Hilalin Kırık Yarısı.

Путь измеряется не вёрстами, оставленными позади, а тем, как далеко человек способен уйти от самого себя, прежде чем чужая земля напомнит ему о его истинной сути.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Тракт на Кафу. День первый. Раннее утро в Эдирне дышало зябкой сыростью, когда их небольшой отряд неспешно миновал городские ворота. Густой молочный туман ещё цеплялся за каменные своды и черепичные крыши, скрывая истинные масштабы мира вокруг. В этом путешествии, что стало скорее дурной привычкой, вновь отсутствовала всякая роскошь, торжественным процессиям или золочёным паланкинам места не было и вовсе. Взяли самый необходимый минимум: перемётные сумки, фляги с пресной водой да выносливых скакунов. В дорогу отправились: Сам Ибрагим, закутанная по самые глаза в плотный шерстяной плащ Хюррем, двое слуг-албанцев, чья преданность не вызывала сомнений, и тройка надёжных всадников личной охраны. Первое, что невольно приковало к себе внимание паши, когда они выехали на открытый тракт — это уверенная осанка его спутницы. Во дворце Хюррем-султан передвигалась исключительно в закрытых каретах, спрятанная от посторонних глаз за плотными занавесками, и Ибрагим, как и большинство обитателей дворца, привык считать её изнеженной птицей, не приспособленной к суровым тяготам долгой дороги. Однако, сейчас она держалась в седле уверенно, выпрямив спину и сжимая поводья, словно выросла посреди бескрайних степей, а не в тихой деревне. — Вы на удивление уверенно держитесь в седле, — заметил он, когда силуэты Эдирне окончательно растворились за пологими холмами, уступая место бесконечным просторам Румелии. — Неужели Вы полагали, что я лишусь чувств от одного вида лошади? — она даже не повернула головы, продолжая смотреть вперёд, туда, где зарождался рассвет. — Я выросла в краях, где женщины с малых лет умеют управлять скакунами не хуже прославленных воинов. Впрочем, Вам, привыкшему к гаремным неженкам, падающим ниц от дуновения ветра, едва ли дано это понять. — Я не привык к гаремным неженкам, Госпожа, — сухо отозвался Ибрагим, чувствуя, как внутри закипает привычное раздражение. — Вся моя жизнь — это военные лагеря и армия. — Вот как? Стало быть, теперь я заменяю Вам целую армию? — насмешливо поинтересовалась она. — Скорее, Вы заменяете мне непрекращающуюся головную боль. Что, если разобраться, почти одно и то же. Хюррем лишь едва заметно усмехнулась одними уголками губ и чуть пришпорила гнедого жеребца, вырываясь на полкорпуса вперёд. Ближе к полудню зной заставил их сделать привал у полуразрушенного каменного колодца. Слуги сноровисто расстелили потёртый ковер в прохладной тени раскидистой чинары, разложив на медный поднос скромную трапезу: пресные лепёшки, вяленое мясо и солёный овечий сыр. Сбросив тяжёлый дорожный плащ, Хюррем осталась в простом платье, лишённом всяких украшений, кроме одного. — Не слишком ли безрассудно было брать в дорогу эту вещь? — спросил Ибрагим, кивнув на крупный рубин, кровавой каплей горевший на её изящном пальце. — Он привлекает лишнее внимание. — Это дар Повелителя, — она бессознательно коснулась огранённого камня, словно ища в нём опору. — Я не расстаюсь с ним ни при каких обстоятельствах. — Даже отходя ко сну? Этот вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел взвесить последствия. Паша внутренне содрогнулся от собственной оплошности, но было уже поздно. Хюррем медленно подняла бровь, и в её глазах мелькнуло любопытство. — Неужели Вас столь живо интересует то, в чём я сплю? — Меня заботит исключительно Ваша безопасность, — он резко отвёл взгляд, устремив его на бескрайнюю линию горизонта. — И ничего сверх того. — Разумеется. Я так и подумала. Отдых был недолгим. Солнце безжалостно палило, когда они вновь двинулись в путь по каменистому тракту. На крутом подъёме лошадь Хюррем неожиданно оступилась, копыто скользнуло по осыпи, и животное с испуганным ржанием встало на дыбы. Госпожа вскрикнула, теряя равновесие и заваливаясь набок. Ибрагим среагировал быстрее, чем охрана успела потянуться к поводьям: мощным рывком он подался вперёд, одной рукой перехватывая храпящего коня, а другой — крепко удерживая Хюррем за талию, не давая ей сорваться вниз. Их лица оказались непозволительно близко. На мгновение время будто застыло; стих даже шелест сухой травы, а сопровождающие тактично отвели взгляды в сторону. — Можете отпустить, я уже держу равновесие, — твёрдо произнесла Хюррем. На её бледных щеках проступил едва заметный румянец. Он разжал пальцы подчёркнуто медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление. Ткань её платья выскользнула из его ладони, оставив после себя призрачное ощущение тепла. — Будьте добры впредь смотреть под копыта Вашей лошади, а не выискивать знамения в облаках. — А Вам впредь советую не хватать меня с такой силой, будто я являюсь Вашей личной собственностью, Ибрагим-паша. — Будь Вы моей собственностью, Вы бы уже давно шли пешком в обозе, а не восседали в седле. Услышав это, она рассмеялась — искренне, без привычной жеманности, немного хрипло. И от этого внезапного приступа веселья в груди Ибрагима что-то болезненно сжалось.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Полночь. Где-то на Корабле. Ночь накрыла морские воды быстро. Небольшое судно — двухмачтовая щебека с узким корпусом мерно покачивалось на волнах, держа курс к едва различимым впереди огням Кафы. Ветер был попутным, но капризным: он то рвал косые паруса, то затихал до шёпота, оставляя судно во власти ленивой зыби. Хюррем стояла на кормовой надстройке, вцепившись тонкими пальцами в резные перила. Дерево было влажным от соли, и холод проникал сквозь шёлк перчаток. Она смотрела вниз, туда, где тёмная вода расступалась перед форштевнем, образуя пенные усы, светящиеся в скупом лунном свете. Глубина манила и пугала одновременно. «Там, на дне, покоятся тысячи таких, как я, — пронеслось у неё в голове. — Тех, кто не выдержал этого пути. Кого везли в трюмах, как скот, и кому море стало последней колыбелью. Я могла быть среди них. Но я — здесь, наверху, и мои ноги стоят на палубе корабля». Скрип снастей сопровождал её мысли. Запах сырого дерева, просмоленных канатов и йодистой воды смешивался с ароматом гвоздичного масла, которым были надушены её волосы. Контраст был таким острым, что вызывал тошноту — или, быть может, то была обычная морская болезнь. Ибрагим поднялся на корму, ступая почти бесшумно, но Хюррем уловила его приближение по лёгкому колебанию досок. Он не стал подходить вплотную, лишь облокотился на фальшборт чуть поодаль, поправив соболиный воротник ферязи. Ночной ветер трепал его тёмные кудри, которые в этом скудном свете отливали серебром. — Знаете, Хюррем, — заговорил он, глядя не на неё, а на бескрайнюю тёмную равнину моря, — когда меня везли из Парги в Стамбул, я стоял на точно такой же палубе. Всё смотрел на звёзды и пытался угадать, какая из них светит над моим домом. Глупый был. Ни одна звезда не светит над домом, которого у тебя больше нет. Хюррем медленно повернула голову. Ночные тени легли на её лицо резкими мазками, скрывая выражение глаз. — А теперь у Вас есть дом? — спросила она. — Личный дворец, покои в Топкапы, летние пастбища в Румелии… Это дом? Ибрагим невесело усмехнулся, и пар от его дыхания смешался с солёной моросью. — Клетки, Хюррем. Красивые, просторные, но клетки. Нам выпала странная судьба: мы оба стали пленниками, которые носят ключи от своих темниц на поясе и делают вид, что они — хозяева. Только море напоминает мне, что когда-то я мог идти куда хочу. Впрочем… море лжёт не хуже нас. Оно такое же несвободное — запертое берегами, как мы — стенами дворца. Она отвернулась к волнам, чувствуя, как внутри что-то неприятно сжимается от его слов. Он был прав, и от этого становилось горько. Она приехала сюда, чтобы найти своё начало, но чем ближе становилась Кафа, тем яснее она понимала: никакого начала уже не существует. Оно рассыпалось в прах, как рассыпаются в руках старые письмена, которые некому прочесть. — Верите ли Вы в предопределение, Ибрагим? — внезапно спросила она, сменив тон на почти отстранённый, философский. — В то, что все наши пути начертаны на скрижалях ещё до того, как души наши были посланы в тела? Великий визирь надолго замолчал. В тишине слышался лишь плеск волн о борт да далёкий окрик вахтенного, заметившего огни порта. — Я верю, что Аллах дал нам разум, чтобы мы сами писали эти скрижали, — наконец ответил он. — Но иногда мне кажется, что чернила для этих письмен нам не принадлежат. Их приносит ветер, как этот, с берегов Кафы. И сейчас мы плывём туда, чтобы прочесть то, что написано о Вас. Или чтобы стереть это навсегда. Он наконец повернулся к ней, и в лунном свете его лицо показалось ей почти чужим — лицо человека, который тоже боится того, что может найти. Не в Кафе — а в себе самом. Корабль мягко качнулся, заходя в спокойные воды бухты. Впереди вырастали каменные башни генуэзской крепости, у подножия которых мерцали сотни огней — факелов, ламп, жаровен. Кафа не спала. Она ждала своих гостей, как ждала их десятки лет назад: равнодушно, сыто, зная, что рано или поздно каждый корабль причалит к её пристани. Хюррем глубоко вдохнула солёный воздух и выпрямилась. Сомнения упали с её души, будто тяжёлый камень. — Мы сделаем и то, и другое, — произнесла она твёрдо. — Прочтём и сотрём. Так, чтобы даже у ветра не осталось памяти. Ибрагим склонил голову, выражая искреннее уважение. Корабль скользнул в гавань, увлекаемый молчаливыми гребцами, и тени башен накрыли палубу, отрезав путешественников от света звёзд.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Постоялый двор «Медный кувшин». Сумерки. Дорожная пыль густым слоем покрывала их одежды, когда на фоне гаснущего неба обрисовались контуры бедного караван-сарая. Тучный хозяин — кажется, вновь греческого происхождения, суетливо вытирая руки о несвежий передник, лишь виновато развёл руками: — Комнаты имеются, почтенный господин. Однако, пригодная для ночлега лишь одна, в остальных после недавней бури протекла крыша. Могу предложить место у очага в общей зале, но там гуляют сквозняки, госпоже будет неуютно. — Мы остановимся в одной комнате, — не терпящим возражений тоном произнесла Хюррем, опередив возмущённый вздох Ибрагима. — Я и мой… супруг. Слово «супруг» далось ей с лёгкой, едва уловимой заминкой, на которую грек не обратил ни малейшего внимания, рассыпаясь в благодарностях. Ибрагим же застыл каменным изваянием. — К чему был этот спектакль? — процедил он сквозь зубы, когда скрипучая дверь отделила их от шумного коридора. — Так мы избежим ненужного любопытства. Торговец с женой едут по своим делам — что может быть зауряднее и скучнее для сплетен? — Мы не связаны узами брака. — Неужели Вы заметили? — она устало опустилась на жёсткий табурет. — Оставьте свои тревоги, Паша. — Хюррем насмешливо вздёрнула подбородок. Ваша честь в безопасности. Проведем ночь под одной крышей — велика ли беда? Мы ведь теперь делаем одно дело, пусть и по принуждению. Помещение оказалось крошечным, пропахшим табачным дымом и сушёными травами, но вполне сносным. Большую часть пространства занимало широкое ложе, застеленное грубым невыбеленным полотном. У небольшого окна, за которым стремительно чернела степь, примостился колченогий стол с тускло мерцающим светильником. Слуги бесшумно внесли поднос с поздней трапезой и так же бесшумно удалились, плотно притворив за собой дверь. — Приступайте к ужину, — нарушил молчание Ибрагим, отходя к окну. — Завтрашний день обещает быть изматывающим. — А как же Вы? — Я не голоден. — Вы не притрагивались к пище с самого Эдирне. — Вы так пристально следите за каждым моим шагом? — Не менее пристально, чем Вы следите за моими, — она решительно придвинула к нему деревянную тарелку с исходящим паром мясом. — Ешьте, Ибрагим. Без сил Вы не сможете защитить ни меня, ни себя. Он нехотя взял деревянную ложку. Некоторое время в комнате раздавался лишь стук посуды да завывание ветра за тонкими ставнями. Хюррем задумчиво смотрела на пляшущий огонёк светильника. Вдали от столицы её раздумия утратили привычную суетливость. Она думала о столице не как о наборе лиц и фраз, а как о едином, сложном механизме, который они временно оставили без присмотра. Баланс сил был слишком хрупким. В памяти всплыл тот момент, когда Хатидже-султан обнаружила злополучное письмо. Тот факт, что тайну выдал сам Великий визирь, заставлял относиться к нему крайне настороженно. — Почему Вы пошли на этот альянс? — её голос прозвучал приглушённо. — Я желаю знать подлинную причину. Ибрагим отложил ложку и обратил взор к темноте, где закат догорал, точно позабытая в саду свеча. — Говорят, у каждого есть своё зеркало… Не из стекла и серебра, а из чужого взгляда. — Он помедлил, всё ещё не оборачиваясь. — Во взгляде некоторых, особенных людей можно разглядеть тень. Существовать под таким отражением — всё равно что носить одежды, шитые из прошлого. Они вечно не по размеру… томительны. — Томительны? — Хюррем чуть склонила голову, и в голосе её проскользнула горечь усмешки. — Сколь же бедны Ваши речи сегодня. Ибрагим наконец повернулся. — С недругом, держащим клинок наперевес, всё просто. Его ненависть чиста, как горный ручей. Ты не знаешь его, он не знает тебя. Но тот, кто помнит твой истинный облик… с таким противником война теряет очертания. Она превращается в блуждание по бесконечному саду, где каждая тропа приводит лишь к одному фонтану слёз. Он не договорил, позволив тишине повиснуть меж ними, точно шёлковой завесе. Хюррем слушала его, не отрывая глубокого, проницательного взгляда. — Там, в лечебнице, Вы обронили странную фразу. Сказали, что моя гибель разобьёт Вам сердце. Что скрывалось за этими словами? — Мимолётная оговорка, не более того. — Вы никогда не бросаете слов на ветер, Ибрагим-паша. — Выходит, в тот раз здравый смысл мне изменил. — Или же Вы явили правду? Он резко поднял голову. — Для чего Вы вообще пришли в ту ночь к моей двери? — почти шёпотом спросила она. Великий визирь едва заметно вздрогнул, словно от удара хлыстом. — Вы не спали? — Я слышала шаги. Так зачем? Отрицать очевидное не имело смысла. Ибрагим рефлекторно потянулся к кинжалу на поясе — пальцы сомкнулись на рукояти сами, раньше, чем разум успел осознать нелепость этого порыва. Кого он собрался убивать? Хюррем? Или себя — прежнего визиря, который ещё несколько дней назад считал себя хозяином положения? — Я поддался страху. Боялся, что до Вас доберётся яд, кинжал наёмника или очередная случайность прежде, чем я сам смогу осознать… — Что именно осознать? — Насколько сильно мне необходимо Ваше существование. Хюррем медленно поднялась со своего места, плавно обогнула стол и остановилась совсем рядом. От неё исходил едва уловимый аромат розового масла, смешанный с запахом дорожной пыли. — Взгляните на меня. Он повиновался. Она возвышалась над ним — женщина, ради уничтожения которой он потратил годы, его величайшая ошибка и его самое страшное наваждение. — Скажите мне, чего Вы страшитесь сильнее? — её голос обволакивал, проникая под кожу. — Того, что в конце концов я разрушу Вашу жизнь? Или того, что я Вам… отнюдь не безразлична? — Второго, — выдохнул он, чувствуя, как колотится кровь в висках. Она медленно протянула руку и коснулась его небритой щеки — жест настолько интимный и невесомый, что у Ибрагима перехватило дыхание. — Вы сами сделали свой выбор. Тогда, в Кафе. А теперь Вас пугает, что пламя перекинулось на Вашу собственную душу? — Меня пугает, что это пламя вообще невозможно погасить. — В таком случае, Вы обречены сгореть. Их лица оказались на расстоянии вздоха. В тусклом свете Ибрагим видел каждую золотистую веснушку на её лице, чувствовал её прерывистое дыхание. В этот краткий миг рухнули все возводимые годами барьеры, все клятвы верности и доводы холодного рассудка. Близость. Их губы встретились с неотвратимостью стихии. Поначалу прикосновение было почти благоговейным, изучающим, словно оба не верили в реальность происходящего. Но уже в следующую секунду поцелуй наполнился горьковатым вкусом желания. Внутри Хюррем всё заледенело и тут же вспыхнуло. Она запустила пальцы в его тёмные, чуть влажные у корней волосы, сжала, требовательно притягивая к себе, разрушая последние сантиметры воздуха между ними. Ибрагим, не отрываясь от её губ, сильным рывком подхватил её, усаживая на край ветхого деревянного стола. Дерево оказалось обжигающе-холодным, даже сквозь слои одежды. Весь мир съёжился до размеров их сплетённых тел. Глиняная чаша с остатками вина со звоном покатилась на пол, разлетевшись на осколки, но этот звук потонул в их сбивчивом дыхании. — Я… — он хотел что-то сказать, с трудом оторвавшись от её губ. — Нет, — выдохнула она, с силой притягивая его обратно. — Молчите. Её губы обжигали, требовали, наказывали за всю ту боль и унижения, что стояли между ними. Он отвечал с не меньшим исступлением. Его руки скользили по её спине, сминая грубую ткань платья, губы спускались по изгибу шеи к ключицам. Аромат сандала, которым пахла его одежда, смешался с запахом её кожи, лишая последних крупиц самообладания. Подхватив её на руки, он в несколько широких шагов преодолел разделяющее их пространство и опустил на грубое ложе. Хюррем не просто отвечала на его ласки — она диктовала их ритм. Её пальцы с нетерпением расправлялись с застёжками его кафтана. Эти движения, полные неизбывной страсти, вызывали в нём желание навсегда остаться в этом мгновении. — Вы дрожите, Ибрагим, — прошептала она, глядя снизу вверх. — От гнева на самого себя, — тяжело дыша, произнёс он. — Только ли от гнева? — От того, что больше не могу сопротивляться. Он навис над ней, опираясь руками в скомканные простыни, и на долгий миг замер, вглядываясь в её лицо. Медные волосы раскинулись по грубому полотну подушки, грудь тяжело вздымалась. Она была невероятно красива в ничем не прикрытой наготе. Не тело было нагое, но душа. — Отчего Вы медлите? — её голос дрогнул. — Вспомнили о долге? — Нет. Я хочу запечатлеть это в памяти. До мельчайших деталей. Больше слова не имели власти в этой комнате. Они и в близости остались теми же — непримиримыми. Их тела сплетались в темноте угасшей комнаты, движимые одним лишь стремлением завладеть друг другом без остатка. Каждое движение отдавалось стуком сердца в висках, каждый выдох звучал почти жалобно. Острые ногти Хюррем оставляли на его плечах красные, вспухшие полосы — завтра их придётся тщательно скрывать под плотными тканями. — Назовите меня по имени, — потребовала она, когда тишину разорвал их общий, рваный вздох. — Хюррем… — имя его Госпожи сорвалось с губ. — Хюррем. Когда шторм наконец утих, оставив после себя лишь приятную тяжесть в мышцах, они лежали рядом в кромешной темноте. Хюррем покоилась на его плече, её дыхание постепенно выравнивалось. Тонкие пальцы рассеянно скользили по его груди, изучая рельеф старых ран. Она нащупала плотный, бугристый рубец. — Откуда это? — тихо спросила госпожа. — Память о Мохаче. Клинок венгерского воина прошёл в дюйме от сердца. — Значит, ему немного не повезло. — Мое сердце надёжно защищено. Даже острая сталь не смогла до него добраться. В темноте раздался её тихий, горький смешок. — А я? — А Вы справились без оружия, Хюррем-султан. И я до сих пор не постиг, как именно. Она приподнялась на локте. Во мраке он угадывал лишь силуэт, но чувствовал тяжесть её задумчивого взгляда. — То, что произошло… это ничего не меняет в нашей сути. — Я понимаю. — Мои дети — смысл моей жизни. Я не сойду с пути и не отдам престол. Наша вражда возобновится, как только мы увидим черты столицы. — Верно, — ровно ответил Ибрагим. — Мы оба скованы своим долгом. Она долго молчала, переваривая эту горькую истину, а затем вновь опустила голову ему на плечо, прижавшись теснее. — Значит, мы оставляем это здесь. В степи. — Как пожелаете, Госпожа, — он невесомо коснулся губами её макушки. — И Вы не пожалеете о том, что уступили слабости? — Нет. За тонким слюдяным окном уже начала заниматься бледная серая заря, постепенно стирая с неба безразличные степные звёзды. Скоро им предстояло покинуть это временное пристанище, нацепить на лица привычное выражение отчуждённости и продолжить путь. Но пока в их распоряжении оставался этот час до рассвета — короткая передышка, когда двое, связанные не иначе, как самой шутницей-судьбой, нашли друг в друге единственное утешение.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Утро. Сборы прошли в гнетущем молчании. Они разделили скромный завтрак, избегая встречаться взглядами. Слуги деловито навьючивали лошадей, не смея поднимать глаз на своих господ. Утренний холод пробирал до костей. Уже стоя у стремени своего коня, Хюррем извлекла из дорожной сумки небольшой холщовый свёрток. — Что это? — спросил Ибрагим, принимая вещь из её рук. — Оберег, — она не смела поднять на него взор. — Я заказала его у ювелира на рынке, но сплела шнур сама. Полумесяц со звездой. Возьмите. Говорят, он защищает от дурного глаза и предательского клинка. Пусть он будет с Вами. Развернув ткань, паша обнаружил тонкой работы серебряную подвеску. Металл холодил кожу. — Hilalin Kırık Yarısı… Вы, Блистательная Хасеки, верите в подобные суеверия? — После всего, что нам довелось пережить, я научилась верить во многое, Паша. Например, я верю в то, что даже самые долгие дороги имеют конец. И в то, что непримиримые враги при определённых обстоятельствах могут стать… надёжными попутчиками. Он молча спрятал серебро под кафтан, ближе к сердцу. — Я бесконечно благодарен Вам. И обещаю носить его. — Поблагодарите тем, что вернётесь из Кафы живым. Вы нужны мне при дворе… чтобы развеять скуку. — Разумеется. Только ради этого, — Ибрагим позволил себе лёгкую, почти печальную полуулыбку. Госпожа легко взмыла в седло, тронула поводья, и их небольшой отряд двинулся дальше — в холодную, продуваемую всеми ветрами степь, навстречу своей неминуемой судьбе.