолии, не сходил багровый след от удара, а в необъятных очах застыли лишь отголоски пережитой муки и непоколебимое достоинство души, не принявшей своего заточения. Та сломленная Александра из Кафы ещё не ведала, что выживет и переродится во властную Хюррем. А он, Ибрагим из Парги, ещё не осознавал, что за несколько монет приобрёл не просто очередную наложницу для своего друга и Повелителя, а купил собственную погибель.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Гарем. Личные покои Хюррем Султан. То же время. Хюррем пребывала в томительном бодрствовании. Подмешанный в шербет яд оказался значительно слабее, чем она предполагала в первые минуты паники; всё обошлось лишь изнуряющим приступом тошноты, невыносимой сухостью в гортани и металлическим привкусом на языке. Приглашённые лекари заверили, что к утру недомогание рассеется без следа. Но Морфей обходил её ложе стороной совершенно по иной причине. Она, как и её непримиримый враг, непрерывно размышляла о Кафе. Но мысли возвращались не к тому унизительному дню торгов. Она погружалась в воспоминания о том, что предшествовало её пленению. Госпожа вспоминала о своём отце, скромном, но глубоко образованном священнослужителе из небольшого, затерянного поселения. Мать покинула этот мир в муках родильной горячки, когда маленькой Александре едва минуло пять лет, оставив её единственной отрадой сурового, но бесконечно любящего родителя. Её детство не знало шумных игр с братьями и сёстрами; её мир состоял из запаха ладана, мерцания восковых свечей и огромного количества тяжёлых фолиантов. Латынь, греческий, польский, старославянский — отец, на пару с лекарем Лукой, с упорством передавал ей всё, чем владел сам. Он формировал её разум, заставляя мыслить широко и свободно, готовя её к жизни, которая в одночасье была растоптана копытами вражеских коней. Она навсегда покинула родные стены, но её уход стал не началом великого пути, а жестоким крушением всего сущего. Стремительный набег крымских татар обрушился на её дом на рассвете, когда церковные колокола только-только созывали прихожан к заутрене. Отец отчаянно пытался укрыть её в сыром подполе под половицами, но его жизнь оборвалась мгновенно — безжалостный удар изогнутой сабли перерубил ему шею. Она собственными глазами видела, сквозь щель в досках, как его голова с глухим стуком упала на утоптанную землю, и эта жуткая, тошнотворная картина навсегда выжглась на подкорке её сознания, заменив собой все счастливые воспоминания детства. Затем последовала изматывающая дорога в Кафу, где царили лишь нестерпимый голод, сводящая с ума жажда и грубые, шершавые руки перекупщиков, бесцеремонно ощупывавших её тело, словно тушу жертвенного животного на ярмарке. А затем появился он. Высокий, с проницательным взором и властными интонациями в голосе. Ибрагим. В ту пору он ещё не носил титул Великого визиря, но уже тогда в каждом его жесте, в каждом повороте головы сквозила уверенность человека, привыкшего повелевать судьбами. Он смотрел на неё не как на кусок мяса, что выгодно отличало его от остального сброда на рынке. Он изучал её вдумчиво, оценивая её потенциал, анализируя её скрытые возможности и пытаясь понять, какую пользу она сможет принести его амбициозным планам. Она назвала ему своё христианское имя, прекрасно осознавая, что произносит его в последний раз в своей земной жизни. Спустя несколько месяцев, пройдя обучение в Манисе, она получит новое имя и похоронит Александру глубоко в недрах своей искалеченной души, воздав ей последние почести, как хоронят самого дорогого, но безвозвратно ушедшего человека. Ибрагим не был её физическим палачом, чьи руки обагрены кровью её семьи. Эту роль исполнили безымянные кочевники. Но именно он стал для неё живым, осязаемым символом её окончательной и бесповоротной потери свободы. Человеком, который хладнокровно оценил её скорбь, отмерил необходимое количество золотых монет и навсегда вычеркнул её из числа свободных людей, сделав собственностью династии Османов. Именно поэтому она поклялась себе, что однажды он расплатится за эту сделку своей собственной жизнью и властью. Но сейчас, Хюррем не могла избавиться от наваждения: она вспоминала, как он посмотрел на неё сегодня днём. В полумраке длинного коридора, когда весть об отравлении Блистательной Хасеки уже успела облететь все закоулки дворца, он стремительно шёл ей навстречу, направляясь в султанские покои, и на одно краткое мгновение их взгляды пересеклись. Он смотрел на неё, будучи наполненным до краёв тревогой. Эта тревога не имела ничего общего с тревогой государственного мужа за душевное равновесие падишаха. Даже опасением за стабильность в гареме это было не назвать. Ибрагим-паша действительно, искренне за неё волновался. Хоть и старался это скрыть. «Он всерьёз боится, что я покину этот мир. Но в чём кроется причина? Я — его главная угроза. Моя физическая смерть должна стать венцом его безопасности». Здравого ответа не находилось. Её окружал лишь непроглядный сумрак за резными окнами да глухое биение пульса.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Утро. Второй двор дворца Топкапы. Их столкновение выглядело случайным, хотя оба прекрасно понимали, что понятие случайности в стенах этого дворца — не более чем иллюзия, скрывающая закономерность. Хюррем, будучи в приподнятом настроении, направлялась в сторону султанского хамама в сопровождении двух покорных служанок; после бессонной, полной тревожных мыслей ночи ей жизненно необходимо было смыть с кожи липкий пот и окончательно очистить организм от остатков яда. Ибрагим-паша, в свою очередь, спешил в зал заседаний — здоровье Падишаха оставляло желать лучшего, Сулейман делегировал визирю огромную часть своих полномочий, и государственных забот накопилось столько, что их с лихвой хватило бы на десяток опытных сановников. Узкая архитектура коридора, соединяющей женскую половину с административной частью Второго двора, совершенно не предполагала возможности незаметно разминуться или выбрать обходной маршрут. Они встретились ровно посередине пути, остановившись друг напротив друга. — Хюррем-султан, — Ибрагим склонил голову первым, строго следуя приличиям. — Паша, — Хюррем ответила сдержанным, едва заметным кивком, не сводя с него внимательных глаз. Следовавшие за ней рабыни мгновенно замерли, опустив глаза в пол и стараясь слиться с расписными изразцами стен. Они к этому привыкли: как только госпожа встречает Великого визиря, непременно последуют разного рода словесные выпады. Но повисшее сейчас молчание заставило их насторожиться, исподволь, украдкой поднимать глаза. — До меня дошли известия о вчерашнем вопиющем происшествии, — наконец нарушил тишину Великий визирь. Его голос звучал приглушённо, словно он с трудом подбирал слова. — Я испытываю искреннее облегчение от того, что Вашему здоровью больше ничто не угрожает. — Искреннее облегчение? — Хюррем насмешливо изогнула тонкую бровь, пытаясь вернуть разговор в привычное русло конфронтации. — Поразительное признание. А я пребывала в полной уверенности, что Вы неустанно возносите молитвы Всевышнему о моей скорейшей кончине. Ибрагим проигнорировал её колкость, не позволив вовлечь себя в привычную перепалку. Вместо этого он сделал плавный, но решительный шаг вперёд, сокращая разделявшее их расстояние. Служанки испуганно переглянулись — подобное поведение сановника в присутствии законной жены Султана грубейшим образом нарушало все мыслимые границы дозволенного. — Кому хватило дерзости совершить подобное? — спросил он едва слышным шёпотом, предназначенным исключительно для её ушей. — У Вас имеются обоснованные подозрения на чей-либо счёт? Хюррем неотрывно смотрела в его лицо, пытаясь разгадать истинные мотивы этого допроса. Руководила ли им подлинная тревога? Или это очередная изощрённая уловка, хитроумно расставленная ловушка, призванная выведать её планы? Она настолько сроднилась с мыслью о его абсолютной враждебности, что малейшее отклонение от привычного шаблона вызывало в ней подозрительность и желание защищаться. — Имеются, — ответила она в тон ему, не повышая голоса. — Однако, смею Вас заверить, что это совершенно не Ваша забота, Паша. Я в состоянии самостоятельно разобраться со своими недоброжелателями. — Вы глубоко заблуждаетесь, моя Госпожа, — он смотрел ей прямо в глаза, и в расширенных зрачках визиря она вновь безошибочно распознала беспокойство, которое так поразило её накануне. — Если некая преступная рука осмеливается покушаться на жизнь и здоровье матери наследников престола, это перерастает в проблему государственной безопасности. А защита государства — моя прямая и первейшая обязанность. Хюррем уже набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться резкой отповедью и указать ему на его место, но нужные слова внезапно застряли комом в горле. Он не лгал. Но озвученная им правда не имела ничего общего с политическими интересами или заботой о благополучии династии. — Я непременно отыщу того, кто осмелился подмешать отраву, — продолжил Ибрагим, ещё больше понижая голос. — И я лично сделаю с этим человеком то, на что у Вас никогда не поднялась бы рука. Причина проста: мои руки уже давно по локоть погружены в чужую кровь, в то время как Ваши — всё ещё сохраняют относительную чистоту. И в моих интересах сделать всё возможное, чтобы это положение вещей оставалось неизменным как можно дольше. Он произнёс эти слова о пролитой крови столь буднично, словно рассуждал о чём-то привычном, правильном. И от этого осознанного принятия собственной жестокости Хюррем стало по-настоящему не по себе. — Для чего Вам брать на себя такой тяжкий грех? — требовательно спросила она, не в силах отвести взгляд. — Какая Вам выгода в том, чтобы становиться моим защитником? Ибрагим умолк, погружаясь в неспешное раздумье. Под высокими сводами пустого коридора можно было услышать шум ветра, залетевшего из сада. Где-то в отдалении мерно и печально журчала вода —непрерывно, будто отсчитывала последние мгновения перед наступлением нового дня. — По той простой причине, что Вы — это смысл моего существования в этом дворце, моя личная, нескончаемая война, — наконец произнёс он с предельной откровенностью. — И я не намерен позволить какому-то ничтожному трусу, действующему исподтишка, забрать Вас у Повелителя. Сказав это, Великий визирь почтительно склонился, задержавшись на долю секунды дольше, чем требовалось, развернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в полумраке коридора. … И теперь процесс разрушения будет неотвратимо продолжаться, пока не погребёт под своими обломками весь их привычный мир.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Несколькими часами позже. Зал заседаний Дивана. Очередное собрание высших сановников империи продвигалось с огромным трудом, вязнув в бесконечных прениях. Касым-паша в который раз надрывал голос, горячо доказывая необходимость пересмотра жалованья янычарского корпуса в преддверии возможного похода, Ахмед-паша с пеной у рта настаивал на немедленном увеличении таможенных пошлин на ввозимые венецианские шелка и специи, в то время как Ибрагим слушал их сбивчивые речи лишь вполуха, погружённый в далёкие от государственной казны размышления. Его мысли непрестанно возвращались к словам, что он неосмотрительно сказал Хюррем во время их утренней встречи. Она действительно была его войной. Его самым главным, самым сложным и изнурительным сражением длиною в жизнь. Его единственным по-настоящему достойным оппонентом, чей ум ничуть не уступал его собственному. Если бы её не стало, окружающий мир мгновенно утратил бы все свои краски, сделавшись невыносимо плоским, серым и пресным, как чёрствая лепёшка, в которую забыли добавить соль. Он испытывал к ней жгучую ненависть. Но эта ненависть со временем трансформировалась, став настолько сильной, всепоглощающей и органично вплетённой в саму его сущность, что начала пугающе походить на… любовь? — Достопочтенный Ибрагим-паша! — громкий, раздражённый оклик Касыма грубо вырвал Великого визиря из пучины глубокой задумчивости. — Вы обратили внимание на приведённые мною доводы? — Разумеется, — не моргнув глазом солгал Ибрагим, возвращая на лицо маску надменного спокойствия. — Вопрос об увеличении жалованья янычарам требует тщательного финансового анализа. Я детально рассмотрю Ваше предложение позже. Заседание Совета со скрипом покатилось дальше по наезженной колее, однако, разум Ибрагима по-прежнему блуждал вдали от налогов и армейских нужд. Он пытался собрать крупицы информации о лекаре Луке в единую систему, чьи следы недавно обнаружились в Эдирне. Он размышлял о разбитом зеркальце — зловещем послании, которое Хюррем обнаружила в своих покоях. Великий визирь пытался вычислить того, кто осмелился организовать покушение, оставаясь при этом абсолютно невидимым и неуловимым для разветвлённой сети его осведомителей. И, помимо всего прочего, он не мог перестать думать о том, как вздрогнули её плечи сегодня утром, когда он рассуждал о чистоте помыслов и запачканной кровью совести. Он произнёс эту фразу лишь из желания оградить её от непоправимого шага. Но теперь, равнодушно скользя взглядом по мачтам торговых галер, проплывающих неподалёку, он страстно желал, чтобы её совесть оставалась не запятнанной убийством. И он желал этого вовсе не ради её душевного спасения. Он желал этого исключительно ради самого себя. Ибо, увидеть её переступившей черту, осознать, что она своими руками отняла чью-то жизнь — значило бы увидеть в ней точное, уродливое отражение самого себя. А он отчаянно противился этому. Ему было жизненно необходимо, чтобы она продолжала оставаться недостижимым источником света, который он поклялся уничтожить. Даже если этот свет находился по ту сторону баррикад. Даже если само его существование причиняло визирю невыносимую боль. «Неизбежность», — с горькой усмешкой подумал он, откидываясь на спинку дивана. Это короткое слово постепенно вытесняло из его жизни все остальные смыслы, становясь его личной молитвой.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Поздний вечер. Личная библиотека Хюррем-султан. Госпожа склонилась над стопкой ветхих книг и манускриптов, которые по её срочному требованию были доставлены евнухами из закрытого султанского архива. Старинные фолианты в потрескавшихся кожаных переплётах источали специфический, сухой запах многовековой пыли, пергамента и ушедшего времени. Перед ней были разложены труды Авиценны, переводы Галена и трактаты Диоскорида. Все они касались одной специфической области медицины — подробного описания симптоматики ядов и способов их нейтрализации. Слева от неё, почтительно сложив руки на животе, застыл её личный доверенный лекарь — мудрый, седобородый Мурад-эфенди, чья преданность династии была проверена десятилетиями службы ещё при покойной Валиде Хафсе-султан. Старец терпеливо ожидал, пока госпожа закончит чтение. — Ты лично исследовал остатки шербета, — Хюррем заговорила ровным, лишённым эмоций голосом, даже не подняв глаз от плотно исписанной арабской вязью страницы. — Каково твоё окончательное заключение? — Это был яд высшей степени очистки, моя госпожа, — бесстрастно, но с глубоким уважением ответил опытный лекарь. — Однако, пропорция была рассчитана крайне необычно. Доза, добавленная в напиток, ни при каких обстоятельствах не могла стать причиной летального исхода. Скорее это было… своеобразное предупреждение. Демонстрация намерений. — Предупреждение? — Хюррем наконец оторвалась от текста и медленно подняла бровь, сверля старика цепким взглядом. — И от чего же, скажи на милость, меня пытались столь изысканно предостеречь? — Боюсь, мне неведомы мотивы этих людей, госпожа. Но я могу с уверенностью утверждать одно: тот, кто смешивал эту отраву, в совершенстве владел лекарским искусством. Яда было ровно столько, чтобы вызвать сильнейшее недомогание, сымитировать симптомы смертельного отравления, но не допустить остановки сердца. Для проведения подобного расчёта требуются академические знания. Простой кухонный слуга или наложница из гарема не справились бы с такой тонкой задачей, они неизбежно ошиблись бы в пропорциях. Хюррем глубоко задумалась, постукивая тонкими пальцами по краю стола. Эта информация кардинально меняла дело и существенно сужала круг возможных подозреваемых. Неизвестный отравитель — отнюдь не дилетант, движимый слепой местью или ревностью. Злоумышленник — это высокообразованный человек, обладающий обширными медицинскими познаниями. Либо же это влиятельная фигура, имеющая беспрепятственный доступ к услугам такого специалиста. — Смею добавить, есть ещё одна немаловажная деталь, — Мурад-эфенди неуверенно замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Моя госпожа, окажите милость и позвольте задать один вопрос… Приходилось ли Вам когда-либо бывать в бывшей столице, в Эдирне? До того момента, как судьба привела Вас во дворец Топкапы? Вопрос прозвучал настолько неожиданно и неуместно, что Хюррем непонимающе нахмурилась, откладывая в сторону калам. — Нет. Сразу же после того, как меня выкупили на рынке Кафы, меня в составе каравана переправили прямо в Манису. К чему этот странный допрос, Мурад-эфенди? — Прошу простить мою дерзость, просто… — лекарь вновь замялся, подбирая наиболее безопасные формулировки. — Специфические ядовитые травы, вытяжка из которых была использована для усиления действия отравы в Вашем напитке, произрастают исключительно в одном-единственном регионе империи — на каменистых склонах холмов, окружающих Эдирне. Их традиционно собирают и используют в знаменитой лечебнице Селимие для приготовления сложных анестезирующих составов. Это невероятно редкий, специфический ингредиент. Тот, кто решился на отравление, должен был не только знать о свойствах этого растения, но и иметь возможность получить его оттуда. Эдирне. Известная на всю империю лечебница Селимие. И пропавший лекарь Лука, чья тень не давала ей покоя. Разрозненные фрагменты сложной головоломки начали стремительно складываться воедино, но вырисовывающаяся картина казалась абсурдной. Если несчастный Лука действительно лишился рассудка, как утверждали донесения, он физически не смог бы спланировать и осуществить столь филигранную передачу отравленного шербета прямо в её покои. Значит, действовал кто-то другой? Некто могущественный, кто прекрасно осведомлён о существовании Луки? Тот, кто намеренно использовал ингредиенты из Эдирне, чтобы Хюррем безошибочно провела параллель и испытала ужас от понимания того, что её прошлое раскрыто? — Я услышала достаточно. Ты можешь идти, Мурад-эфенди. Благодарю за службу, — она плавным жестом руки отпустила лекаря, оставшись в абсолютном одиночестве. Толстые восковые свечи в высоких серебряных шандалах медленно догорали, роняя густые капли на стол. Хюррем невидящим взглядом смотрела на раскрытый трактат с подробными классификациями смертельных токсинов и напряжённо размышляла: неизвестный противник затеял с ней борьбу. Этот враг невообразимо умён, расчётлив и обладает дьявольским терпением. Он досконально изучил её уязвимые места; он осведомлён о её прошлом в Кафе, он знает тайну лекаря Луки, и, без сомнения, он видит насквозь её сложнейшие взаимоотношения с Ибрагимом-пашой. И самое главное — этот загадочный враг совершенно не желает её физического устранения. Его главная цель — загнать её в угол, парализовать её волю, заставить её ежедневно ожидать удара в спину, превратив её жизнь в непрекращающуюся пытку паранойей. «Ти-ши-на». Она беззвучно прошептала это слово пересохшими губами, и оно мгновенно растворилось в огромном пространстве, исчезнув так же бесследно, как смертоносный порошок в её сладком напитке. Кто-то могущественный жаждал стереть сам звук её голоса, вжать его обратно в гортань. Но от какой истины они так отчаянно пытались её отлучить? Какое неосторожное слово, сорвавшееся с губ в урагане дворцовых баталий, или действие, уже бросившее тень на настоящее, могло породить ответ, столь извращённо-изящный в своей театральности? Её прошлое было прозрачно — смешно и глупо им угрожать, ибо, утаивать было нечего. Пока что разум тонул в тумане догадок. И всё же, Хюррем знала наверняка: эпоха бесплотных намёков истлела. Невидимый враг, утомлённый игрой в незримость, уже натягивает личину, чтобы явить миру свой оскал. И значит, настал её час — доказать, что ни хитроумные яды, ни страх перед призраками минувшего не властны растопить ту волю, что служит ей сердцем.