Дело сержанта Кана

Солнце в Йонсане было редкостью — как хорошая новость, как улыбка незнакомца, как день, когда ничего не болит. Но в то утро оно пробилось сквозь тучи, разорвало серую ватную простыню неба и разлилось по крышам теплым, почти летним светом посреди осени. Город, который еще вчера казался утопленником, сегодня дышал иначе — влажно, но легко, будто пережил тяжелую болезнь и наконец-то открыл глаза. На окраине, где частный сектор переходил в поля, а те упирались в зубастые берега, пахло жареным кунжутом и свежим рисом. Дом был старым, но ухоженным — с черепичной крышей, которую каждый год подновляли, с маленьким двориком, где сохло белье, и с верандой, выходящей на восток. Здесь, в этом тихом уголке, время текло медленно и спокойно, как вода в старой запруде. Каждая доска на полу была отполирована до блеска тысячами шагов, каждая трещина в потолке хранила истории, которые никто не расскажет вслух. Веяло деревом, старыми книгами и чем-то неуловимо родным — запахом, который невозможно повторить, но который въедается в память особенно отчетливо. Бабушка Чон стояла у окна кухни, в ее руках пыхтела кружка с теплым чаем. Ее взгляд устремлялся во двор, где рослое чадце возился с калиткой, пытаясь поправить старую петлю, которая скрипела уже третью неделю, и убеждая ее же, что титул самого вредного тут принадлежит только ему. Солнце касалось плеч, играло на темных волосах, и пожилой взгляд невольно задержался на том, кто когда-то был маленьким мальчиком, бегавшим по этому двору босиком. «Как же он вырос». Она помнила его крошечным, с пухлыми щеками и вечно испачканными в земле коленками. Помнила, как он впервые пошел в новую школу, как гордо нес портфель, который был ему почти по пояс. Помнила, как позже он уезжал в город — тогда еще зеленый, неуверенный, с глазами, полными надежды. А теперь перед ней стоял мужчина — широкие плечи, сильные руки, татуировки, покрывающие правую руку от плеча до запястья, и серьги, поблескивающие в ушах. Взрослый. Чужой. И в то же время — все тот же мальчик, который смеялся, когда она щекотала его, и плакал навзрыд, когда только приехал. — Чонгук-а, — раздался голос у открытого окна, выпуская наружу все тот же пар от чая. — Ты будешь завтракать или мне одной все съесть? Юноша обернулся на зов, и вот вновь показалась его улыбка — та самая, кроличья, с чуть морщившимся носом и глазами, превращавшимися в щелочки. — Хальмони, — крикнул он, отпуская калитку. — Ты же знаешь, я без твоего завтрака не выживу! Сейчас иду. Морщинки, как тонкие нити паутинки орнаментами растеклись по щекам. Чуть пошатываясь и охая, прикрывалось маленькое окно и доставалась вторая миска риса. Чайник давно остыл. Грузные шаги послышались по старой половице, и как маленький мальчонка влетает брюнет. Волосы его, темные и еще влажные от утреннего умывания, падают на глаза. Он небрежно сдувает их, грезя о трапезе, но они тут же возвращаются на место, и это движение — такое привычное, такое его — заставило улыбку растечься пуще прежнего. — Садись, — произнеслось совместно с поставленной тарелкой, — И волосы убери, что они тебе на глаза лезут, пока ешь. Ты же красавчик у меня, а выглядишь как воронье гнездо. Женщина протянула ему маленькую заколку — простую, черную, какую она сама носила, когда собирала волосы в узел. Чонгук усмехнулся, но спорить не стал, так всегда происходило. Та же смотрелась смешно — на его взрослом, серьезном лице с этой татуировкой на руке, которая виднелась из-под закатанного рукава футболки. Цветы сакуры распускались и вились вокруг дракона, чей хвост терялся где-то в предплечье, и между ними были вписаны иероглифы — слова, значение которых никому и в помине не были понятны. — Ну как, красавчик? Та только покачала головой, но глаза ее засияли. — Красавчик, — прощебетала, расставляя свежее кимчи. — Только озорник ты у меня. Весь в деда. Он тоже вечно шутил, и был такой же... непоседливый. Говорили, что в него духи вселились — такие же озорные. Не сидит на месте, все ему надо знать, все попробовать. Чон усмехнулся, но в глазах его мелькнула тень. Он знал эту историю, знал, что бабушка верит в духов, в предсказания, в судьбы. Сам не был суеверным, но что-то в этом было — то, что она говорила, всегда отзывалось внутри странным эхом. — Озорные духи, — повторил брюнет, поднимая палочки. — Значит, это у нас наследственное? — Наследственное, — кивнула та, ставя перед ним суп. — Только ты, Чонгук-а, не забывай, что духи озорные, но не злые. А у тебя работа тяжелая. Ты там... осторожнее. Хотелось что-то ответить, возразить, уверить, что все в порядке, но хальмони уже отвернулась к плите, и это означало, что разговор закончился. Вместо этого потянулся к миске с кимчи и поднес к носу тарелку с супом, вдыхая знакомый аромат. Так пахло только у нее — чеснок, кунжутное масло и что-то еще, что невозможно было передать словами. Запах детства, запах дома. — Ох и заданий у нас сегодня, внучок.. Ты сегодня помогаешь на рынке, помнишь? Мне нужно принести продукты на неделю, а у меня колено опять болит. — Конечно, — ответил парень, вовсю уже распробовав утреннюю пищу. — Я же для этого приехал. Отдыхать, помогать, есть твою вкусную еду. Что еще нужно для счастья? — Счастья? — она усмехнулась, не глядя на него. — Женился бы уже, вот тогда счастье было бы. Тридцать лет почти, а ты все один. У тебя там, на работе, никого нет? Или ты все с этими своими бумагами да делами? — Ба, — простонал он, опуская палочки. — Опять ты за свое. Я еще молодой. Успею. И потом, кто будет тебе помогать, если я женюсь? — Ты думаешь, я для себя? — фыркнула она. — Я для тебя. Чтоб не один был. Чтоб кто-то ждал дома. А то приедешь, а я уже старая, помру — и что? Один останешься. — Ба! — резко, и в голосе прорезалась тревога. Пожилым свойственно часто упоминать о конце бытия. — Не говори так. Ты еще долго будешь меня кормить и ворчать. И вообще, кто тебя будет слушать, если я женюсь? Я же единственный, кто терпит твои нотации. Та же махнула полотенцем, делая вид, что хочет ударить его, но Чонгук ловко увернулся, засмеялся, и смех его разлился по кухне, заставив и ее улыбнуться. Этот момент — их маленькая игра, в которой она всегда говорила о женитьбе, а он всегда отшучивался, — был таким же привычным, как утренний чай. И она знала, что он не обижается, и он знал, что просто любит. Просто хочет, чтобы хоть кто-то был счастлив. День обещал быть теплым и светлым. За забором, в полях, стрекотали кузнечики, и где-то далеко слышался лай собаки — ленивый, сонный, как и все вокруг. Воздух пах мокрой травой и землей, и Чонгук чувствовал, как отпуск входит в него, разливаясь по телу теплой истомой. Он подошел к калитке, чтобы закончить с петлей, когда в доме зазвонил телефон. Стационарный, старый, с тем самым дребезжащим звонком, который они не меняли уже лет двадцать. Чонгук нахмурился — мало кто звонил по стационарному, почти никто, кроме... — Хальмони, я сам, — крикнул он, бросая инструменты. Чон вбежал в дом, схватил трубку, на ходу дожевывая кусок хлеба, который прихватил со стола. — Слушаю.

***

В лесополосе, в двух километрах от южной дороги, было сыро. Сыро и тихо — настолько, что каждый звук казался неприличным. Утро здесь выглядело иначе, чем в городе: серое, мутное, с тяжелым, спертым воздухом, в котором все еще висела влага прошедших дождей. Капли висели на каждой ветке, на каждой травинке, дрожали и падали вниз, разбиваясь о землю с едва слышным звуком, похожим на чей-то шепот. Полицейские машины стояли вдоль грунтовки — синие и белые, с мигалками, которые уже выключили, но которые еще помнили ночь. Оцепление из желтой ленты тянулось между деревьями, отмечая границу места происшествия. Лента мокро блестела в тусклом свете, и на ней оседали капли, стекая вниз и падая на листья. Внутри квадрата работали люди в белых костюмах — следственный комитет, криминалисты, понятые. Они двигались медленно, со сноровкой тех, кто привык работать с тишиной и смертью. Каждый шаг был выверен, каждая рука знала свое место. Земля под ногами была мягкой, податливой. Она хлюпала и стенала, когда по ней ступали. Каждый шаг оставлял след, который тут же начинал заполняться водой, словно земля заживляла раны, которые наносили ей люди. Листья лежали слоями — старые, гниющие, пахнущие сыростью и тлением. В этом запахе смешивались влажная глина, разлагающаяся органика и что-то металлическое, почти неуловимое, от чего у неподготовленного человека начинало кружиться голова. Трава, примятая и мокрая, еще хранила форму тела, которое провело здесь не одни сутки. На ней, на высохших стеблях, остались темные пятна — следы, которые пытались рассказать свою историю, но дождь смыл почти все. Сержант Кан лежал лицом вниз. Его форма была темной от влаги, грязной — с пятнами земли и ржавчины, смешанными с чем-то темно-бурым, что уже начало застывать, превращая ткань в жесткую корку. Воротник был расстегнут, и на шее, там, где кожа встречалась с воротом формы, виднелась царапина — неглубокая, будто от сухой ветки, которая оставила свой след, когда он падал. Ботинки были в грязи, но один из них лежал чуть поодаль — странно аккуратно для человека, который упал и не поднялся. На правой ноге сбился носок, и видно было бледную кожу, на которой выступили трупные пятна — фиолетово-багровые разводы, которые рассказали бы о многом, если бы кто-то умел их читать. Одна рука была вытянута вперед, пальцы чуть сжаты, будто он пытался ухватиться за воздух. Вторая была подогнута под тело, и не было видно, что с ней. Ссадины на костяшках пальцев говорили о борьбе — короткой, отчаянной. Пальцы были исцарапаны, под ногтями засохла грязь. Табельное оружие лежало в полуметре от него, на листьях, блестя стволом в тусклом свете. Оно казалось слишком чистым для этого места. Рана виднелась на левом виске, аккуратная, почти хирургическая. Запекшаяся кровь размазалась по лицу, точно шарик с краской поставили под давление. Дождь смыл многое, но на форме остались следы — темно-бурые пятна, которые не исчезли даже после недели воды. Ким стоял в стороне от остальных, скрестив руки на груди, и смотрел на тело своего подчиненного с выражением, которое сложно было прочитать. На его лице не было ни горя, ни удивления — только глубокая усталость, которая делала его старше своих лет. Он смотрел, в голове прокручивая цифры: сколько дней, сколько часов, сколько дождя, сколько смытых следов. Его глаза, темные и тяжелые, пробегали по деталям — по тому, как лежала рука, по тому, как ботинок лежал в стороне, по тому, как оружие было уложено на листья, почти как на выставке. Он сжал челюсти, и желваки заходили на скулах. Каждый день на этой работе он видел смерть. Но эта была особенной. Кан был молодым, зеленым, только полгода на службе. И он не должен был погибнуть. Не так. Не здесь. Его уединение перебил один из криминалистов — молодой мужчина с темными волосами, собранными в небольшой хвост, и острыми, внимательными глазами за тонкой оправой очков. На нем был синий защитный костюм, из-под которого виднелась яркая футболка — Хосок никогда не упускал возможности добавить цвета даже в самую мрачную обстановку. В руках он держал планшетку с бумагами, а на шее висела профессиональная камера, которую он использовал для съемки места происшествия. Несмотря на серьезность момента, в его движениях чувствовалась та особая легкость, которую он сохранял даже на самых тяжелых вызовах. Они работали вместе уже несколько лет, и Намджун знал: Чон видел многое, но к каждому новому телу он подходил с той же тяжестью, будто в первый раз. — Намджун-сси, — сказал тот, стараясь говорить ровно. — Мы закончили осмотр. Предварительно — одно огнестрельное ранение в левый висок. Выстрел с близкого расстояния. Оружие найдено рядом. Похоже на самоубийство, но... — Но что? — резко спросил подполковник, и его голос прозвучал жестче, чем он ожидал. Юноша поднял взгляд от камеры и встретился с ним глазами. В нем было многое: усталость, легкая обида и понимание. Ким злится, но на обстоятельства. — Но есть следы борьбы, — как добавление. — Ссадины на руках, порезы. Я сфотографировал каждый участок. Странно для того, кто получил огнестрел в висок.. вот, смотри. Здесь, на запястье, видишь эти царапины? Они неглубокие, но их слишком много для простого падения. И здесь, на костяшках пальцев, — он показал на камере увеличенное фото, — есть микро-повреждения. Как будто он ударил кого-то или пытался защищаться. Намджун склонился, рассматривая снимки. — И еще, — добавил Хосок, переключая фото. — Пороховые ожоги... не совсем в той зоне. Для самоубийства они должны быть более концентрированными, ближе к точке входа. А здесь — разброс. Я бы сказал, что выстрел мог быть сделан с другой дистанции. Возможно, даже сзади, а потом тело переместили. Сейчас сложно определить точно, потому что дождь смыл почти все. Но... — он замялся, — я постараюсь восстановить. У меня есть пара идей, как улучшить снимки в лаборатории. Ким кивнул, сжав челюсти. Он смотрел на фото, на этого молодого парня, который еще вчера был живым, и чувствовал, как внутри закипает глухая ярость. Он знал Кана. Знал, что тот не стал бы стрелять в себя. Не такой он был. — Кровь отправили на экспертизу? — спросил он, поднимая взгляд. — Да, — ответил автоматически шатен, пролистывая пару фото для убедительности. — Результаты будут завтра. Я лично проследил, чтобы образцы отправили в первую очередь. Им нужен анализ, чтобы исключить постороннюю ДНК... Но мы нашли частицы под ногтями. Похоже на кожу, — Он поднял глаза. — Возможно, принадлежат не ему. Я уже сделал снимки и отправил их в лабораторию. Если повезет, и если материал не полностью разрушен дождем, у нас будет что-то. Хосок замолчал, и в этой тишине было больше слов, чем в любом отчете. Он перевел взгляд на тело, на застывшую руку, на ботинок, лежащий в стороне, и покачал головой. — Намджун-сси, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я знаю, что вы чувствуете. Я знаю Кана. Он не был самоубийцей. Намджун снова кивнул, уже не слыша его. Он смотрел на тело, на Хосока, на мокрый лес вокруг, и думал о том, что в этой работе есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Смерть коллеги, которую можно было предотвратить. Друг, который должен был сидеть дома, а лежит лицом в грязи. — Я знаю.. знаю.. — сказал он глухо. — Спасибо. Все вернулись к местам работ, и мужчина остался наедине с предоставленными снимками. Он медленно поднес ладонь к лицу, потер губы — жест, который выдавал его куда больше, чем слова. Если бы не дождь, если бы не эта неделя, когда никто не мог добраться до лесополосы, они могли бы найти его раньше. Могли бы сохранить следы, могли бы... Он не закончил мысль, потому что мысль была бесполезной. Где-то в метрах в пятидесяти от оцепления, глухо кашлянул мотор. Потом стих. Звук был настолько слабым, что на него почти никто не обратил внимания — только один из полицейских машинально повернул голову, но тут же вернулся к своим бумагам. Мотоцикл стоял на обочине, блестя черным лаком с каплями утренней росы. Его водитель — молодой мужчина с темными волосами, аккуратно уложенными назад — медленно снял шлем, стряхнул с волос влагу и сделал шаг вперед. Сапоги, высокие и черные, ступили на листья, и те противно хлюпнули под ногами, а с губ сорвалось нечто похожее на «мерзость». Он шел легко, почти бесшумно, но взгляд его был тяжелым — он уже видел желтую ленту впереди, уже знал, что его ждет за ней. Утро, которое началось с солнца и бабушкиных ворчаний, закончилось здесь — в этом сыром, темном месте, где смерть казалась такой же обыденной, как дождь. Чон кивнул знакомым рабочим, перешагнул через ленту и подошел к Намджуну, который что-то разбирал в бумагах, изредка поглядывая в сторону места происшествия. Теперь, с близкого расстояния, картина была еще хуже: Чонгук видел застывшее лицо, видел, как кровь запеклась на виске, видел, как неестественно вывернута рука. — Намджун-сси, — тихо сказал новоприбывший, вставая рядом с ним. — Я здесь. Названный повернул голову и посмотрел на него. Взгляд его был тяжелым — как та грязь, что засасывала ноги. — Спасибо, что приехал, — сказал он. — Извини, что выдернул из отпуска. — Пустяки, — ответил Чонгук, но голос его звучал глухо. Ким полез в карман куртки, достал пачку сигарет, вытащил одну и поднес к товарищу. — Будешь? Тот покачал головой. — Нет, бросил. Мужчина кивнул, убирая пачку обратно, и закурил сам. Он затянулся глубоко, задержал дым в легких, а потом выдохнул медленно, глядя в серое небо. И только после этого, не оборачиваясь, спросил: — Как бабушка? Чонгук перевел взгляд с тела на подполковника с неким недоумением, потом снова посмотрел на труп. Вопрос прозвучал так не вовремя, так неуместно, что он почти хотел рассмеяться. Но вместо этого он почувствовал, как внутри что-то сжалось — оттого, что начальник, который должен был отдавать приказы, пытался вести себя как старый друг, прикрывая свою вину за этот звонок. — В порядке. Спасибо. — Это хорошо… — кивнул и снова затянулся. - А.. — Намджун, — перебил тот. — Ты действительно хочешь поговорить об этом прямо сейчас? Ким моргнул. Потом медленно, почти с сожалением, опустил взгляд на землю и слабо кивнул. Он замолчал, покусывая сигарету, и провел большим пальцем по брови — жест, который Чонгук знал уже много лет. Тот так делал, когда не знал, что сказать, или когда слова, которые он должен был произнести, были слишком тяжелыми. — Да, — сказал наконец Намджун, — ты прав. Не время. Но... — он крутанул сигарету в пальцах и снова затянулся, — но мне от тебя кое-что нужно. Он повернулся и пошел в сторону одной из машин — старой, серой, с открытым багажником, где лежали папки с бумагами. Чон пошел за ним, оставляя позади оцепление, криминалистов и неподвижное тело. Каждый шаг уводил его от трупа, но запах сырости и смерти, казалось, прилип к одежде и коже. — Тут, — сказал Намджун, останавливаясь у машины и забираясь в багажник. — Дай мне секунду. Он порылся в папках, вытащил одну — тонкую, с завязками, — и протянул Чонгуку. Открыл ее и стал перебирать бумаги, держа дотлевающую сигарету в зубах. — Мне сегодня утром позвонили из прокуратуры Сеула, — сказал он, не глядя на собеседника. — Обеспокоены. Говорят, в Йонсане люди гибнут. Чонгук нахмурился. — Они уже знают о Кане? Намджун кивнул, не переставая перебирать бумаги. — Звонок был в шесть утра. Представь: я еще не выпил кофе, а мне уже говорят, что в моем участке проблемы. Пришлось отчитываться. И вот — результат. Он усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. Извлеченная последняя страница, распечатанная на официальном бланке с печатью, была протянута майору. — Ты что, Чон, не знаешь, как это у столичных делается? Им не нужно знать факты, им нужно, чтобы мы отчитывались. Чем больше бумаг, тем спокойнее они спят. Чонгук промолчал. Он знал, что значит быть полицейским в провинции, и он знал, как относятся к ним в Сеуле. Сверху вниз. Как к тем, кто не дотягивает. Как к тем, кому нужна помощь, которую они не просили. И эта мысль жгла где-то внутри, хотя он старался не показывать этого. — Чон, — сказал Намджун, затягиваясь последний раз и туша окурок о край багажника, — к нам едет следователь прокуратуры из Сеула. Его нужно встретить. Я бы сам, но... — он повел рукой в сторону леса, где все еще работали криминалисты, — у меня тут дел невпроворот. Брюнет взял лист бумаги, пробежал глазами текст. Указ, разрешение, официальное назначение. Ничего необычного — сухие канцелярские формулировки, которые не говорили ни о чем. Но когда он перевернул его, чтобы посмотреть на вторую страницу, взгляд его упал на фото. Чонгук замер. Фотография была официальной, для документов — на белом фоне, без эмоций. Но лицо молодого человека, которое смотрело на него с бумаги, было всем, кроме безэмоционального. Темные волосы, аккуратно уложенные назад, открывали высокий лоб и мягкие черты лица. Глаза — темные, глубокие, с длинными ресницами, которые, казалось, отбрасывали тени на щеки даже на статичном фото. Они были расслабленными, почти сонными, как полумесяцы, и Чонгук почему-то подумал, что в жизни они, наверное, кажутся теплыми. Аккуратный прямой нос, на кончике которого красовалась маленькая родинка — тонкий штрих, почти незаметный, но именно он придавал этому серьезному лицу долю забавности, человечности. Чонгук невольно усмехнулся краешком губ. Родинка была еще под нижней губой — чуть смещенная влево, — и одна на скуле, вторая под глазом. Чонгук задержался на ней взглядом. В Корее говорят, что люди с родинкой под глазом — необычные. Иногда это считают признаком того, что человек много плачет в жизни — что у него чувствительная душа, которую легко ранить. Иногда — что он способен видеть то, что другие не замечают, что у него особый дар или проклятие. Чонгук не был суеверным, все это проказы бабули Чон, но эта мысль почему-то так и задержалась в голове. Он смотрел на фото и не мог отделаться от чувства, что смотрит на снимок модели. Правильные черты, мягкий овал лица, и эта чуть заметная улыбка в уголках губ — как будто он знает что-то, что другим не дано. Кожа светлая, почти фарфоровая, без единого изъяна. Воротник белой рубашки аккуратно застегнут, галстук завязан идеальным узлом. Ничего лишнего, ничего небрежного. Весь его облик кричал о порядке, о дисциплине, о той стерильной чистоте, которая свойственна людям из столицы. Но в правом верхнем углу было пропечатано черным по белому:

«Прокуратура Сеула».

Чонгук провел кончиком пальца по строке с именем — и выдохнул, читая. Пальцы на мгновение замерли на бумаге, будто он пытался запомнить не только имя, но и сам звук, который оно издавало в его голове.

Ким Тэхен.

Чон беззвучно пошевелил губами, повторяя про себя: Ким Тэхен. Прокуратура. Звучало как-то... неправильно. Слишком мягко для кого-то из прокуратуры. Слишком... невинно. Как будто это имя принадлежало не следователю, а художнику или музыканту. Тому, кто просыпается поздно и пьет кофе с молоком, а не черный и горький, как все в этом ведомстве. И что он забыл в Йонсане? В этом сыром, забытом богом городе, где даже солнце появляется реже, чем в столице? Что-то в этом было неправильно. Как-то слишком красиво для такой грязной работы. Его глаза скользнули ниже, к строке «вторичный пол», и он увидел слово, от которого внутри что-то екнуло.

Бетта.

Чонгук замер на мгновение. Бетта. Не альфа, не омега. Нейтральный. Самый распространенный статус в обществе, самый незаметный. Но почему-то его пальцы дрогнули на бумаге, и он почувствовал, как кровь прилила к лицу. Зачем он вообще туда посмотрел? Это было не его дело. Не важно, кто он — альфа, бетта или омега. Они будут работать вместе. Коллеги. Партнеры. Только и всего. Но он поймал себя на мысли, что внутри, где-то глубоко, он проверял. Проверял, чтобы... что? Контролировать себя? Ну да, конечно.. все так. Вдруг тот оказался бы омегой, и ему пришлось бы следить за своим поведением, за запахами, за расстоянием? Омеги в прокуратуре были совсем редкостью, и Чонгук знал, как к ним относятся. Если это твой напарник, то придется оберегать, прикрывать... Но он не думал об этом. Или думал? — Айщ! Поймать себя на мысль о том, что пытаешься найти оправдание своему любопытству, то еще обстоятельство. «Мало ли, он омега? Тогда мне нужно быть осторожнее, проверять запах, контролировать себя... Бред полный, Чон Чонгук. Уже вышел за рамки» — и тут же оборвал эту мысль, потому что она была глупой. Этот некто Ким Тэхен был беттой, и это все, что нужно знать. Никаких причин для беспокойства, никаких причин для того, чтобы смотреть на это слово дольше, чем на секунду. Чонгук почувствовал, как его щеки слегка порозовели — от неловкости, от того, что он вообще подумал об этом. Он представил, что кто-то увидел бы его сейчас: стоит с папкой, смотрит на фото и думает о чужом статусе, как какой-нибудь... извращенец. Ему стало стыдно, и он быстро закрыл папку, отводя взгляд. Потом он понял, что сам себя оправдывает. Что его собственные мысли скачут от «я же должен был проверить, в городе убийца как-никак. кто там по вторичному был Кан?» к «ну какой же я дурак» и обратно, и от этого внутри все сжималось. Он вздохнул, пытаясь успокоиться. «Ты на работе, Чонгук, — сказал он себе мысленно. — Ты смотришь на человека, который приедет расследовать смерть твоего коллеги». Он потер переносицу и убрал папку под мышку, стараясь вернуть себе профессиональное спокойствие. Глупость. Просто глупость. Но эта родинка под глазом все еще стояла перед его глазами, когда он поднимал взгляд. — Намджун-сси, — сказал он. — Можно я возьму это с собой? Намджун, который уже отошел к следственной группе и что-то говорил им, повернулся и махнул рукой: — Бери. Вернешь на мой стол, когда закончишь. Чонгук кивнул, повернулся и пошел обратно к мотоциклу. Ноги ступали по листьям, которые все так же хлюпали под его сапогами, но он почти не замечал этого. Он думал о том, что его отпуск, которого он так ждал, сменяется чем-то другим. Чем-то темным, сырым, как этот лес. Он подошел к байку, откинул сиденье и убрал папку в багажник. Закрыл, провел рукой по гладкому пластику и остановился на секунду, глядя в лес. Солнце пыталось пробиться сквозь тучи, и лучи света падали на мокрую землю тонкими золотыми нитями, которые терялись в листве. «Ким Тэхен, — повторил он про себя. — Что ж... устроим для сеульских послов радушный прием». Он сказал это себе с сарказмом, но внутри чувствовал странное волнение. Не страх. Не тревогу. Что-то другое, чему он пока не мог найти точного названия. Надевая шлем, Чонгук взглянул в сторону следственной группы. Намджун стоял над телом, скрестив руки, и смотрел вниз. Остальные криминалисты заканчивали работу, упаковывали улики, фотографировали. Лес вокруг был таким же мрачным, как и час назад, и дождь, казалось, начинается снова — мелкий, моросящий, который не утолит жажды земли, но сделает ее еще более сырой и холодной. Чон завел мотоцикл, и мотор взревел в тишине. Он развернулся, и байк рванул вперед, оставляя за собой шлейф грязи. Впереди его ждал город, встреча с незнакомцем и расследование, которое только начиналось. Но в этот момент он чувствовал только ветер, холодный и влажный, который бил в лицо, и странное предчувствие, что все, что произойдет в ближайшие дни, изменит чью-то жизнь. А на месте происшествия Намджун стоял неподвижно, глядя на тело сержанта Кана, и думал о том же. Дождь начинал накрапывать, капли падали на ленту оцепления, на листья, на лица криминалистов, и никто не говорил ни слова. Только рации шипели на фоне, передавая обрывки чужих разговоров, которые терялись в шуме ветра. И где-то вдалеке, за поворотом, уже мчался черный мотоцикл, унося с собой папку с фото человека, который еще не знал, что его ждет в этом городе.