Гарем без покровов

Тьма обрушилась, как приговор. Лифт, ещё секунду назад наполненный мерным гулом, замер, и наступившая тишина оказалась страшнее любого скрежета. Нур судорожно втянула воздух, и в этом коротком звуке уже звенела паника — влажная, липкая, поднимающаяся от диафрагмы к горлу. — Нет-нет-нет... — зашептала она, и стук её каблуков по зеркальному полу стал резким и рваным. Она отступала, пока не врезалась спиной в холодную стену, и та отозвалась низкой вибрацией. Сельма, стоявшая неподвижно, чувствовала, как вибрирует сам воздух — от страха Нур, от её прерывистого, с присвистом дыхания, от электрического напряжения, которое никуда не делось, а лишь перетекло в замкнутое пространство кабины. Она выбросила руку вперёд, нащупала плечо — узкое, костистое, несмотря на мягкость тела, — и рванула Нур на себя, вжимая в стену уже с нажимом. — Тш-ш-ш, — выдохнула она в самое ухо, и горячая волна дыхания скользнула по нежной коже за ушной раковиной, заставив Нур всхлипнуть. — Я здесь. Дыши. Но Нур не могла дышать. Её грудная клетка, стянутая корсетом вечернего платья из струящегося тёмного шёлка, ходила ходуном, и с каждым вдохом полная грудь, приподнятая чашечками корсета, упиралась в грудь Сельмы. Та ощутила этот трепещущий, мягкий вес, и по её собственному телу прошла дрожь — совсем иного свойства. — Здесь темно… Сельма не ответила. Она наклонилась, сокращая разницу в росте, и её губы нашли губы Нур не нежно — требовательно. Это был не поцелуй утешения, а захват. Язык раздвинул пересохшие губы, проник внутрь, и Нур, захлебнувшись этим вторжением, ответила — сначала робко, потом отчаянно. Их дыхание смешалось, стало общим — глубоким, рваным, с влажным звуком соприкасающихся ртов. Ладонь Сельмы скользнула вверх по талии Нур, ощущая под тонким шёлком каждый изгиб — узкую талию, рёбра, расширяющиеся к грудной клетке, и наконец накрыла грудь. Даже сквозь плотную ткань корсета чувствовалось, как напряглась и затвердела верхушка. Сельма провела большим пальцем, и Нур выгнулась, застонав в её губы. Звук заметался между зеркальных стен, отразился, усилился, стал почти неприличным. Нур, уже не помня себя, запустила пальцы в каштановые волосы Сельмы, распущенные тяжёлым шёлковым водопадом. Шпильки со звоном посыпались на пол и в наступившей тишине этот звук казался оглушительным. Нур намотала пряди на кулак, притягивая голову Сельмы ближе, вжимая её лицо в изгиб своей шеи, и в следующую секунду ногти другой руки впились в спину Сельмы, туда, где платье оставляло лопатки открытыми. Сельма зашипела, но не от боли. От того острого, почти электрического разряда, который прошёл по позвоночнику, когда четыре тонкие полоски обожгли кожу. Она качнула бёдрами вперёд, прижимаясь к Нур всем телом, и её собственная грудь, стеснённая узким кроем платья, расплющилась о корсет, посылая новую волну жара в низ живота. — Расстегни, — выдохнула она, и её пальцы уже нащупывали сбоку застёжку-молнию корсета. Металлический язычок, прохладный и скользкий, поддался с тихим стрекотом. Ткань ослабла, и грудь Нур, освобождённая от давления, качнулась, наполняя ладони Сельмы живым, горячим весом. Это было почти невыносимо — чувствовать в темноте лишь кожу, тепло, форму. Пальцы Сельмы обвели ареолы, широкие, чуть сморщенные от холода и возбуждения, и нащупали соски — тугие, как бутоны. Она сжала их одновременно, перекатывая между большим и указательным пальцами, и Нур вскрикнула. Её бёдра рванулись вперёд, и колено Сельмы, оказавшееся между её ног, вжалось в промежность. Даже сквозь шёлк платья и тонкое кружево трусиков Сельма почувствовала жар и влагу — густую, тягучую, пропитавшую ткань насквозь. — Пожалуйста... — выдохнула Нур, сама не зная, о чём просит. Её пальцы скребли спину Сельмы, оставляя на лопатках пылающие полосы, путались в волосах, тянули, причиняя сладкую боль у самых корней. Стук каблуков стал частым, дробным, когда она приподнялась на цыпочки, насаживаясь на бедро Сельмы в поисках ритма. Сельма отпустила грудь и провела ладонью вниз, по вздрагивающему животу, по острому выступу тазовой кости, и запустила пальцы под резинку кружева. Там было мокро. Так мокро, что пальцы скользнули сразу, без сопротивления. Она провела по набухшим, скользким складкам, и подушечка среднего пальца наткнулась на клитор — твёрдый, выступивший из капюшона, пульсирующий. Нур дёрнулась как от удара током, её руки метнулись к плечам Сельмы, ногти вонзились в них, оставляя полумесяцы. С губ сорвался долгий, низкий стон, перешедший в частое, сиплое дыхание. — Вот так... — Сельма начала неторопливые, круговые движения, и каждое из них заставляло Нур всхлипывать и толкаться бёдрами навстречу. Внутренние мышцы сжимались в ритме, подготавливая тело к разрядке. Влага текла обильнее, струясь по пальцам к ладони, горячая и вязкая. Запах женского возбуждения перебил духи, наполнил кабину плотным, животным ароматом. Нур, теряя связь с реальностью, закинула голову, ударившись затылком о зеркало — глухой, густой стук. Одна из тонких бретелей платья соскользнула с плеча, обнажая грудь полностью — высокую, с бледной, почти светящейся в темноте кожей и тёмным, набухшим соском. Сельма наклонилась и взяла его в рот, всосала, провела языком, чувствуя, как твердая горошина скользит по шершавой поверхности языка. Нур вцепилась ей в затылок, прижимая к себе, и её бёдра задвигались быстрее, теряя ритм, превращаясь в беспорядочные толчки. Приближение оргазма было почти болезненным — мышцы живота свело судорогой, клитор под пальцами Сельмы запульсировал часто-часто, как сердце птицы. Ещё секунда, ещё одно скользящее движение — и Нур закричала бы. Но именно в этот момент её локоть, хаотично метнувшийся в сторону, задел маленькую зеркальную полочку на стене. Золотой цилиндр помады, поставленный туда ранее, подпрыгнул и с пронзительным, хрустальным звоном рухнул на мраморный пол. Крышка откатилась в сторону, и сам стик, выкрутившись наполовину, ударился о зеркало, рассыпавшись алыми, как кровь, кусочками. Звук был таким резким, таким неожиданным, что оба тела замерли одновременно. Нур распахнула глаза, всё ещё дрожа на грани, её грудь высоко вздымалась, а между бедер продолжало мелко, конвульсивно подрагивать. Сельма замерла с пальцами, всё ещё прижатыми к горячей, пульсирующей плоти. Их дыхание — рваное, с хрипами, — било в унисон, заполняя маленькое пространство. А затем где-то глубоко в шахте что-то щёлкнуло, загудело, и кабина залилась беспощадным белым светом. Он ударил по глазам, отразившись в тысяче зеркал и осколков алой помады, рассыпанных по полу, как улики преступления. Нур зажмурилась на мгновение, а когда открыла глаза, увидела Сельму — растрёпанную, с искусанными алыми губами, с влажными от пота висками, с краснеющими полосами на плечах и лопатках. Её собственная грудь была обнажена, платье сползло до талии, а между ног всё ещё лежала горячая ладонь Сельмы. Их взгляды встретились — карие с голубыми, — и в этот миг всё было решено. Оргазм, отступивший на долю секунды, накрыл Нур с новой силой — уже без физического движения, от одного лишь вида Сельмы, её румяного лица, её зацелованных губ, её пальцев, всё ещё влажных и скользких. Нур вскрикнула, выгнулась дугой, и судорога прошла по всему телу — зрелище настолько откровенное и прекрасное, что у Сельмы перехватило дыхание. Она сделала несколько круговых движений по клитору Нур, продлевая наслаждение той. И когда спазм ослаб, и девушка обмякла в её руках, прижавшись лбом к плечу, Сельма, не вынимая руки, лишь крепче прижала её к себе. Спина горела, раскрошенная помада валялась на полу, а где-то в динамике зашипел голос диспетчера, сообщая, что неисправность устранена.