Третий ребёнок

      Покои принца Эймонда в Красном замке пахли старым вином, остывающим железом и сыростью камня. Сам принц сидел у высокого окна, выходящего на город, лениво вращая в пальцах кинжал. Его единственный глаз цвета аметиста был холоден и спокоен. Он не любил шум двора; здесь, в своих покоях, он чувствовал себя почти в безопасности от взглядов своей матери, королевы Алисенты, от колкостей старшего, но от того явно менее умного брата Эйгона…       Драконы обитали ниже, в недрах логова. Но его драконица Вхагар была столь огромна, что её держали за городской стеной, дабы не смущать и не пугать других драконов в логове. Да и старушка известна своим скверным характером, так что зажевать несколько стражников не является проблемой. Что же, это будут проблемы тех, кто будет съеден.       Дверь в покои открылась после тихого стука. На пороге возник сир Кристон Коль. Сир из Королевской гвардии двигался бесшумно, но для Эймонда его шаги всегда звучали как скрежет стали. — Ваше Высочество, — ровно произнес рыцарь — Прибыл ворон с Драконьего Камня.       Эймонд медленно повернул голову. Он не протянул руку за свитком сразу. Вместо этого он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как напряглись плечи не такого уж и безупречного рыцаря. — Полагаю, это точно не очередная жалоба моей матушки на мою манеру общения? — лениво поинтересовался принц — А было бы забавно, пиши она с Камня… — Нет, мой принц. Письмо от принцессы Эйммы-Алиссы Веларион.       Кристон положил маленький свиток на низкий столик рядом с креслом Эймонда и отступил на шаг назад, ожидая приказа удалиться. Но Эймонд лишь кивком отпустил рыцаря. Когда дверь закрылась, принц неторопливо поднялся, подошел к столу и взял письмо.       Его племянница. Дочь его старшей сводной сестры Рейниры. Поскольку их общий отец, король Визерис I, был также дедом Эйммы по материнской линии, кровь дракона в девочке была чище, чем в большинстве ныне живущих Таргариенов — ублюдках служанок и потаскух. Тëмная восковая печать Дома Веларионов треснула под его пальцами с сухим звуком.       Он развернул пергамент и пробежал глазами по строчкам, написанным знакомым, острым, но при этом изящным почерком:       «Моему одноглазому дядюшке (хотя, по поведению, скорее брату),       Надеюсь, эта птица найдет тебя в менее отвратительном настроении, чем то, в котором я покинула столицу. Угадай, кто решил вернуться домой? Твоя старшая сестра наконец-то соизволила покинуть свой унылый камень. Моя матушка, да. Говорят, наш добрый Король Визерис совсем плох. Тело гниёт заживо, а мейстеры просто перекладывают его с одной подушки на другую, делая вид, что лечат. Мило, правда? Матушка едет принять своё наследство.       Кстати, передай своему старшему братцу Эйгону, чтобы перестал называть себя «Вторым своего имени». Мы оба знаем, что моя бабушка была первой женой Визериса, а значит — истинная наследница всё ещё жива и это принцесса Рейнира. Бедняжка Эйгон всего лишь первенец второго брака моего деда.       Мы прибудем в Королевскую Гавань через три дня. Не волнуйся, я постараюсь не наступить на твои новые сапоги из кожи врагов… если только они сами не подставятся под мой каблук.       Твоя вечно непокорная племянница (уже стала наездницей дракона и готова к бою), Эймма-Алисса.»       Эймонд дочитал до конца. Уголок его рта дернулся вверх в усмешке, лишенной всякого веселья. Он прошел обратно к окну, держа письмо в руке так, словно оно было ядовитым насекомым. — Три дня, — тихо сказал он сам себе, глядя на суету людей внизу — Сестрица-шлюха решила показать лицо. И притащила с собой своих ублюдков.       Он провел пальцем по строке о «первой жене». Девчонка играла с огнем. Подстрекательство короля против его матери — опасная игра. Но именно поэтому она ему и нравилась. Единственная из всей семейки, чей ум был таким же острым, как и его клинок. И ядовитым.       Сам же принц запрокинул голову и рассмеялся. Сухой, лающий звук эхом отразился от голых стен. Смех человека, которому плевать на законы богов и людей, пока у него есть дракон весом в тонну. Несколько дней спустя…       Я появилась на свет в семье, которую даже по меркам нашего безумного мира можно назвать примечательной. Что же, начну свое повествование так, как это принято в великих летописях — там, где нашлось место и для меня. Мое имя — Эймма-Алисса Веларион. Я дочь наследной принцессы Рейниры Таргариен и еë супруга, Лейнора из дома Веларионов. Я их третий ребенок, и мне всегда казалось, что именно я взяла от родителей больше всего: непокорные белые кудри отца и пламя валирийской крови матери. На фоне двух моих старших братьев и младшего брата эта схожесть бросается в глаза особенно сильно — все поголовно с тёмными глазами и чёрными волосами.       Я довольно отчетливо помню своего отца. Сира Лейнора. Пусть он и был человеком весьма своеобразным, если называть вещи своими именами, но это ничуть не умаляет того факта, что он оказался замечательным родителем. Именно его пальцы заплетали мои волосы в нелепые, торчащие в разные стороны косички, украшенные морскими ракушками, и именно он учил меня держаться в седле драконицы, чьё сиреневое с серебром яйцо ждало меня в колыбели ещё до моего рождения.       Сейчас мне пятнадцать лет, и положение моей семьи шатко, словно корабль во время шторма у Ступеней. Мы балансируем на краю пропасти. Почему? Всё началось в тот день, когда мой дедушка, добрый король Визерис, со всей присущей ему прямотой попытался пресечь ядовитые слухи о законнорожденности моих братьев. Именно тогда мой мир перевернулся во второй раз, но об этом я и хочу поведать чуть позже. Первый переворот случился после смерти отца, но об утрате тех дней стоит говорить отдельно…       А что до сейчас? Сейчас мы в Королевской гавани навещаем Его Величество короля Визериса. Лично я пока деда не видела — сейчас с ним мать, что знакомит его с моими сводными братьями, рождёнными от её же дяди Деймона, брата короля. Да, подобные браки для нашей семьи — обычай, ведь я уже стала тëтушкой — дядя Эйгон, старший сын деда, женился на собственной сестре, моей тёте, Хелейне и заделал ей близнецов. Каким таким чудесным образом я не представляю, ведь максимум Эйгона — портить служанок жены или матери. Или шататься по Шëлковой улице — обители самого разного сорта борделей.       Чтобы не сойти с ума от ожидания в пустых гостевых покоях, предназначенных для дома Веларион, я спустилась в богорощу Красного замка. Ну, как рощу? Единственное чардрево с бледными лицами и кровавыми листьями… Здесь хотя бы дышалось свободнее, чем в душных галереях, пропитанных духами мачехи моей матери, королевы Алисенты. Где-то недалеко, над водами Королевской гавани, сейчас парит Ниэрисса. Мне до зуда в ладонях хотелось оседлать ее прямо сейчас, взмыть выше шпилей этой каменной клетки и улететь домой, на Драконий Камень. Но мать оставила строгий приказ: мы дети Лейнора. Мы должны быть безупречны. Мы должны дышать этим гнилым воздухом столицы и улыбаться тем, кто называет нас бастардами за нашими же спинами. Уж простят меня братья, но я никогда не была бастардом…       Этот сад, сад Красного замка всегда казался мне местом скорби. Единственное чардрево росло в каменной почве, его бледные корни жадно пили воду, а красные листья висели неподвижно, напоминая застывшие капли крови. Здесь пахло влажной землей и смертью.       Я нашла его у самого ствола. Эймонд стоял, прислонившись к белому стволу, настолько сливаясь с тенями черной одеждой, что если бы не движение, я бы приняла его за изваяние. Единственным ярким пятном был его аметистовый глаз, который следил за моим приближением с интересом хищника, заметившего редкую змею.       Я остановилась в нескольких шагах от него, соблюдая дистанцию племянницы перед дядей: — Дядя, — произнесла я вместо приветствия. Мой голос прозвучал ровно, без малейшего трепета — Ты постарел.       Уголок его рта дернулся вверх в кривой усмешке: — Мне девятнадцать, Эймма. А Неведомый еще не заглядывает мне в душу так, как смотрит на моего отца. А вот ты изменилась. — В седле растешь быстрее, — парировала я, делая шаг вперед под сень кровавого полога из листьев. Я знала, что он оценивает меня: мое дорожное платье простого покроя, отсутствие украшений, то, как уверенно я стою на земле Королевской Гавани после тех лет добровольного изгнания — И я больше не позволяю Джейсу таскать меня за волосы. Уроки фехтования оказались полезнее уроков вышивания.       Я подошла к ближе к дереву, проводя пальцем по шершавой коре чардрева. Древесина была холодной и влажной. — Твоя мать ступила на землю столицы час назад, — нарушил тишину Эймонд. Он оттолкнулся от дерева одним плавным движением, закрывая собой половину моего обзора — Король-отец заперся в своих покоях, мейстер Меллос снова пускал ему кровь. А мать принимает её со всей сладостью меда, готовясь вонзить кинжал под ребро, хотя рьяно делает вид, что жалеет отца. А мы… мы наблюдаем. — Твоя мать проиграла партию, как только стали появляться на свет каждый из моих братьев, — ровно ответила я, переводя взгляд с лица Эймонда на лист в своей руке. Алисента думала, что возвращение старой подруги — это просто семейная ссора за обеденным столом — Она думает, что правила игры остались прежними. Но мама привезла с собой Деймона. Своего дядю и мужа. А где Деймон, там всегда кровь. — Я знаю, зачем он здесь, — голос Эймонда стал ниже, теряя остатки ленивой насмешки. Теперь в нем звучала чистая, звенящая сталь.       Я наконец повернулась к нему лицом. Мы были разного роста настолько, что мне приходилось ощутимо задирать голову, дабы посмотреть в лицо собеседника. Лиловые глаза встретились с аметистовыми. В них не было тепла родственной встречи, лишь холодный блеск полированного камня. — Конечно, знаешь, — тихо сказала я — Потому что ты такой же, как он. Разница лишь в том, дядя, что Деймон носит свое безумие открыто, как дорогой плащ. К нему уже привыкли. А ты прячешь его под кожей и выдаешь за государственную мудрость. Довольно интересно, не находишь?       Он моргнул медленно, раздумывая над моими словами. Затем рассмеялся — короткий, лающий звук, совершенно неуместный в мертвой тишине сада. — Острый язык, Эймма. Как и тогда,— протянул он, наклоняясь чуть ближе. От него пахло вином и гарью — Смотри, племянница, не порежься об него сама. Завтра будет интересно. Твоя мать захочет представить тебя ко двору как пример добродетельной племянницы. Постарайся выглядеть испуганной. Нам предстоит долгий день лжи. — Эймма, — голос Рейниры разнесся под высокими сводами богорощи, заставив обернуться даже часовых на стенах. Голос матери звучал низко и опасно — Иди сюда. Немедленно.       Моя мать, принцесса Рейнира, женщина самоуверенная. Иногда мне кажется, что слишком. А может я просто мало что понимаю? Вряд ли. Я уже не ребёнок, которого надо опекать, но мать очень хочет это делать. Вообще, она стала очень подозрительной, когда родила от Деймона сначала Эйгона, а потом и Визериса — малышам по два и году соответственно. Сейчас же принцесса беременна снова и очень часто, когда у нас случались чисто девичьи беседы, она говорила, что уже устала ходить постоянно беременной.       Я молча кивнула, когда мать сделала мне знак следовать за ней. Мы покинули удушливую тишину богорощи и нырнули в лабиринт каменных коридоров Красного замка. Здесь пахло пылью, старым воском и чужим богатством. Наши шаги по истертым плитам отдавались гулким эхом — единственный звук, нарушавший гнетущую пустоту дворцовых переходов.       Матушка шла быстро, несмотря на её пятый или шестой месяц беременности, а её темно-бордовое платье струилось следом, словно темная вода. Она не смотрела на меня, глядя прямо перед собой, но я видела, как напряжена линия её плеч. — Король угасает, — начала она ровно, едва мы свернули за угол, где нас не могли услышать случайные гвардейцы Алисенты — Сегодня утром мейстер Меллос снова пускал ему кровь, но это не помогает от гниения его тела. Визерис слабеет с каждым днем. Десница правит от его имени, прикрываясь королевской печатью, а король… он слишком добр, чтобы признать, что Отто Хайтауэр просто ждет его смерти в кресле регента, чтобы посадить на трон моего братца Эйгона.       Я крепче сжала руку матери. Камень перстня больно впился в мою ладонь. Перспектива остаться один на один с семьей Алисенты в столице, где каждый второй шпион доносит деснице Отто, пугала куда больше, чем открытая угроза Эймонда в саду. — А Джейс? — спросила я, имея в виду моего старшего брата Джакейриса, наследника Драконьего Камня — Его право всё еще оспаривают?       Мать горько усмехнулась, но в этой усмешке не было ни капли веселья: — Каждое заседание Малого совета превращается в фарс. Я это прекрасно помню... Лорд Баратеон смотрит в рот деснице, лорд Тирелл считает монеты, которые заплатит Эйгон. Твой дедушка Корлис рвет и мечет здесь, в Гавани, требуя созвать Великий Совет, но одного голоса Морского Змея мало против воли Хайтауэров, — она остановилась так резко, что я чуть не налетела на неё. Рейнира повернулась, схватив меня за плечи. Её пальцы были холодными, несмотря на жаркий воздух столицы. Фиолетовые глаза смотрели пронзительно, пытаясь заглянуть мне в самую душу — Я пыталась поговорить с отцом сегодня, пока ты пряталась в роще, — голос матери стал тише, в нем зазвенела сталь отчаяния — Но твой дедушка плох, Эймма. Он путает меня с моей матерью, а тебя называет «малюткой Рейнирой». Он улыбается своим мертвым советникам и говорит, что войны не будет. Как можно выстоять перед «зеленым» советом, если наш щит слеп и безумен? Они потребуют доказательств законнорожденности мальчиков, которых у меня нет — лишь добровольная слепота отца нас хранит. Лейнор мертв, его кости давно сгорели и истлели, и некому подтвердить их отцовство кровью. Остаемся только мы. Твоя чистота, твое лицо… — она осеклась, заметив, вероятно, ужас в моих глазах. Упоминание отца и «кровного» отца всегда висело над нами дамокловым мечом, даже если имена никогда не произносилось вслух — Поэтому слушай меня внимательно, — её хватка стала железной — Ты больше не своевольная девчонка, спорящая с одноглазым принцем. С этого момента ты — моя дочь. Моя единственная и незамужняя дочь. И каждое твое слово, каждый взгляд будут взвешивать люди Хайтауэра. Если они увидят в тебе слабость или сомнение Валирийского дома, они используют это, чтобы объявить Джейса ублюдком еще до того, как тело твоего деда остынет. Нам нельзя ошибиться. Ни разу. И партию для тебя мы выберем так, чтобы никто не посмел оспаривать происхождение твоих братьев. — Партию? Вы что-то решили, матушка? — признаться, перспектива замужества не страшила меня и я понимала, что это мой долг, но не думала, что это будет сейчас. — Пока думаю. Но не волнуйся. Я не отдам тебя никакому стареющему деспоту, — она отпустила мои плечи и выдохнула — Мы не знаем, где Морской змей. Погиб, выжил… Неизвестно. Люк его признанный наследник, как сын Лейнора. И единственный, кто это может оспорить, это… — Дядя Веймонд. Брат Морского змея, — понимающе кивнул я — И вы хотите, чтобы я… что? Вышла за него? — Пекло, нет! Упаси Семеро, — нервно посмеялась матушка, когда мы, наконец, добрались до её покоев — Нам нужен кто-то сильный. Или же очень богатый. При этом, чтобы не жил на другом конце мира, как Старки, или не был идиотом, как многие Ланнистеры. — Умный Ланнистер — это редкость. Их стезя — деньги, — тут уже я посмеялась, наливая матери бокал вина — А быть женой богатого, но идиота я не собираюсь. Скорее повешусь на собственной косе. — Радикально. Я, когда отец заводил речь о замужестве, просто уходила от разговора. Буквально или же фигурально, — мать поглаживала свой живот, хотя я видела, что мысли её далеко — Завтра предстоит спор между Веймондом и Люком, от имени которого я буду говорить. Твой брат законный наследник Плавникового трона. — Да, — кивнула я, хотя и понимала горькую правду, которую видела и я, но которую упорно отрицала мать, хотя и понимала её — Но все будут согласны. Вы же знаете об этом. — Это досужие сплетни, — отмахнулась мать, а я лишь незаметно усмехнулась в кулак — Но эти сплетни могут помешать Джейсу взойти на трон. — Именно, — тут я решила сместить фокус матери с моей персоны — Джейс и Люк старше, а ты хочешь выдать первой замуж меня. Почему? — Я поговорила с принцессой Рейнис по этому поводу, — когда только успела мама увидеться с бабушкой — Я предложила женить мальчиков на дочерях Лейны и Деймона. Это закрепит их положение по всем фронтам. Надеюсь, она согласится. — Бабушка женщина упрямая, но не глупая. Думаю, она способна взвесить все «за» и «против» этих союзов, — я взяла гроздь винограда и собралась уходить — А обо мне пока не беспокойся. У меня ещё есть время.       Солнечный свет в Королевской Гавани всегда казался мне враждебным. Здесь он не ласкал кожу, как прохладные лучи на Драконьем Камне, а бил наотмашь — липкий, тяжелый, пропитанный запахами конского навоза из грязных переулков, жарящегося мяса из харчевен и гниющей воды из Черноводной.       Я плотно притворила за собой тяжелую дубовую дверь покоев матери, отрезая себя от её гнетущего присутствия, но голос Рейниры всё еще стоял у меня в ушах: «Ты больше не своевольная девчонка… Ты — моя дочь. Моя единственная и незамужняя дочь». Железная хватка на моих плечах до сих пор отзывалась тупой болью.       День только перевалил за полдень, но коридоры гостевого крыла Красного замка уже опустели. Придворные спасались от зноя в тенистых садах или прохладе септы, предоставив нам редкую передышку. Я шла по истертому каменному полу, и звук моих шагов отдавался гулким эхом под высокими сводами. В руке я все еще сжимала гроздь бледного дорнийского винограда, которую так и не решилась отдать матери. Ягоды успели нагреться на солнце сквозь толстое стекло окна и стали мягкими, почти приторными.       Оказавшись в своих покоях, я первым делом подошла к узкому окну-бойнице. Отсюда открывался вид на грязную городскую улицу внизу — совершенно недостойный принцессы крови пейзаж, но сейчас теснота и пыль столицы были предпочтительнее стерильной чистоты материнских комнат. Там пахло болезнью деда, тревогой Джейса и отчаянием самой Рейниры. Мать пыталась скрыть его за маской непреклонности, но когда она говорила о короле Визерисе, её руки дрожали. Она назвала мою чистоту «щитом». Какое холодное слово для того, что должно быть просто жизнью. Да, чистота… Забавно и лицемерно.       Я присела на край жесткой кровати, застеленной серым сукном. Виноград выпал из разжавшихся пальцев и раскатился по деревянному полу кислыми слезами.       Партию.       Слово ударило меня под дых сильнее, чем кулак Люцериса во время наших детских потасовок на заднем дворе замка. Мне пятнадцать лет. У Таргариенов браки заключаются рано, это я понимала с пеленок. Но я всегда думала, что у меня есть время. Время научиться владеть мечом лучше любого из своих братьев, время дождаться, пока Ниэрисса полностью примет меня, время… просто подышать воздухом свободы, прежде чем меня продадут очередному лорду ради подписи на пергаменте.       Мать сказала, что хочет женить сначала мальчиков. Логично — их кровь должна быть подтверждена союзом дочерей Лейны и Деймона. Даже если нечего подтверждать. Бейла станет женой Джейса, Рейна достанется Люку. Это свяжет наш маленький, отчаянный лагерь крепче стальных цепей. А я? Я остаюсь последним аргументом. Последним козырем, который Рейнира прибережет для решающего удара. Не пешкой даже — ферзем, которого бросят в мясорубку, чтобы защитить короля.       И вот тут начиналась самая горькая правда, которую я никогда бы не озвучила вслух при ней. Часть меня была готова к этому замужеству. Более того — эта часть жаждала его.       Я подняла одну виноградину с пола, повертела её между пальцами. Слизнула сладкий сок.       Быть дочерью наследницы престола — значит жить в клетке, где дверца всегда открыта лишь для одного: выхода замуж. Мои братья могут летать на драконах, рубить друг друга деревянными мечами и пить кислое пиво в портовых тавернах (пока мать не видит). Их свобода измеряется шириной небес над головой. Моя же свобода ограничена толщиной шеи моего будущего мужа. И если этот муж будет слабаком, трусом или старым идиотом вроде того мужлана из Ланнистеров, то петля затянется и на моей шее, и на горле всей нашей семьи.       Матушка ищет кого-то сильного. Или очень богатого. Кого-то, кто сможет плюнуть в лицо деснице Хайтауэру, если тот посмеет назвать моего брата ублюдком. Старки слишком далеко, Ланнистеры слишком жадны и глупы, хоть и богаты, Аррены заперты в своих горах. Значит, мать смотрит на Простор или Штормовые Земли. На людей, чьи знамена достаточно велики, чтобы прикрыть наше падение, если дед умрет завтра утром.       Что ж, пусть смотрят. Если уж меня собираются продать, как племенную кобылу, я хочу получить лучшую цену. Я представила себе этого гипотетического мужчину. Он не должен быть похож на Эйгона, чья главная доблесть заключается в умении спать до полудня и находить дно винного кубка. Он не должен быть мягким, как сир Кристон Коль, чье благочестие трещит по швам стоит только вспомнить, как он на празднике в честь свадьбы моих родителей убил друга отца, превратив череп того в месиво. Мой будущий муж должен обладать зубами. Острыми. Чтобы те, кто называет нас бастардами за нашими спинами, боялись открывать рот. Пусть моим мужем станет человек, одно имя которого заставит Отто Хайтауэра дважды подумать, прежде чем подделывать завещание, если такие планы вообще есть. Человек, чей взгляд будет таким же тяжелым и холодным, как валирийская сталь. Да, пожалуй, такой брак меня устроит. Быть леди рядом с сильным мужчиной куда приятнее, чем вдовой при живом, но ничтожном лорде. На ум, конечно, приходит одно имя и, должна признать, для меня это был бы не худший исход, но вот для матери… Для матери такое вряд ли будет победой. Но, зато, я буду жива. И будут ли меня волновать жизни семьи, если я буду в полной безопасности? Хороший вопрос, о котором стоит подумать.       Меня затошнило. И дело было не в духоте комнаты. Дело было в осознании. Пока мы сидим здесь, в этом душном каменном мешке, люди Отто Хайтауэра уже ведут свои списки. Они оценивают мое лицо — чистое валирийское наследие, которое невозможно оспорить, в отличие от черт Джейсона или Люка. Они взвешивают силы Веларионов и силы Таргариенов. Для них я не Эймма-Алисса, которая вчера дралась с братьями во дворе. Я — вексель. Гарантия законнорожденности целой династии. — Пекло, — прошептала я в пустоту комнаты, растирая ладонями внезапно похолодевшее лицо.       Мне вдруг стало невыносимо тесно в собственной коже. Захотелось содрать с себя дорожное платье, расшитое родовыми гербами, которые теперь весили тонну, выбежать из этого проклятого замка и прыгнуть прямо в седло Ниэриссы. Взмыть выше шпилей, выше облаков, туда, где нет ни мейстеров, пускающих кровь старикам, ни матерей, готовых продать единственную дочь ради политического выживания.       Но я осталась сидеть. Потому что пальцы сами нащупали на поясе кинжал — подарок отца. Лейнор мертв, его кости давно истлели, и некому подтвердить отцовство моих братьев. Остаемся только мы. Мои братья, мой нерожденный брат или же сестра в животе матери и я. И мы готовы играть в эти игры до самого конца. До последней капли вина в кубке и последнего вздоха дракона.       Я поднялась с кровати, выпрямила спину и машинально поправила складки платья. Подол дорогого бархата собрал уличную пыль, и я брезгливо отряхнула его. Солнце снаружи начало медленно клониться к закату, окрашивая каменные стены Красного замка в цвет запекшейся крови. Завтра будет совет, а после… Матушка захочет представить меня ко двору, как сказал Эймонд... Что ж, пусть смотрят. Пусть видят свою будущую королеву или заложницу. Ведь никто не знает, насколько амбициозным может оказаться мой будущий муж. Главное — не моргать первой.       С силой захлопнув ставни, я отсекла шум города. Воздух в комнате казался густым и мертвым от запаха нагретого дерева и несвежей одежды. Размышления о браке высушили мне горло. Мне нужно было небо. Широкое, холодное, пахнущее озоном и свободой. Ниэрисса уже наверняка извелась в ожидании меня у моря. Я дернула шнуровку дорожного платья так сильно, что едва не порвала плотный материал. Служанка — тихая дорнийка из свиты моей бабки Рейнис, приставленная следить за моим гардеробом, — метнулась ко мне, но я лишь отмахнулась. — Шнурки на спине. Живо. И принеси кожаный костюм для полётов, тот, без вышивки. Мы поедем к гавани.       Девушка ловко распустила узлы, стянула с меня пропыленный бархат и помогла надеть тонкую льняную рубаху. Я уже протянула руку к тяжелым кожаным брюкам, когда дверь снова приоткрылась. На этот раз вместо гвардейца или ожидаемой спутницы по сборам на пороге возникла одна из служанок дворца, наверняка служившая королеве — бледная девушка с волосами цвета соломы, заплетенными в тугую косу. Она сделала неловкий книксен, прижимая к груди сложенное льняное полотенце. В её глазах плескался плохо скрываемый страх передо мной и моими валирийскими глазами. — Прошу прощения, Ваше Высочество… У меня послание от Его Величества короля Визериса.       Я замерла, сжимая в кулаке пряжку пояса. Послание от умирающего человека всегда звучит как приговор: — Король? Разве он не заперся со своими мертвецами и мейстером Меллосом? — Он пришел в себя достаточно, чтобы спросить о вас, принцесса, — голос девушки дрогнул, она боялась поднять на меня взгляд — Его Величество желает видеть принцессу Эймму-Алиссу немедленно.       Слово «немедленно» повисло в воздухе. Это выбивалось из привычного ритма болезни деда. Если Визерис зовет меня лично, а не передает конкретный приказ через слугу, значит, его разум прояснился настолько, чтобы вспомнить мое имя и кто я вообще такая. Или же кто-то очень постарался вложить это желание ему в голову. Старый трюк Отто Хайтауэра: давить на жалость больного старика, используя единственную чистую кровь Веларионов в столице.       Мой план побега к морю рассыпался в прах. Но уступать правилам этого замка я не собиралась: — Передайте Его Величеству, что я буду готова через десять минут, — мой собственный голос прозвучал холоднее, чем сталь кинжала на поясе.       Девушка судорожно кивнула и почти вывалилась обратно в коридор, прикрыв тяжелую створку. Служанка-дорнийка смотрела на меня расширенными глазами, прижимая к груди мои кожаные штаны. — Драконица, госпожа… Вы пойдёте прямо к покоям короля так? Это… небезопасно. Королева будет в ярости. — А королева пусть подавится своим медом. Принеси мою портупею. Ту, что подарил отец. И перчатки до локтя. Если дед хочет видеть свою внучку, он увидит ту, кем я являюсь на самом деле. Валирийская принцесса не является ко двору шелках и кружевах, если может явиться в чешуе, как подобает дракону.       Дорнийка сглотнула, но спорить не посмела. Через несколько минут я стояла посреди комнаты полностью облаченная в амуницию для полетов. Плотная бычья кожа, прошитая двойным швом, сидела как влитая, не стесняя движений. Высокие сапоги со стальными накладками, темные штаны и куртка-безрукавка поверх рубахи. Никакого шелка, никаких юбок, в которых можно запутаться в стременах. На бедре висел отцовский кинжал.       Я затянула последний ремешок на наруче, проверяя, плотно ли прилегает ткань перчаток к костяшкам. Провела рукой по туго заплетённой косе белых волос, убрав непослушную белую прядь с лица.       В таком виде я выглядела не как нежная леди, которой место в цветнике. Я выглядела как оружие. Острое, готовое к бою и только что вынутое из ножен. Кровь Таргариенов горяча, и лучший способ ее остудить — ледяной ветер на высоте тысячи футов над заливом. — Пойдем, — бросила я служанке, направляясь к двери — Надеюсь, мы пока тут не слишком надолго. Не уверена, что в логове есть подходящее место для моей крошки Ниэриссы.