Yanderlai Weeks

Первое, что он ощутил, когда пришёл в себя, — это ломящая боль в мышцах. Затёкшие мышцы протестующе заныли, но двинуться он не мог и даже перестал пытаться, быстро поняв, что ничего не получится. Его похитили, увезли неясно куда и связали, непонятно почему и зачем, что ему ещё предстоит узнать. Далее он ощутил запах древесины, чего-то стерильного и ещё что-то неприятное. Другой аромат, такой густой и тяжёлый, так оседает в лёгких, что он сразу понял, что рядом сырое мясо. Положение неудобное, и он мог только извиваться на жёсткой, судя по всему, деревянной поверхности, мучаться от холода и от догадок, кто же мог его так поймать… Последнее, что он помнил, — это прогулка с Дазаем, после чего лишь тьма. Кому же он перешёл дорогу? Много кому, на самом деле, и теперь придётся выяснять, кто конкретно. Долго думать не пришлось, и он услышал шаги, приближающиеся к нему. Знакомые шаги, а затем ещё более знакомое звонкое хихиканье, что могло принадлежать лишь одному человеку. Опять он… — Боже-боже, ты наконец проснулся! — послышался радостный голос позади, и после тёплые руки коснулись его лица, снимая повязку с глаз. Теперь он видел светящегося от счастья Николая в грязно-коричневом фартуке и с топором в руках. По крайней мере так он выглядел в отражении зеркала, совсем не к месту стоящего напротив них, словно его специально принесли в эту комнату для этого случая. Повернуться ему не давали, но даже так он заметил, что в комнате нет окон и он находится в каком-то подвальном помещении с кучей окровавленных инструментов и… чьей-то отрубленной конечностью. Оттуда и запах мяса. — Прости, что пришлось так… грубо обойтись с тобой, — стыдливо извинился он, виновато поглаживая его волосы. Тот выглядел… почти как обычно, если бы не этот полный безумия и желания взгляд. Что ж, на самом деле он не должен удивляться, ибо сам же понимал, что рано или поздно это должно быть случиться. Рано или поздно Николай бы не выдержал, сломался бы под давлением собственных ненормальных чувств и перешёл черту. И этот момент настал, как жаль, правда, что к такому положению Фёдор был не готов, потратив столько внимания на заклятого врага. Недооценил… — На всякий случай мне пришлось прикрыть тебе ротик, надеюсь, ты не обижаешься. Извини, но кусаться мне нравится больше, чем быть покусанным. От последней произнесенной фразы он напрягся, неприятно для своей гордыни начав остерегаться следующего хода Гоголя. Тот ведь совсем непредсказуем, и, учитывая ужасную обстановку и чужие отрезанные конечности, он имел право на… тревогу. К тому же это выражение лица и то, как он сжимает топор… Резкое движение, взмах и затем громкий треск, от которого Фёдор позорно и резко вздрогнул. Топор прилетел на пару сантиметров выше головы, едва не оглушив его. — Напугал, да? — послышался насмешливый голос чуть дальше, вне поля отражения зеркала, где Достоевский не мог видеть его движений, лишь полагаться на звуки. Топор немым предупреждением нависал над ним, придостерегая от нежелательных движений. — Не хочу тебя пугать, но и это необходимость. Тон его стал злее, и сквозь слова просачивалась горькая обида. По звукам Николай взял что-то металлическое, а затем он показался с подносом в руках, содержимое которого было скрыто клошем. — Поэтому… Чтобы извиниться за весь принесенный дискомфорт, — он громко поставил поднос рядом с ним, оставив руку на клоше. — Я подготовил тебе подарок…. Эти слова заставили его напрячься пуще прежнего и уставиться на руки его похитителя в нервном ожидании, когда крышка наконец откроется и он увидит, что же там. — Ужин, ведь ты наверняка очень голоден. После этой интригующей фразы клош медленно начал приоткрываться, показывая крупные плоды винограда в чём-то красном, а затем постепенно раскрывая всё больше и больше иного ужасного вида… точнее голову. На подносе мирно покоилась голова Осаму, вокруг которого красиво лежали оформленные фрукты и скумбрия во рту. Как иронично, как макабрически и как же абсолютно по-гоголевски. Получается, безумно влюбленный, Николай следил за ним, пока он был на свидании с Осаму, дождался идеального момента — по крайней мере, этим “идеальным моментом” он оправдывал свой провал — и вырубил, и ещё избавился от своего потенциального соперника. Глупость, на которую был способен лишь прогнивший от собственных чувств Гоголь. Фёдор даже не стал подавлять смешок, чем привлёк внимание к себе. — Смешно тебе? Тебе правда смешно? — взбудоражено спросил тот, как будто был приятно удивлён подобной реакцией. — Ты не зол на меня за то, что я убил его? Тебе не грустно? От радости он аж подскочил с места, подпрыгнул и восторженно завизжал. — Федя-Федя-Федя! В итоге его сжали в крепких объятиях, агрессивно расцеловывая макушку, отчего Фёдор опять поморщился и подавил усталый вздох. Влюблённый глупец не понял, что он смеялся над ним, а не над чужой смертью, но и ему же лучше, если тот будет считать иначе. Пусть думает, что Фёдор благосклонен к нему, может, так хотя бы развяжет его. В итоге ему позволили говорить. — Значит, всё остальное не развяжешь? — Не могу, Дос-кун, — тот снова хихикнул, тем не менее освобождая его ноги от пут верёвок. — Будет неудобно, если твои ноги будут сжаты, но рукам свободы не дам… Чтобы не мешались. Замешательство отразилось на его лице, но говорить он ничего не стал, пока его усаживали поудобнее на стол. Не хотелось признавать, что от его слов и действии сердце стало биться чаще. Однако как только ноги раздвинули, скрывать своего ужаса он больше не мог. — Т-ты… — голос к его ужасу дрогнул, как только его шею начали беспардонно расцеловать. К несчастью для себя, он взглянул на своё отражение в зеркале, ещё больше ужаснувшись от своего вида. Эти раскрасневшиеся щёки и напряжение, очень заметное напряжение во всём. То, как он сжимался, пытаясь уклонится от жарких поцелуев, то, как стыд запечатлился в его вечно холодных глазах. Как же жалко он сейчас выглядел, особенно на фоне Николая, такого уверенного в своих действиях и ярко улыбающегося, хоть и тоже раскрасневшегося… — Тише, — горячий шёпот Николая никак не помогал успокоиться, пока его ловкие пальцы принялись расстегивать пуговицы рубашки. — Ты же не хочешь, чтобы я снова закрыл тебе рот? Рука полезла к его штанам, оглаживая полутвердый член, отчего Фёдору пришлось прикусить губу, лишь бы не закопать себя ещё глубже. Смотреть на себя он более не мог, а ведь именно этого и желал этот ублюдок, раз начал лапать его прямо напротив зеркала. — Сдерживайся сколько сможешь, милый. Ночь будет долгой, я обещаю.