Yanderlai Weeks

Клин входил в шов между камнями с глухим скрежетом металла о камень. Кончики пальцев цеплялись за выщербленные края кладки, а сапоги искали опору в едва заметных выступах. Николай чувствовал, как вспотел и запыхался, но всё равно продолжал с упорством карабкаться наверх, к самому высокому окошку, которое наверняка было открыто. Специально для него. Такой путь он проделывал далеко не в первый раз. Высота башни всё ещё щекотала нервы, но прежнего ужаса он уже не испытывал. Что-то подсказывало ему, что умереть ему всё равно не дадут, поэтому он раз за разом выбирал именно этот опасный путь. Ему нравилось эффектно врываться в комнату через окно, хотя, независимо от его желания, войти через дверь он всё равно не мог. Нужно действовать скрытно. Николай бодро, насколько бодро можно было забраться на высоту в несколько десятков метров, докарабкался до окна и наконец с шумом проник внутрь, громко приземлившись на колени. Темно, в его углу почти ничего не видно, если бы не полыхающий огонь в камине, так удобно и загадочно освещающий кресло и фигуру, сидящую в нём. Изящный силуэт прятался в сумраке, а нежное лицо красиво освещало ярко оранжевое пламя, придавая мягкой улыбке почти дьявольское настроение. Это далеко не в первый раз, когда он встречает Достоевского во всей его красе, но каждый раз как в первый — потрясает до глубины души. Николай, привыкший к вниманию публики, уверенный в своём очаровании, всегда робел перед его могущественным присутствием. Фёдор потрясал его так, как не потрясал ни один вампир, и очаровывал его так, как ни очаровывал ни один мужчина и ни одна женщина. Именно поэтому ради него… — Стокера больше нет, — сухо бросил он, не двинувшись с места и не отрывая коленей от паркета. Тонкие губы тронулись, и теперь слабая, вежливая улыбка становится ласковее, специально для него. — Без свидетелей? Николай молча кивнул, едва заметно, лишь бы не раскрывать своего восторга от выполненной миссий, от подвига, совершенного ради него. — Замечательно, — благодарно произнёс Фёдор, улыбнувшись ещё шире. — Хотя чего ещё ожидать от знаменитейшего охотника на вампиров, великого и ужасного Николая Гоголя? Тихая, негромкая, произнесённая без особого выражения похвала ударила с особой силой. Николай почувствовал, как по телу прокатилась горячая волна. Щёки вспыхнули сами собой, совершенно предательски. Он едва заметно отвёл взгляд в сторону, стиснув зубы, будто это могло скрыть происходящее. В такие моменты он ненавидел свою слабость, ведь с любым другим созданием он бы идеально держал лицо. Только Фёдор мог настолько поразить его душу нежными словами. Однако спустя мгновение райского наслаждения ему тут же стало мало одних слов. Хотелось услышать ещё, хотелось заслужить большего… Ещё один томный взгляд, ещё одну улыбку, ещё хоть что-нибудь, что принадлежало бы только ему. Николай сжал пальцы на коленях так сильно, что побелели костяшки. Он старательно сохранял привычную ухмылку, хотя чувствовал, как лицо продолжает гореть… И ведь на огонь свалить нельзя, нельзя тешить себя глупыми надеждами, что Фёдор ничего не увидит, ибо от его прозорливых сиреневых глаз ничего не ускользает. Ох, он более чем знает, насколько безумно и отчаянно Николай желает его, и что он, влюбленный безумец, готов положить на алтарь любви ради него. И охотно этим пользуется. Тот неспешно поднёс к губам высокий бокал. Густая тёмно-красная жидкость лениво качнулась вслед за движением руки, поймав отблеск каминного пламени. На мгновение она вспыхнула рубиновым светом, прежде чем исчезнуть за тонкой кромкой стекла. Трапезничает. Фёдор сделал небольшой глоток, не сводя глаз со своего послушного охотника, и затем едва заметно согнул указательный палец, подзывая его, как верную собаку. Он поднялся почти мгновенно, сделав несколько шагов вперёд, сам не замечая, насколько быстро подчинился этому короткому жесту. Теперь между ними почти не осталось расстояния. Фёдор всё ещё сидел, спокойно откинувшись в кресле, но почему-то именно Николай чувствовал себя ниже. Таких, как Достоевский, он убивал кучи. Путешествовал по разным краям в поисках особенно зажравшихся кровожадных тварей, убивал их с особенной жестокостью, наслаждаясь каждым брошенным ими мучительным стоном. До знакомства с ним. А теперь… Он превратился в это. В убожество, готовое прибежать по первому же зову. Всю жизнь Николай гонялся за двумя вещами — свободой и местью вампирам за когда-то отобранную свободу, и всё ради того, чтобы забыть обо всём ради него. Поленья в камине негромко потрескивали, рассыпая по комнате золотистые искры. За окном уже начал бушевать ветер, но мысль о том, как он покинет крепость в такую погоду, его ещё не посетила. Сейчас его больше волновали глубокие и такие очаровательные глаза напротив, этот томный и пронзительный взгляд. Казалось, он без труда проходил сквозь кожу, мышцы и кости, добираясь до самой гоголевской сути. Фёдор словно всегда знал, что ему нужно. Тот медленно опустил бокал на небольшой столик рядом с креслом. Тонкое стекло едва слышно звякнуло о древесину, обратив внимание на себя, пока его не заставили взглянуть на что-то другое. На тонкий указательный палец, что плавно указывал вниз. К собственным ногам. Николай понял без слов, но на мгновение сердце пропустило удар. Гордость, достоинство, привычка всегда смотреть на других сверху — всё это исчезло быстрее, чем он успел задуматься. Осталось лишь одно желание: упасть на пол и припасть губами к его ногам. Он медленно опустился на одно колено, а его разноцветные, необычные глаза, как правило, дерзкие и насмешливые, сейчас наверняка отчаянно и жалко цеплялись за глаза напротив так отчаянно, словно в них заключалось всё, ради чего он вообще продолжал существовать. Достоевский для него словно воздух, но жжёт лёгкие. И он наверняка знал, какой эффект имеет на него. Именно поэтому и смотрел на него так полюбовно, как будто бы любуется завершенной работой. — Хороший, — голос был тихим, но Николай мог услышать его шепот даже в комнате кричащих людей. Такой мягкий и сладкий, что походил скорее на тёплый мёд, медленно растекающийся по душе. — Ты всегда выполняешь мои просьбы… И я это ценю, Коля. Каждое слово ложилось на сердце тяжёлой сладостью. Это так сложно, что ему кажется, что он не выдержит… не выдержит любви к Фёдору. Но всё равно нежился, тянулся к холодной ладони, ласкающей его. Но всё равно внимал сладким, как нават, словам, и всё более саморазрушительным просьбам. — Погода ухудшается, я не могу отпустить тебя так, — лелеющим тоном произнёс Фёдор. — Отоспись у меня, поешь и завтра уже разберись со своим коллегой Осаму… — С радостью! Однако мысли пришли к осиновому колу в его котомке.