Hilalin Kırık Yarısı.

Молчание редко бывает пустым. Оно — эхо чужих тайн, звучащее столь оглушительно, что способно свести с ума того, кто прислушается.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Эдирне. Военный лагерь за городскими стенами. Утро. Смотр войск Ибрагим-паша проводил с показательной тщательностью. Великого визиря совершенно не интересовал блеск сабель местного гарнизона или выправка новобранцев, однако, законы власти требовали неукоснительного соблюдения ритуалов. Каждая минута пребывания здесь была расписана до секунды и проживалась на виду у тысяч внимательных глаз. Империя должна была видеть государственного мужа, озабоченного исключительно безопасностью границ. Ни единый человек в этом необъятном море шатров не имел права даже заподозрить, что подлинная причина визита носит изумрудные одеяния и обладает самым опасным в столице взглядом. На плацу, выстроившись безупречно ровными шеренгами, замерли три тысячи янычар, чьи лица огрубели в недавних балканских кампаниях. Командиры подразделений монотонно чеканили отчёты о состоянии арсеналов, количестве пороха в погребах и дисциплине в казармах. Ибрагим слушал их вполуха, машинально кивая в нужных местах и задавая уточняющие вопросы. Его истинные мысли блуждали далеко за пределами этого пропахшего конским потом и оружейной смазкой места. Ему было доподлинно известно, что Хюррем уже развернула здесь свою незримую деятельность. Лютфи-паша успел донести, что госпожа посетила местную лечебницу, где старый, полубезумный лекарь успел поведать ей нечто крайне важное. Осознание того, что время стремительно утекает сквозь пальцы, заставляло внутренности сжиматься от неприятного предчувствия. — Ваше превосходительство, — густой бас вывел его из задумчивости. К визирю приблизился начальник гарнизона Мурат-ага. — Госпожа Хюррем-султан оказала нам великую честь. Сегодня на закате в султанском дворце состоится ужин, приуроченный к Вашему благополучному прибытию. Её посланник просил передать, что госпожа изъявляет горячее желание видеть Вас среди гостей. У Ибрагима едва заметно дёрнулся мускул на щеке. Хюррем изъявляет горячее желание его видеть? Подобная формулировка звучала как изысканное приглашение в клетку с голодным барсом, написанное его же когтями. — Передайте, что я принимаю это приглашение с величайшим почтением, — ровно и властно произнёс он. Мурат-ага почтительно склонился и поспешил прочь, оставив Великого визиря стоять посреди обширного плаца. Ветер трепал полы его роскошного кафтана, а в голове билась лишь одна мысль: грядущая ночь способна безвозвратно перекроить судьбы их обоих.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Султанский дворец в Эдирне. Вечер. Старая резиденция, возведённая несколько эпох назад, была лишена избыточной роскоши, к которой давно привыкла госпожа. Здесь было меньше позолоты, более сдержанный узор на плитах, а некогда яркие фрески успели потускнеть под безжалостным натиском времени. Однако, именно в этих массивных стенах витал подлинный дух первых правителей Османов, тех людей, что ещё помнили, каково это — спать на походных тюфяках и делить простую пищу со своими воинами. Хюррем ожидала гостя в малом зале, служившем в незапамятные времена личной трапезной предыдущих Падишахов. Она расположилась на невысоком диване, окружённая подушками из бордового бархата, источая абсолютное спокойствие. Глядя на неё, невозможно было поверить в предшествующие месяцы ссылки, отчаяния или горечь разлуки с Повелителем её сердца. Платье кобальтового цвета подчёркивало её стать, а единственным ярким акцентом служил заметный рубин на шее — неизменный символ её статуса. — Ибрагим-паша, — она плавно поднялась навстречу, и бархатистость её голоса стала для него неожиданностью. — Добро пожаловать. Вы преодолели весьма утомительный путь. Искренне надеюсь, что степная пыль не слишком огорчила Ваш взыскательный вкус. Он отвесил положенный поклон, при этом его цепкий взгляд скользнул по её лицу. Она определённо похудела. Линия скул приобрела аристократичную резкость, а под глазами залегла синева бессонных ночей, которой он не замечал за ней в столице. Тем не менее, во взгляде сохранилась прежняя колкая искра, неизменно выводившая его из душевного равновесия. — Государственное служение редко бывает комфортным, Хюррем-султан, а промедление в наших реалиях сродни преступлению. — Непреложная истина, — уголки её губ едва заметно дрогнули в подобии улыбки. — Государственное служение… До меня дошли слухи о Вашей невероятной дотошности во время утреннего смотра. Повелитель, несомненно, оценил бы подобное рвение. Они опустились на подушки друг напротив друга. Безмолвные слуги проворно расставили на столиках изысканные блюда: нежнейшую баранину, запечённую с медовой курагой, рассыпчатый шафрановый плов, горячие лепёшки и кувшины с вином. Запах пряностей наполнил комнату, но ни один из присутствующих даже не притронулся к пище. — Вы совершенно не голодны? — учтиво поинтересовалась Хюррем, изящным жестом приподнимая хрустальную чашу. — Предпочитаю сохранять ясность ума, — сухо отозвался Ибрагим. — Полагаю, наша беседа потребует предельной концентрации, а сытость расслабляет. — Ваша неизменная привычка ставить долг выше удовольствия вызывает искреннее восхищение. И, признаться, изрядную скуку. — Ровно в той же мере, в какой утомляет Ваша склонность к витиеватым предисловиям, моя Госпожа. Предлагаю отбросить придворный политес. Нам обоим прекрасно известна подлинная цель моего визита. Хюррем неторопливо опустила чашу на поднос. Приветливое выражение мгновенно стёрлось с её лица, уступив место предельной сосредоточенности. — Вы здесь исключительно потому, что я нашла Луку, — произнесла она негромко, но так чётко, что слова, казалось, отскочили от каменных стен. — И Ваш страх перед тем, что именно он успел мне поведать, привёл Вас в Эдирне. — И какими же невероятными тайнами он с Вами поделился? — Вполне достаточными для понимания одной простой истины: моё прошлое — искусно созданная ширма. Кто-то целенаправленно заплатил за меня целое состояние, прекрасно осознавая ценность своего приобретения. И этот неизвестный покровитель или, вернее, кукловод, судя по всему, до сих пор дёргает за ниточки. Ибрагим хранил молчание. Услышанное полностью совпадало с его собственными подозрениями, которые он годами не мог подкрепить весомыми доказательствами. — Вы полагаете, что этим кукловодом являюсь я? — наконец нарушил он тишину. — Разумеется, нет, — Хюррем отрицательно покачала головой, и серебряные нити на её платье вспыхнули в свете канделябров. — Вы выступали лишь в роли обеспеченного покупателя на невольничьем рынке. До Кафы мы не пересекались. Однако, Ваш уровень осведомлённости явно превышает то, что Вы демонстрируете. Мне нужна эта информация. — С какой стати мне делиться с Вами своими догадками? — С той, что меня пытались отравить, — она резко подалась вперёд, и её глаза потемнели от сдерживаемой ярости. — Неизвестный отправитель прислал мне разбитое зеркальце — вполне недвусмысленный приказ замолчать и перестать ворошить прошлое. Некто весьма могущественный панически боится моих изысканий. И этот человек представляет прямую угрозу не только для моей жизни, но и для всей династии. Включая самого Повелителя. Великий визирь невольно сжал челюсти. Её логика не оставляла места протесту. Если в столице действительно орудует невидимый враг, способный манипулировать судьбами на таком уровне, безопасность Сулеймана ставилась под удар. А жизнь и благополучие Падишаха оставались для Ибрагима абсолютным приоритетом. — Каковы Ваши требования? — глухо спросил он, принимая неизбежное. — Временный союз, — отчеканила Хюррем. — Мы оба отчаянно нуждаемся в правде. Ваша цель — заполучить рычаг давления на меня, моя — обеспечить выживание себе и своим детям. До тех пор, пока истинное лицо нашего общего врага скрыто во мраке, мы оба являемся мишенями. Целесообразно объединить ресурсы. Как только правда будет раскрыта, я с удовольствием вернусь к… привычным взаимоотношениям. В зале повисла плотная, осязаемая тишина. Пламя свечей слегка подрагивало от сквозняков, отбрасывая на старинные изразцы причудливые, ломаные силуэты. Ибрагим неотрывно смотрел на женщину напротив, в очередной раз убеждаясь, что её интеллект — самое страшное оружие в этой империи. Она предлагала перемирие с той же лёгкостью, с какой обычно уничтожала своих политических оппонентов. Отказаться было невозможно, ибо, здравый смысл диктовал свои суровые правила. — У меня есть два встречных условия, — медленно произнёс визирь. — Я внимательно слушаю. — Во-первых, полный обмен информацией. Никаких утаиваний, двойного дна или полуправды. Любая найденная деталь немедленно становится нашим общим достоянием. — Принимается. — Во-вторых, как только расследование завершится, мы немедленно расходимся. Вы остаётесь госпожой, я — Великим визирем. Никаких... — он на мгновение запнулся, подыскивая максимально отстранённое слово, — никаких неуместных сантиментов и ложной преданности. — Сантиментов? — Хюррем издала тихий смешок, в котором скользнула изрядная доля горечи. — Вы всерьёз опасаетесь, что я воспылаю к Вам нежными чувствами, Паша? Можете быть совершенно спокойны. Моя память безупречна. Я прекрасно помню, кто Вы такой. И кто я. — Прекрасно, — Ибрагим взял со столика чашу с вином. — В таком случае, за наш временный союз. — За временный союз, — эхом откликнулась она, соприкасаясь с его хрусталём. Они сделали по глотку, не разрывая зрительного контакта. Их личная война никуда не исчезла, она просто трансформировалась, приобретя новые, куда более сложные очертания.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Султанский дворец в Эдирне. Глубокая ночь. Когда последний слуга покинул залу, унеся нетронутые блюда, свечи успели оплавиться до самых подсвечников. Ибрагим поднялся, намереваясь соблюсти приличия и откланяться, однако, властный жест Хюррем заставил его остановиться. — Куда Вы направляетесь в столь поздний час, Паша? Ночная дорога до лагеря таит немало опасностей, а усталость — плохой попутчик. Я распорядилась подготовить для Вас покои в восточном крыле. На рассвете сможете вернуться к своим подопечным. — Подобное решение противоречит всем мыслимым правилам, Хюррем-султан. Если Повелитель... — Повелитель сейчас в сотнях фарсахов отсюда, — мягко перебила она. — И степень его доверия к Вам безгранична. Равно как и моя, в рамках нашего договора. Право, не стоит вести себя так, будто Вы опасаетесь за свою добродетель. Её тон был пропитан привычной язвительностью, от которой у него обычно сводило скулы. Но сейчас сквозь ироничный фасад явственно проступала физическая усталость. — Вы правы. Я останусь до рассвета, — неохотно согласился он. Она лишь коротко кивнула и величественно удалилась, оставив его в пустоте древнего зала. Евнухи молчаливо проводили визиря в отведённые покои — просторную, прохладную комнату с высокими окнами, выходящими на тёмную гладь реки. Отослав прислугу, он наконец остался наедине со своими мыслями. Сон отказывался приходить. Мысли метались в голове с разрушительной скоростью. Союз. Женщина, которая годами подтачивала его влияние, которая стала его личным проклятием, теперь выступала в роли его единственного партнёра в смертельно опасной партии. Он пошёл на это не только из-за прагматичного расчёта. Подсознательно он понимал, что невидимый кукловод, стравливающий их, представляет угрозу самому фундаменту Османского государства. Духота в комнате казалась невыносимой. Накинув поверх рубахи тёмный халат, Ибрагим вышел в пустынный коридор. Он убеждал себя, что просто ищет кувшин с холодной водой или глоток свежего воздуха. Мозг отчаянно силился отыскать оправдания, отказываясь признавать очевидный факт: ноги сами несли его в противоположное крыло дворца. Спящая резиденция встретила его могильной тишиной. Лишь сквозняк едва слышно завывал в анфиладах, заставляя пламя редких настенных светильников метаться из стороны в сторону. Он двигался абсолютно бесшумно, интуитивно находя дорогу в запутанном лабиринте старого здания, пока не остановился у резных дверей её покоев. Створка была прикрыта неплотно. Сквозь узкую щель в тёмный коридор пробивалась тёплая, золотистая полоска света. Разум кричал ему о необходимости немедленно развернуться и уйти. Если хоть один случайный стражник или служанка заметят Великого визиря ночью у покоев супруги Султана, это станет концом. Не спасут ни прошлые заслуги, ни братская привязанность государя — плахой завершится путь их обоих. И всё же он остался на месте, затаив дыхание и припав к резному дереву. Она сидела на софе, повернувшись спиной к двери. Впервые за годы знакомства он видел её без сложных, громоздких причёсок и крупных украшений. Густые, длинные волосы медного оттенка водопадом струились по плечам, вспыхивая в свете канделябра подобно жидкому огню. Она даже не думала готовиться ко сну — всё тот же наряд, всё тот же рубин, лежащий на ключицах. На столике перед ней были разложены обрывки каких-то документов, сломанная печать и злополучное разбитое зеркальце. Хюррем скрупулёзно изучала бумаги. Она не просто вчитывалась в текст — оценивала плотность пергамента, подносила листы к пламени, выискивая скрытые водяные знаки, пальцами проверяла текстуру чернил. Это не было поверхностным чтением неграмотной наложницы; в каждом её движении сквозила методичность образованного, мыслящего человека, способного видеть связи там, где другие замечают лишь буквы. Она что-то едва слышно произнесла, склонившись над очередным свитком. Слов было не разобрать, но сам тембр её голоса — низкий, бархатистый, лишённый привычной надменности — странным образом резанул его по животу. Внезапно Хюррем замерла. Её спина неестественно выпрямилась, а пальцы, держащие документ, медленно разжались. Она не стала оглядываться, но воздух в комнате неуловимо изменился — повеяло холодом. Её обострённое чутьё сработало безотказно. Неспешно повернув голову, взгляд её безошибочно впился в ту самую щель, за которой стоял Ибрагим. Визирь инстинктивно отшатнулся, вжавшись лопатками в холодный камень стены. В ушах пульсировала кровь. Он ожидал чего угодно: крика, призыва стражи, звона разбитой посуды. Но ничего не произошло. Время растянулось в вязкую бесконечность. Она смотрела прямо на него сквозь узкую преграду, сохраняя молчание. В этом бездействии крылась невероятная власть. Госпожа давала понять, что контролирует ситуацию, что его присутствие раскрыто, но она позволяет ему остаться незамеченным для остального мира. Сглотнув горький комок в горле, Ибрагим растворился в темноте коридора. Он возвращался в свои покои стремительным, размашистым шагом, ежесекундно рискуя быть обнаруженным, проклиная собственную слабость и тот гипнотический морок, который эта женщина неизменно на него насылала. Остаток ночи прошёл в бредовом полусне, где запах розовой воды мешался с запахом пыльной бумаги, а медные волосы оплетали его запястья, не давая пошевелиться. Каждый вдох давался с трудом: сладкая гниль роз оседала на нёбе, смешиваясь с сухостью воздуха. Он пытался проснуться, рвануться с постели прочь, но медные пряди сжимались туже, превращаясь в проволоку, которая впивалась в вены, становясь продолжением его кровеносной системы.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Покои Хюррем. То же время. Она уловила его приближение задолго до того, как он остановился у дверей. Специфический, чуть крадущийся шаг. Потом — тишина. Ощущение чужого взгляда скользнуло по позвоночнику ледяным ознобом. Не требовалось оборачиваться, чтобы узнать визитёра. Сквозь щель в двери вместе с ночным сквозняком проник едва уловимый аромат сандалового дерева и терпких пряностей — неизменный запах Великого визиря. Ибрагим-паша собственной персоной пожаловал к её дверям под покровом ночи. Сердце пропустило удар, а затем забилось с удвоенной силой. Она вполне могла бы устроить грандиозный скандал, позвать евнухов, обвинить второе лицо государства в посягательстве на честь султанской семьи. Это стало бы концом его политической карьеры, затем — жизни. Однако, Блистательная Хасеки даже не шелохнулась. Продолжая держать пергамент над свечой, она лишь слегка повернула голову, давая ему понять, что его присутствие раскрыто. Ибрагим пришёл, потому что не мог не прийти. Хюррем промолчала, потому что признавала его право на эту слабость. Когда тихие шаги окончательно стихли вдали, госпожа рвано выдохнула. Выпустив документ из рук, она посмотрела на свои дрожащие пальцы. Женщина, пережившая неисчислимое количество покушений, прошедшая через унижения невольничьего рынка и жестокую конкуренцию гарема, дрожала из-за того, что мужчина просто постоял у её дверей. Думать о причинах такого рискованного, совершенно не приносящего выгоду поступка не хотелось. Госпожа постаралась вернуться к делам — не вышло. Собрав бумаги и спряча их в тайник, она погасила свечу, легла в постель, но до самого рассвета так и не сомкнула глаз, обдумывая стратегии завтрашнего дня и анализируя природу того странного чувства, что поселилось в её груди.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Следующее утро. Лечебница Селимие. Квартал дервишей ещё был окутан утренней сыростью, когда крытая повозка остановилась у ворот лечебницы. Хюррем намеренно прибыла до начала официальных приёмных часов, сославшись перед главным лекарем на благочестивое желание вознести молитвы о спасении души заблудшего умалишённого. Религиозный долг супруги Падишаха обсуждению не подлежал, и её беспрепятственно пропустили в изолированное крыло. Переступив порог тесной каморки, она мгновенно поняла, что опоздала. Тело Луки покоилось на жёстком тюфяке в неестественной позе, напоминая тряпичную куклу. Лицо старика застыло в гримасе почти что детского изумления, а остекленевшие глаза бессмысленно смотрели в потолок. Смерть уже вступила в свои права, наполнив помещение специфическим, сладковатым запахом. Хюррем не проронила ни звука. Опустившись на колени, она принялась осматривать покойного, не брезгуя прикасаться к остывающей коже. Её внимание привлекло крошечное, багровое пятно чуть ниже ключицы, напоминающее точечный ожог с рваными краями. В памяти мгновенно всплыли трактаты по токсикологии, которые она тайком перечитывала в библиотеке, сразу после рождения старшего шехзаде. К тому моменту у госпожи накопилось достаточно влияния и золота, чтобы обеспечить благоразумное молчание слуг и стражи. Укус сколопендры. Редчайший яд, вызывающий стремительный паралич дыхательных путей и останавливающий сердце без каких-либо внешних признаков борьбы. Жертва просто задыхалась во сне. Излюбленный метод высокопрофессиональных наёмников с Востока, не оставляющий следов. — Твоё знание стало твоим приговором, — тихо произнесла она, аккуратно закрывая старику глаза. Мысли бились одна за другой, разрывая грудь. Госпожа — великая Хасеки, та, что повелевает визирями и меняет законы, — сейчас ощущала себя лишь маленькой Александрой, босоногой девчонкой, которая испуганно жмётся к старому лекарю. Он не был ей отцом, но иногда заменял его. Он научил её понимать язык трав, когда её собственный мир ещё не знал турецкой речи. Он прижигал ей разбитые колени настоем календулы и ворчал, что девчонка слишком непоседлива. Александра помнила каждую чёрточку его мастерской: пучки сушёной полыни под потолком, ступку, отполированную ладонями. «Ты говорил мне: ”В тебе есть свет, дитя, не дай ему угаснуть в неволе”. Я и не дала. Я стала пламенем, которое сжигало всех, кто встаёт на пути. Я отняла столько жизней, Лука. А ты… возвращал к ней, казалось, совсем обречённых. Я… я не смогла уберечь тебя, как ты уберёг меня когда-то от лихорадки, просидев у постели пять ночей». Плач вырвался наружу хрипом. Она зажала рот ладонью, кусая расшитый золотом рукав, чтобы не привлекать лишнего внимания. Перед глазами встало то страшное утро, когда татары волочили её по земле, а она, теряя сознание, всё звала его. Звала того, кто обещал, что болезни отступают от добрых сердец. А сейчас сердце Луки остановилось навсегда — и магические зелья не помогут, и лучшие лекари Султана над смертью не властны. «Я забыла, Лука. Забыла ради мести, ради трона. Я сделала вид, что нет больше той Александры. А ты помнил. Ты всегда был верен моей памяти, а сегодня — тебя убили. Кто? Чей приказ? Я узнаю, и клянусь Аллахом, камня на камне не оставлю от дворца виновного. Но что мне делать с этой пустотой?» Глотая слёзы, она склонилась ниже и дрожащими губами коснулась ледяного лба. Рыдание сотрясло её плечи. «Я не смогу воскресить тебя. Но пока бьётся моё сердце, в нём будет биться и твоё имя. Тихий ручей в шумном океане жестокого мира» Госпожа вскинула подбородок, стирая остатки слёз резким движением — так отсекают увядший бутон, чтобы спасти розу. Лицо, минуту назад искажённое горем, вновь лишилось эмоций. Хюррем-султан окинула взглядом помещение. Никаких перевёрнутых вещей, никаких следов борьбы. Убийца проник сюда совершенно свободно, скорее всего, имея сообщников среди стражи. И сделал он это сразу после её визита. Подозрения немедленно обратились к Ибрагиму. У него были и мотивы, и ресурсы, и обученные люди. Но интуиция подсказывала — это был слишком очевидный ход для Великого визиря. К тому же, прошлой ночью он проводил время в её обществе. — О, Всевышний, госпожа! — в дверном проёме возник бледный как полотно главный лекарь. — Что здесь стряслось? Я немедленно пошлю за... — В этом больше нет нужды. Ваш подопечный мёртв, — безжизненным тоном перебила его Хюррем, поднимаясь с колен. — Я требую предоставить мне полные списки всех, кто смел дышать рядом с ним этой ночью, кто имел ключи от этого крыла и кто доставлял сюда пищу. — Но госпожа, это немыслимо! Ворота запираются на тяжёлые засовы, мы тщательно следим... — Очевидно, недостаточно тщательно, раз в стенах лечебницы, находящейся под личным надзором Повелителя, безнаказанно орудуют убийцы, — её голос звенел сталью. — У Вас есть время до захода солнца, чтобы найти виновных. В противном случае я лично доложу Падишаху обо всех бесчинствах, что творятся здесь! Развернувшись, она стремительно покинула лечебницу. Гюльшах, ожидавшая её у входа, отшатнулась, увидев потемневшее лицо своей госпожи. — Лука убит, — бросила Хюррем, забираясь в повозку. — И теперь нам предстоит выяснить, кто решил сыграть на опережение.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Военный лагерь. Полдень. Известие о внезапной кончине старика Ибрагим принял спокойно, хотя внутри у него всё перевернулось. — Какова официальная причина? — сухо осведомился он у начальника стражи, принёсшего донесение. — Местные лекари разводят руками, господин. Ссылаются на слабость сердца и преклонный возраст. Говорят, умер во сне, без мучений. — Разумеется, во сне. Как же иначе, — саркастично скривился визирь. — А как отреагировала на это прискорбное событие Хюррем-султан? — Госпожа покинула лечебницу в страшном гневе, приказав устроить допрос всем дежурным лекарям. Отослав подчинённого, Ибрагим принялся мерить шагами внутреннее пространство шатра. Ситуация приобретала катастрофический оборот. Главный свидетель, способный пролить свет на тайну происхождения Хюррем, устранён. Нить оборвалась. И, что самое скверное, все косвенные улики и логика событий неминуемо указывали на него самого. В глазах Хюррем он сейчас выглядел как вероломный предатель, нарушивший условия их договора. Он должен был действовать незамедлительно, пока её гнев не трансформировался в ответные меры. Усевшись за походный секретер, он решительным жестом придвинул пергамент и обмакнул калам в чернильницу. «Хюррем-султан, Моя непричастность к утреннему инциденту абсолютна. Я клянусь в этом своей честью и жизнью государя. Неизвестный противник наносит удары, пытаясь спровоцировать между нами конфликт и замести собственные следы. Если Вы поддадитесь эмоциям и обвините меня, наша общая смерть станет лишь вопросом времени. Жду Вас сегодня в лечебнице после вечернего намаза. Мне удалось обнаружить нечто крайне важное. Ибрагим». Запечатав послание личным перстнем, он передал его самому надёжному из своих слуг. Предстоящая встреча должна была стать кульминацией этого безумного дня.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Лечебница Селимие. После вечерней молитвы. Когда Хюррем переступила порог лечебницы, на Эдирне уже опустились густые сумерки. Главный лекарь, до смерти напуганный перспективой султанского гнева, разогнал лекарей по домам, оставив коридоры совершенно безлюдными. В нишах чадили масляные плошки, источая едкий запах гари. Ибрагим ожидал её у запертой двери каморки. Он сменил роскошный визирский кафтан на неприметный тёмный плащ, что делало его похожим на обычного горожанина. — Вы проявили благоразумие, придя сюда, — констатировал он. — Я пришла не ради Ваших оправданий, Паша, а ради правды. Надеюсь, Вам действительно есть что мне показать. Он молча открыл дверь. Тело старика давно унесли, но въевшийся в стены запах смерти по-прежнему витал в застоявшемся воздухе. Ибрагим опустился на одно колено возле пустующего тюфяка и поднял масляный светильник. — Взгляните сюда, — он указал свободной рукой на узкую щель между каменными плитами пола. — Сразу после Вашего визита мой человек посетил это место и нашёл нечто важное. Хюррем присела рядом. В углублении тускло поблескивал крошечный металлический предмет — серебряная фибула особой ковки. На потемневшем металле отчётливо проступала гравировка: два перекрещённых ятагана, увенчанных полумесяцем. Символика была знакомой. Знак личной гвардии Валиде Хафсы Султан. — Символ Валиде? — нахмурилась Хюррем. — Но ведь мать Султана давно покинула этот мир. — Люди уходят, но их фанатичные последователи остаются, — мрачно пояснил Ибрагим. — Это знак принадлежности к тайному ордену внутри дворца. Вероятно, существует некая группа людей, состоящая из отставных евнухов и преданных слуг, что не смирились с Вашим возвышением. Они продолжают вендетту своей госпожи, действуя методами, от которых содрогнулась бы сама покойная. В голове Хюррем стремительно выстраивалась логическая цепь. Затаившаяся внутри гарема оппозиция, обладающая огромными ресурсами и связями, планомерно уничтожала любые свидетельства, способные укрепить её влияние. Они боялись того, что мог рассказать Лука, и решили действовать радикально. — Они не просто пытаются заставить меня замолчать, — медленно проговорила она. — Они вычищают моё прошлое, чтобы в нужный момент представить Повелителю собственную, искажённую версию событий. И лекарь был ключом к их замыслу. — Именно. И эти люди находятся в непосредственной близости от нас. Они будут наносить удары исподтишка, пока мы тратим силы на взаимные распри. Хюррем выпрямилась. В тусклом свете лампы лицо Ибрагима казалось лишённым красок. Впервые она осознала, насколько сильно он измотан этой бесконечной подковёрной борьбой. И впервые испытала к нему чувство, отдалённо напоминающее уважение. — Моё согласие на союз остаётся в силе, — твёрдо заявила она. — Однако, предупреждаю, Паша: малейший признак предательства с Вашей стороны, и я сотру Вас в порошок. Мне хватит на это и власти, и золота. — Я ценю Вашу откровенность, — он выдержал её тяжёлый взгляд, не моргнув. — Но смею заверить: если инициатором предательства станете Вы, мой ответный удар будет мгновенным. Даже если при этом мне придётся вырвать собственное сердце. Слова сорвались с его губ быстрее, чем разум успел их облечь в более приличную форму. Фраза, немыслимая для Великого визиря, повисла в воздухе каморки, отдаваясь звонким эхом от каменных стен. Хюррем замерла. В её глазах мелькнуло искреннее смятение. Она могла бы немедленно обратить его неосторожность против него самого, растоптать его гордость, но интуиция подсказала ей промолчать. — Я учту Ваши слова, — ровно ответила она, сделав вид, что не заметила скрытого смысла в его фразе. — А теперь давайте осмотрим этот сундук. У нас в запасе лишь несколько часов до рассвета. В полумраке пропахшей смертью комнаты два самых могущественных человека империи, забыв о статусах и взаимной ненависти, склонились над убогими пожитками убитого старика, пытаясь отыскать крупицы истины.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Позже. Та же ночь. Находка ожидала их на самом дне рассохшегося деревянного сундука, под слоем истлевших бинтов и пустых керамических пузырьков. Это была небольшая тетрадь, переплетённая в грубую кожу. Страницы были испещрены мелким, убористым почерком на греческом языке. Дневник Луки. Последние записи были сделаны торопливо, дрожащей рукой, чернила местами расплылись от сырости, но текст поддавался расшифровке. Хюррем жадно вчитывалась в строки, переводя их на османский: «Она приходила ко мне. Александра. Моя девочка так изменилась… Я узнал её мгновенно, несмотря на то, что на ней теперь шелка и золото. Она достигла небывалых высот, но её сердце навсегда сокрыто под пеленой лжи. Она не ведает подлинной истории своей крови. Я обязан открыть ей глаза до того, как мой разум окончательно померкнет. Они повсюду. Их соглядатаи не сводят с меня глаз. Скажу — лишусь жизни. Промолчу — исход будет тем же. Но она обязана знать: её истинный отец...» На этом месте перо с силой прорвало бумагу. Последнее слово было зачёркнуто, а на полях, едва различимыми символами, добавлено: «Ищи ответы у того, кто оплатил сделку». Хюррем захлопнула тетрадь. Её руки предательски дрожали. — Мой отец? — её голос сорвался на шёпот. — О чём он пишет? Мой отец был простым священником, и я собственными глазами видела, как татары лишили его жизни во время набега. Это безумие. — Память — весьма эфемерная субстанция, особенно когда речь идёт о… событиях горьких, — задумчиво произнёс Ибрагим. — Возможно, человек, воспитавший Вас, не был Вашим кровным родителем. А тот, кто заплатил за Вас баснословные деньги на невольничьем рынке, приобретал не просто красивую рабыню, а носительницу определённой крови. В каморке воцарилась звенящая тишина. Хюррем пыталась осмыслить услышанное. Воспоминания о далёкой родине, о деревянной церквушке, о запахе ладана и голосе человека, которого она считала отцом, внезапно покрылись сетью трещин, сквозь которые проступала совершенно иная, неведомая ей реальность. Кем она была на самом деле? И кто этот таинственный кукловод, сформировавший её судьбу? — Нам необходимо найти этого человека. Того, кто оплатил сделку, — твёрдо резюмировала она, справившись с эмоциями. — И мы начнём с истоков. Визирь вопросительно изогнул бровь. — Кафа, — заявила Хюррем. — Главный невольничий рынок Крыма. Именно там решилась моя судьба. Там находились Вы, и там был совершён торг. В портовых архивах или в памяти «опытных» работорговцев должно было сохраниться имя того, кто передал Вам золото. — Кафа — это другой конец империи, — Ибрагим покачал головой, поражённый масштабностью её замысла. — Подобное путешествие сопряжено с риском. К тому же, исчезновение жены Повелителя и Великого визиря одновременно вызовет бурю вопросов в столице. — Неужели прославленный полководец Ибрагим-паша испугался трудностей? — В её тоне не было привычной издёвки. Скорее, проверка на прочность. — Моя храбрость не нуждается в Ваших оценках, Госпожа. Меня заботит исключительно то, какую легенду мы представим Повелителю. — Сулейман находится в Стамбуле и полностью доверяет Вашим донесениям. Вы — блестящий стратег, вот и придумайте правдоподобный повод для поездки в Крым. Я отправлюсь с Вами тайно. Ибрагим тяжело вздохнул, потирая переносицу. Затея граничила с абсолютным безумием. Путешествие без должной охраны, в компании женщины, которая ещё вчера желала ему мучительной смерти. Но шестерёнки уже пришли в движение, и остановить этот механизм было невозможно. — Я согласен, — процедил он сквозь зубы. — Мы отправимся в Кафу. Но только на моих условиях. — Излагайте. — За пределами дворца любые титулы теряют смысл. В пути Вы будете беспрекословно подчиняться моим приказам. Если я приказываю стоять — Вы врастаете в землю. Если говорю бежать — несётесь со всех ног. За Вашу безопасность головой отвечаю я. — Вы забываетесь, Паша. Я — законная супруга Падишаха, и мой статус... — В таком случае, Вы остаётесь здесь и дальше перебираете пыльные тряпки. А я отправляюсь в путь один. Они вновь скрестили взгляды. Две невероятно сильные, амбициозные и несгибаемые личности столкнулись в поединке воли. Воздух между ними искрил от напряжения, грозя вот-вот воспламениться. Первой отступила Хюррем, понимая правоту его доводов. — Да будет так, — выдавила она, гордо вскинув подбородок. — На время путешествия командование переходит к Вам. Но как только мы достигнем цели, наше равенство будет восстановлено. — Приемлемо. Он протянул ей широкую ладонь. Хюррем, помедлив долю секунды, вложила свою руку в его. Рукопожатие получилось неожиданно крепким. Кожа визиря была сухой и горячей, как песок пустыни. — Выступаем на рассвете. Рекомендую взять лишь самое необходимое, — бросил Ибрагим и, развернувшись, вышел в тёмный коридор. Хюррем ненадолго задержалась. Прижимая к груди кожаный дневник, она смотрела на мерцающее пламя свечи и отчётливо понимала, что только что добровольно шагнула в пропасть, дна которой не видел никто. Щемящая тоска завладела её душой, не желая покидать это место. Её прошлое, её будущее — всё перемешалось, сливаясь в одно. Спрятав дневник в складках платья, госпожа ещё раз окинула взглядом помещение, глубоко вдохнула, и вышла.

⁺˚⋆｡ ☪︎ ⋆｡ ✩⁺˚

Шатёр Великого визиря тонул в полутьме, едва разгоняемой колеблющимся пламенем нескольких ламп. За ткаными стенами, расшитыми золотыми изречениями, лагерь Эдирне постепенно затихал, лишь изредка оглашаясь перекличкой янычар да глухим ржанием коней в дальних загонах. Ибрагим-паша сидел за небольшим походным столом, подперев кулаком тяжелеющую голову. На гладкой поверхности стола лежал чистый лист плотной флорентийской бумаги — роскошь, подобающая лишь второму лицу государства. Рядом покоился калам, остро заточенный вручную, и распахнутая серебряная чернильница. Задача, стоявшая перед визирем, требовала не просто дипломатической гибкости, а изощрённости истинного политического стратега. Нужно было сплести такую паутину лжи, в которую поверил бы сам Сулейман — человек, наделенный поразительной интуицией и не прощающий обмана. Уехать в Кафу тайно, бросив армию и государственные дела, означало совершить измену. Взять с собой Хюррем — безумие, караемое немедленной казнью. Каждое слово в грядущем донесении в Стамбул должно было стать щитом, защищающим их обнаженные шеи от султанской сабли. Ибрагим закрыл глаза, мысленно перебирая возможные варианты. Члены совета в столице бдительны; Лютфи-паша и остальные визири только и ждут, когда любимец Повелителя оступится. Любая официальная миссия привлечёт сотни ненужных взоров, превратив их поездку в пышную процессию, где каждый шаг будет задокументирован писарями. Значит, поездка должна выглядеть как внезапная, сугубо конфиденциальная операция, исход которой напрямую влияет на величие османского трона. Кафа. Ибрагим помнил, как трепетно Султан относился к северным рубежам своей империи. Крымское ханство, хоть и признавало верховенство Османов, всегда оставалось бурлящим котлом интриг. Именно на этом следовало сыграть. Паша решительно обмакнул калам в тёмные, пахучие чернила. Рука его двигалась по бумаге с изящной лёгкостью. «О, владыка семи континентов, прибежище справедливости и солнце моего земного существования...» Привычная формула почтения легла на лист идеальной вязью. Ибрагим на секунду замер, подбирая формулировки, которые заставили бы Сулеймана забыть о подозрениях. Причина должна быть масштабной, но абсолютно непубличной. Великий визирь начал выстраивать фабулу: в руки его лазутчиков в Эдирне якобы попали тайные депеши, свидетельствующие о скрытом сговоре между некоторыми влиятельными беями Крымского ханства и польским королем Сигизмундом. Речь шла о возможной измене на границе, о подготовке масштабного мятежа, способного отрезать Стамбул от черноморских портов. Но главное, в письме следовало намекнуть, что нити этого заговора тянутся непосредственно к таможенным книгам Кафы — той гавани, через которую шли значительные финансовые потоки в султанскую казну. «...Дело сие требует не просто сурового суда, но личного присутствия Вашего верного раба, — писал Ибрагим, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Местные паши погрязли во взяточничестве и могут упустить лазутчиков. Я обязан прибыть в Кафу без визирского блеска, дабы своими глазами узреть предательство и наказать виновых до того, как оно осквернит границы Вашего государства. Любая огласка спугнёт изменников». Безупречный ход — Сулейман знал Ибрагима как человека действия, готового ради безопасности империи лично бросаться в самую гущу событий. Государь оценит эту жертвенность и, более того, прикажет Дивану хранить молчание о местонахождении визиря. Однако, оставалась вторая, куда более сложная часть головоломки — Хюррем. Как скрыть исчезновение любимой женщины Султана из дворца в Эдирне так, чтобы никто не бросился на её поиски? Копии писем, отправленные евнухами в Стамбул, могли разрушить весь план за один день. Ибрагим отложил письменные принадлежности и потёр уставшие веки. Оставить её здесь, сославшись на то, что она просто находится в своих покоях, нельзя. Рано или поздно слуги обнаружат пропажу госпожи. Ответ пришёл из самой сути их вчерашнего кошмара — из лечебницы. Смерть Луки. Вспышка неизвестной болезни в бедных кварталах Эдирне, о которой утром докладывали лекари. Это было идеальное прикрытие. Визирь вызвал своего самого преданного раба, чья верность была проверена годами войн. — Передай начальнику дворцовой стражи в Эдирне мой строжайший приказ, — тихо, но отчетливо произнёс Ибрагим. — Пусть объявят, что Хюррем-султан поразил внезапный и крайне опасный недуг — чёрная лихорадка, завезённая купцами с востока. Покои госпожи должны быть немедленно опечатаны. Ни одна живая душа, кроме Гюльшах и лекаря, которого я сам назначу, не имеет права переступать порог её крыла под страхом смерти. Еду оставлять у дверей. Слуга почтительно склонил голову, выражая полную готовность исполнить волю господина. Ибрагим повернулся обратно к столу. Теперь картина становилась цельной. Хюррем официально заперта в своих покоях, борясь с вымышленной смертельной болезнью, к которой никто из трусости и страха перед заразой не посмеет приблизиться. Сам же Великий визирь, согласно официальной версии, стремительно отбывает в Кафу ради спасения государственной казны и чести династии от мифических польских заговорщиков. Два раздельных потока лжи, которые соединятся в одну бурную реку на палубе портового судна, готового отплыть в Крым. Ибрагим взял перстень с личной печатью и, разогрев над пламенем лампы густой сургуч, с силой прижал его к краю подсохшего документа. Тёмный оттиск лёг на бумагу, словно точка в смертном приговоре их прошлой жизни. «Мы отправляемся в ад, Хюррем, — подумал визирь, глядя на то, как остывает воск. — И дорогу туда я вымостил собственными руками».