Гарем без покровов

Махфирузе знала, что Халиме рано или поздно придёт. Она лежала на низком диване, застеленном прохладным шёлком, и смотрела в потолок, расчерченный тенями от резной решётки окна. Ночь была душной, наполненной стрекотом цикад и запахом жасмина. Живот, уже начавший округляться под тонкой тканью рубашки, мерно вздымался в такт дыханию. Ребёнок внутри неё — шехзаде Осман, наследник, её единственная надежда на возвышение — спал, свернувшись калачиком. Она чувствовала его тепло, его крошечную жизнь, и от этого ощущения хотелось плакать. Потому что Халиме уже пыталась отнять его однажды. Яд. Безвкусный, бесцветный, подмешанный в шербет заботливой рукой. Махфирузе помнила, как пила — медленно, растягивая удовольствие, не чувствуя ничего подозрительного. А через несколько минут её скрутило. Боль была такой, что она кричала, впиваясь ногтями в подушки, чувствуя, как между ног разливается горячая влага — кровь, её собственная кровь, и, казалось, жизнь её нерождённого сына утекает вместе с ней. Но Осман выжил. Выжил назло Халиме, назло всем, кто хотел его смерти. Он рос внутри неё, крепкий и упрямый, и Махфирузе поклялась: она защитит его. Чего бы это ни стоило. Дверь отворилась бесшумно. Халиме вошла, не спрашивая разрешения, не изображая почтения. Она была вдовой султана Мехмеда, матерью шехзаде Мустафы, и пусть её сын ещё не взошёл на трон — в гареме к ней относились с опаской. Тёмно-синий кафтан струился вокруг её фигуры, как ночная вода, волосы были распущены, а глаза — темные, холодные, как льдинки в шербете, — смотрели на Махфирузе с ленивым интересом. — Ты не спишь, — сказала Халиме. Это был не вопрос. — Жду тебя, — ответила Махфирузе, не вставая. Она знала: если покажет слабость, Халиме почувствует её, как акула чувствует кровь в воде. Халиме улыбнулась и опустилась на край дивана. Её бедро коснулось бедра Махфирузе — легко, почти невесомо, но та вздрогнула, словно от удара током. Халиме заметила это. — Боишься меня? — спросила она. — До сих пор? — Я не боюсь тебя, — голос Махфирузе прозвучал ровно, но внутри всё дрожало. — Зря, — прошептала Халиме. Она протянула руку и положила ладонь на живот Махфирузе. Ткань рубашки была тонкой, почти прозрачной, и Махфирузе почувствовала тепло её пальцев — как пять горячих точек на коже. Ребёнок внутри шевельнулся, и Халиме замерла. — Чувствуешь? — спросила Махфирузе, и в её голосе прозвучал вызов. — Он живой. Твой яд не сработал. Халиме не убрала руку. Её пальцы чуть сжались, прощупывая округлость, и по телу Махфирузе прошла дрожь — не только от страха. — Я знаю, — сказала Халиме почти задумчиво. — Яд — это грубо. Неэффективно. Я была глупа, когда надеялась на него. — Зачем ты пришла? — Махфирузе попыталась отстраниться, но Халиме удержала её — не сильно, просто не дала уйти. — Затем, что я не хочу тебе зла, — прошептала Халиме, и в её голосе было что-то новое. Не угроза. Не насмешка. Что-то глубже. — Я хочу... тебя. Махфирузе замерла. Она ожидала чего угодно — новой угрозы, шантажа, требований, — но не этого. Халиме наклонилась ближе, и теперь её лицо было в нескольких дюймах от лица Махфирузе. Карие глаза, подведённые сурьмой, смотрели пристально, изучающе. От неё пахло розами и чем-то терпким и этот запах кружил голову. — Ты лжёшь, — выдохнула Махфирузе. Вместо ответа Халиме коснулась губами её губ. Не поцеловала — провела, едва ощутимо, как пёрышком. Махфирузе застыла, не зная, что делать: ударить? закричать? позвать стражу? Но тело предало её — губы приоткрылись сами собой, и Халиме этим воспользовалась. Её язык скользнул внутрь — горячий, настойчивый, — и Махфирузе застонала. Этот стон был унизительнее любой пощёчины. — Вот так, — прошептала Халиме, отрываясь. — Вот так ты должна мне отвечать. Не словами. Её рука скользнула с живота выше, по рёбрам, к груди. Грудь у Махфирузе набухла — беременность меняла тело, делая его более чувствительным, — и когда пальцы Халиме коснулись соска сквозь тонкий шёлк, она вскрикнула. Сосок затвердел мгновенно, и Халиме тихо засмеялась. — Ты реагируешь так, будто я — первая, кто к тебе прикасается, — заметила она. — Ты — первая, — выдохнула Махфирузе, ненавидя себя за эту честность. — Султан... он не... — Султан Ахмед — мальчишка, — перебила Халиме. — Он не знает, как прикасаться к женщине. Особенно к такой, как ты. Особенно к беременной. Она стянула рубашку с плеча Махфирузе, обнажая грудь — полную, с потемневшим соском. И наклонилась, беря его в рот. Не нежно — жадно. Её язык обвёл ареолу, зубы легонько прикусили, и Махфирузе выгнулась, хватаясь за шёлковые подушки. Это было слишком — слишком остро, слишком горячо, слишком стыдно. Между ног стало влажно, и она ненавидела Халиме за это, ненавидела своё тело за то, что оно предаёт её, ненавидела... — Тише, — прошептала Халиме, и её рука скользнула вниз, задирая подол. — Я не сделаю больно твоему сыну. Я обещаю. Махфирузе замерла. Обещание врага — пустой звук. Но когда пальцы Халиме коснулись её бёдер, раздвигая их, когда подушечка большого пальца нажала на клитор — набухший, чувствительный, пульсирующий, — она перестала думать. Осталось только ощущение: горячее, влажное, требующее. Халиме двигалась медленно, но безжалостно. Она не входила внутрь — только ласкала клитор, круговыми движениями, с каждым разом всё быстрее. Махфирузе стонала в голос, уже не заботясь о том, услышит ли кто. Её бёдра двигались навстречу, насаживаясь на пальцы, и Халиме смотрела на неё сверху вниз — с лёгкой улыбкой, как на забавную игрушку. — Ты хочешь прочувствовать кульминацию? — спросила она. — Скажи. — Да, — всхлипнула Махфирузе. — Попроси. Махфирузе зажмурилась, и в этот момент Халиме отняла пальцы. Махфирузе чуть не закричала от потери — оргазм, уже подступавший к горлу, откатился, оставив только ноющую пустоту. — Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста, не останавливайся! — Попроси правильно, — Халиме наклонилась к самому уху, и её дыхание обожгло. — Скажи: «Прошу вас, госпожа». Эти слова ударили, как пощёчина. Госпожа. Она, мать наследника престола, должна назвать госпожой эту... эту отравительницу? Но тело кричало громче гордости. — Прошу вас, — выдохнула она. — Госпожа. Халиме улыбнулась и накрыла её губы своими. На этот раз поцелуй был глубоким, почти ласковым, и одновременно её пальцы вернулись — и вошли внутрь. Два пальца, медленно, погружаясь во влажную, горячую глубину. Махфирузе застонала в губы Халиме, и та проглотила этот стон. Движения были медленными, но глубокими — Халиме знала, что делает. Она не хотела навредить ребёнку, поэтому ласкала осторожно, но так умело, что Махфирузе казалось: она сейчас умрёт от наслаждения. Каждый толчок отзывался эхом во всём теле, каждый изгиб пальцев внутри неё заставлял всхлипывать. Махфирузе открыла глаза. Их лица были так близко, что она видела каждую ресницу Халиме, каждую морщинку вокруг её глаз. И в этих глазах не было ни ненависти, ни торжества. Было что-то другое — странное, тёмное, почти нежное. — Почему? — прошептала Махфирузе. — Почему ты это делаешь? — Потому что ты — моя, — ответила Халиме, и её пальцы внутри Махфирузе сжались, нажимая на ту самую точку. — Ты и твой сын. Вы оба — мои. И однажды ты поймёшь это. Махфирузе кончила с криком, который не смогла сдержать. Оргазм накрыл её — горячий, слепящий, почти болезненный. Её тело содрогнулось, мышцы сжались вокруг пальцев Халиме, и та держала её, пока спазмы не стихли. Когда всё закончилось, Махфирузе лежала на смятом шёлке, тяжело дыша, чувствуя, как слёзы текут по вискам в волосы. Ребёнок внутри неё снова затих. Халиме встала и поправила кафтан. Она выглядела спокойной, даже отстранённой, словно ничего не произошло. Только на губах осталась лёгкая улыбка. — Отдыхай, — сказала она. — И пей только тот шербет, который тебе приношу я. Она пошла к двери, и Махфирузе нашла в себе силы произнести: — Я никогда не буду твоей. Халиме остановилась и обернулась. — Уже, — сказала она. — Ты просто ещё не знаешь об этом. И дверь закрылась за ней, оставив Махфирузе одну — с ноющим телом, горящими щеками и противным, липким чувством, которое она не могла назвать. Чувством, что Халиме только что отравила её снова. Просто яд на этот раз был другого рода — тот, что проникает не в кровь, а в саму душу.