Гарем без покровов

Покои Валиде-султан тонули в полумраке. Масляные лампы бросали дрожащие тени на шёлковые стены, воздух был густым от розовой воды и мускуса — любимых благовоний Хандан. Сама она полулежала на низком ложе, застеленном соболиным мехом, и перебирала нефритовые чётки. Пальцы двигались нервно, выдавая напряжение, которое она пыталась скрыть за ленивой позой. Халиме вошла бесшумно. Она всегда входила бесшумно — этому умению Хандан завидовала больше всего. Платье из тёмно-синего бархата облегало её фигуру, не скрывая ни изгиба груди, ни узкой талии. Золотые браслеты на запястьях не звякнули — Халиме умела носить украшения так, чтобы они молчали. — Ты звала меня, Валиде? — голос был ровным, почтительным, но Хандан расслышала в нём тонкую нотку иронии. Так звучит клинок, обёрнутый в бархат. Хандан не встала. Она медленно, с расстановкой, отложила чётки и подняла глаза. — Звала. Подойди ближе. Халиме сделала три шага и остановилась вровень с кроватью. Теперь она стояла над Хандан, и та вынуждена была смотреть снизу вверх. Ошибка. Хандан резко выпрямилась, схватила Халиме за запястье и рванула на себя. Бархат зашуршал, золото наконец звякнуло — слабо, жалобно, — и Халиме упала на подушки, вынужденная опереться на локти. — Ты думаешь, я не вижу? — прошипела Хандан, нависая над ней. — Думаешь, я не знаю, чего ты ждёшь? Ты смотришь на меня и считаешь дни, Халиме. Думаешь: «Она скоро уйдёт, и тогда я займу её место». Халиме не дёрнулась. Её темные глаза, подведённые сурьмой, смотрели спокойно. Она не оправдывалась и не отрицала. Она ждала. — А знаешь, что будет, пока ты ждёшь? — Хандан перекинула ногу через бёдра Халиме, оседлав её. Тяжёлый подол её кафтана рассыпался вокруг них, как лужа золотой парчи. — Пока ты ждёшь, я здесь владычица. И ты будешь делать то, что я скажу. Халиме медленно, очень медленно улыбнулась. — Что же ты прикажешь мне, о Валиде? Это «о Валиде» прозвучало как пощёчина — до того было нежным. Хандан почувствовала, как внутри что-то сжалось: гнев, смешанный с чем-то ещё, более тёмным и влажным. Она сгребла в кулак лиф бархатного платья Халиме и рванула. Ткань затрещала, открывая кружево нижней рубашки, а под ним — ключицы, бледные, как молоко, и верхнюю часть груди, полной и высокой. Халиме не вздрогнула, но её дыхание сбилось — на долю секунды, на один короткий вдох. — Раздевайся, — приказала Хандан, отстраняясь ровно настолько, чтобы дать ей пространство. — Не торопись. Я хочу видеть, как ты подчиняешься. И Халиме подчинилась. Она встала — грациозно, плавно, как вода, перетекающая через край чаши. Её пальцы, унизанные кольцами, расстегнули застёжку за застёжкой. Бархат соскользнул с плеч, упал к ногам тяжёлой волной. За ним последовала рубашка. Когда ткань скользнула вниз, обнажив грудь, Хандан невольно задержала дыхание. Соски Халиме затвердели на воздухе и Хандан почувствовала, как собственное тело отзывается на это зрелище — как тяжелеет её грудь, как между ног становится горячо и влажно. — Дальше, — голос сорвался на хрип. Халиме развязала шнурок на шальварах, и те упали, открывая длинные, стройные ноги. Живот после родов был всё ещё мягким, но это не умаляло её красоты — наоборот, добавляло что-то почти непристойное, что-то от древних богинь плодородия. Она стояла перед Хандан обнажённая, если не считать золотых браслетов и ожерелья, и ждала. Хандан подошла. Её фигура в тяжёлом платье контрастировала с наготой Халиме, как меч контрастирует с цветком. Она протянула руку и сжала грудь Халиме — не ласково, а по-хозяйски. Пальцы впились в мягкую плоть, и Халиме наконец издала звук — короткий выдох, не то боли, не то удовольствия. — Больно? — спросила Хандан, глядя ей в глаза. — Ты же Валиде, — ответила Халиме. — Тебе решать, больно мне или нет. Этот ответ ударил под дых. Хандан толкнула её обратно на ложе, на этот раз лицом в подушки. Халиме не сопротивлялась — она прогнулась в пояснице, приподнимая ягодицы, и поза была до того покорной и откровенной одновременно, что у Хандан закружилась голова. Она ударила — ладонью, по правой ягодице, потом по левой, оставляя розовые следы на бледной коже. Халиме тихо застонала, уткнувшись лбом в мех. — Вот так, — выдохнула Хандан, расстёгивая собственное платье дрожащими пальцами. — Вот так ты будешь помнить, кто здесь правит. Она прижалась сзади, вжимаясь грудью в спину Халиме. Её рука скользнула вниз, между бёдер Халиме, и обнаружила там влагу — обильную, горячую, совершенно не соответствующую роли униженной жертвы. Халиме была мокрой. Халиме ждала этого, хотела этого, и это осознание полоснуло Хандан по нервам. — Ты... — прошептала она, замирая. И тогда Халиме перевернулась. Это не было резким движением — скорее перетеканием, как вода меняет русло, незаметно, но неотвратимо. Одной рукой она перехватила запястье Хандан, другой — толкнула её в плечо, и Валиде-султан, повелительница гарема, женщина, перед которой трепетали десятки наложниц, оказалась на спине. Соболиный мех щекотно коснулся обнажённых лопаток — Хандан сама не заметила, когда Халиме успела стащить её рубашку. Теперь она лежала под Халиме почти обнажённая: платье скомкано под спиной, рубашка спущена до колен, грудь вздымается часто и высоко. — Что ты себе позволяешь? — выдохнула Хандан, но голос предал её. Он сорвался, и в нём не осталось ни капли властности. Халиме не ответила. Она смотрела сверху вниз, и её карие глаза, подведённые сурьмой, казались двумя омутами. Волосы, распущенные и густые, упали вперёд, защекотав лицо Хандан. Запах — мускус, амбра и что-то ещё, животное, тёплое, — окутал их обеих. Халиме провела кончиком пальца по щеке Хандан, и та вздрогнула. Палец скользнул ниже — по шее, по яремной ямке, где бешено бился пульс, по ключице, выступающей из-под бледной кожи. — Ты дрожишь, Валиде, — прошептала Халиме, и её губы изогнулись в улыбке. — Неужели тебе холодно? Или, может быть, страшно? — Я не боюсь тебя, — выплюнула Хандан, но её тело говорило обратное. Соски сжались в тугие, сморщенные бутоны. Мышцы живота подрагивали. А между ног — там, где Халиме ещё не касалась, — было горячо и мокро до неприличия. Складки набухли, раскрылись сами собой, и воздух покоев холодил влажную, истекающую соками плоть. Халиме наклонилась. Медленно, очень медленно, она провела языком по ареоле Хандан — широкой, тёмной, покрытой мелкими пупырышками. Язык был горячим и шершавым, и Хандан застонала, вжимая затылок в подушки. Халиме обвела сосок по кругу, не касаясь его, — раз, другой, третий, — и Хандан выгнулась, подставляясь, умоляя без слов. И только тогда Халиме сомкнула губы вокруг затвердевшей вершинки и всосала. Звук был влажный, громкий, непристойный. Хандан вскрикнула и схватилась за волосы Халиме, не то отталкивая, не то прижимая крепче. Тяжесть внизу живота стала невыносимой. Там, между ног, всё пульсировало — клитор выступил из капюшона и каждый удар сердца отдавался в нём горячей волной. Смазка текла обильно, оставляя небольшое тёмное пятно под Валиде. Халиме отпустила грудь и скользнула ниже. Её губы прошлись по рёбрам, по мягкому животу, хранившему память о материнстве — тонкие серебристые растяжки на боках, небольшая округлость внизу живота. Халиме целовала эти растяжки — неторопливо, почти благоговейно, — и это было странно интимно, почти неприлично. Хандан закрыла глаза, не в силах выносить эту нежность. Лучше бы Халиме была жестокой. К жестокости она была готова. К такому — нет. — Посмотри на меня, — приказала Халиме, и её дыхание обожгло низ живота. Хандан послушалась. Она приподнялась на локтях и увидела, как Халиме устраивается между её разведённых бёдер. Голова Халиме, с рассыпавшимися волосами, была так близко к самому сокровенному, что Хандан едва не задохнулась от стыда и возбуждения одновременно. Её собственный запах ударил в ноздри — терпкий, солёный, с нотками мускуса, — и она поняла, что Халиме тоже его чувствует. Халиме прикрыла глаза и вдохнула глубоко, с явным наслаждением. — Ты пахнешь так, как должна пахнуть настоящая султанша, — прошептала она. — Власть пахнет именно так. Знаешь, почему? Хандан не могла ответить. Язык прилип к нёбу. — Потому что власть — это то, что хотят все, но получает лишь одна. И Халиме припала ртом к её естеству. Первое прикосновение языка было почти невесомым — она провела им снизу вверх, от входа, истекающего влагой, до клитора, собирая соки, пробуя на вкус. Хандан застонала, откидывая голову. Язык был горячим и мягким, но знающим — он обвёл клитор, не задевая его напрямую, скользнул по малым половым губам, набухшим и потемневшим от прилива крови, проник между ними, раздвигая складки. Халиме исследовала её — тщательно, неторопливо, как гурман, смакующий редкое блюдо. — Ты такая мокрая, — прошептала она, отрываясь на мгновение, и её губы блестели в свете ламп. — Такая горячая. Неужели я тебе так нравлюсь? — Замолчи, — выдохнула Хандан, но это прозвучало как мольба. Халиме снова припала ртом, и на этот раз она взяла клитор в губы и всосала. Хандан вскрикнула. Её бёдра сжались вокруг головы Халиме, но та не остановилась — она продолжала посасывать, обводить языком, играть с набухшим бутоном, пока Хандан не начала всхлипывать. Пальцы Халиме тем временем скользнули ниже — один, потом два — и вошли внутрь. Внутри Хандан было тесно и горячо. Мышцы сжались вокруг пальцев, втягивая их глубже, и Халиме тихо засмеялась. Она начала двигать рукой — медленно, но глубоко, находя тот самый ритм, который заставлял Хандан извиваться и хвататься за простыни. Каждый толчок сопровождался влажным, хлюпающим звуком. — Пожалуйста... — сорвалось с губ Хандан. Она сама не знала, о чём просит. — Пожалуйста, я... — Что «я»? — Халиме подняла голову, не вынимая пальцев. — Скажи. Скажи, чего ты хочешь. — Я... — Хандан зажмурилась. Гордость боролась с желанием, и желание побеждало. — Я хочу... получить разрядку. Пожалуйста. — Разрядку? — Халиме улыбнулась. — Но ты же Валиде. Разве Валиде просят? Она согнула пальцы внутри Хандан, нащупывая ту самую точку — шероховатую, чувствительную, — и нажала. Одновременно её язык вернулся к клитору, и на этот раз она не была нежной. Она вылизывала его быстро, в такт движениям пальцев, и Хандан сломалась. Оргазм накатил не волной — цунами. Хандан выгнулась дугой, её тело содрогнулось, и из горла вырвался долгий, гортанный стон — имя Аллаха, проклятие, мольба, всё сразу. Её бёдра сжались вокруг головы Халиме, и та продолжала ласкать её, продлевая агонию, выпивая каждый спазм. Внутренние мышцы сокращались вокруг пальцев — ритмично, сильно, — и Халиме чувствовала каждое сжатие, каждую пульсацию. Смазка хлынула обильнее, заливая ладонь, и Халиме поймала её губами, не давая пролиться ни капле. Она медленно, осторожно вынула пальцы — и Хандан всхлипнула от потери. Её тело всё ещё подрагивало, грудь высоко вздымалась, а между ног всё горело, набухшее и чувствительное до предела. Халиме поднялась, вытирая губы тыльной стороной ладони, и посмотрела на дело рук своих — на сломленную, дрожащую Валиде-султан, распростёртую на смятом мехе. — Я могу подождать, — повторила она то, что говорила раньше, но теперь эти слова звучали иначе. — Правда, могу. Но когда придёт время, Валиде... Она наклонилась к самому уху Хандан, и её шёпот был мягче шёлка: — Когда придёт время, ты сама встанешь передо мной на колени. И будешь молить меня. Так же, как молила сейчас. Хандан открыла глаза. В них стояли слёзы — не унижения, нет. Слёзы осознания. Потому что где-то глубоко внутри она уже знала: так и будет.