Чужие тени

Она сорвалась в четверг. Самый обычный серый четверг, когда за окном моросил противный октябрьский дождь, а в камине уютно потрескивали дрова. Драко задержался на работе, прислав Патронуса — серебристого хорька, который бесстрастно сообщил: «Буду поздно. Не жди». Патронус был холодным, формальным. Даже магическая проекция избегала эмоций. Гермиона сидела в библиотеке, пытаясь читать «Расширенный курс зельеварения», но буквы расплывались. В доме было тихо, слишком тихо для семейного гнезда. Детей у них не было — ещё одна недосказанность, ещё один больной нерв. Врачи говорили, что они оба здоровы. «Просто не время», — повторял он, когда она плакала после очередной неудачной попытки. «Просто не время». И всё же каждый месяц, в дни её цикла, он приходил к ней в постель с особой целью. Они пытались. Старательно, методично, почти как лабораторный эксперимент. Это был секс по расписанию — выхолощенный, лишённый спонтанности. Иногда ей казалось, что он даже облегчённо выдыхал, когда очередная попытка не приводила к беременности. «Значит, ещё не судьба», — говорил он ровным голосом, а она отворачивалась к стене и кусала подушку, чтобы не разрыдаться. Чьё время пришло теперь? Той, что пользуется амбровыми духами? Она решила дождаться его. Во что бы то ни стало. Он появился, когда старинные часы пробили час ночи. Дверь открылась бесшумно, но Гермиона услышала знакомые шаги в холле. Она сидела в кресле у камина, единственным источником света был догорающий огонь и её палочка, направленная на дверь. Во рту пересохло. Сердце колотилось где-то в горле. Когда Драко вошёл в гостиную, он заметил её не сразу. А когда заметил, на его лице промелькнуло раздражение, быстро сменённое привычной маской нейтралитета. — Ты не спишь? Я же просил не ждать. — Я хочу знать, кто она, — сказала Гермиона. Голос прозвучал спокойно, даже сухо. Словно она спрашивала название книги, а не имя любовницы мужа. Он замер, снимая плащ. Движения стали медленными, осторожными, как у зверя, почуявшего ловушку. — Прости, что? Гермиона встала. Она не повышала голоса, но каждое слово звенело от напряжения. — Я чувствую её запах на тебе уже несколько месяцев. Сначала думала — коллега, может, духи распылила рядом. Потом нашла помаду. А сегодня, Драко, сегодня ты пришёл, и от тебя пахнет… пахнет ею так, будто ты купался в ней. Она подошла ближе. Он стоял, не двигаясь. В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора. Красивое, чужое, холодное. — Ты придумываешь, Грейнджер, — медленно произнёс он. — У тебя паранойя. Переутомилась в своём Отделе тайн. Может, выпьешь Умиротворяющего бальзама? — Не смей, — выдохнула она. — Не смей газлайтить меня, Малфой. Я не глупая истеричка. Я Гермиона Грейнджер, и я вижу ложь. Я выучила твою ложь за десять лет. Ты не смотришь на меня, когда обманываешь. Ты смотришь чуть левее. Вот, как сейчас. Он действительно смотрел в стену за её плечом. Челюсти сжались. — Это ничего не значит, — сказал он после долгой паузы. — То, что ты себе напридумывала. — Тогда поцелуй меня. — Что? — Поцелуй меня, Драко. Прямо сейчас. Как ты целовал меня в нашу первую брачную ночь. Как ты целовал меня, когда мы победили на процессе Когтеврана. Поцелуй, и я поверю, что всё это — моя больная фантазия. Что я схожу с ума. Он не сдвинулся с места. Его руки висели вдоль тела. Губы — тонкая бледная линия. Он смотрел на неё сверху вниз, и в серых глазах плескалось что-то, отдалённо напоминающее сожаление, смешанное с упрямством. Гермиона вспомнила, как эти же губы когда-то шептали «я люблю тебя» в подушку, в изгиб её талии, в ложбинку между ключицами. Как они скользили по её телу благоговейно, словно она была святыней. А теперь он не мог даже приблизиться. — Это глупо. — Ты не можешь, — прошептала Гермиона. — Ты просто не можешь. Ты боишься, что я почувствую её на твоих губах. Почувствую вкус другой женщины. Он вздрогнул. Значит, правда. И тут она сломалась. Вся её выдержка, весь многолетний самоконтроль, всё разумное и рациональное рухнуло в бездну. Она кинулась к нему, вцепилась в воротник его рубашки, прижалась лицом к груди и глубоко вдохнула. Запах ударил в нос — резкий, сладкий, мучительно чужой. А под ним — едва уловимый запах его собственного тела, такой родной и знакомый, что у неё вырвался стон, похожий на рыдание. Она вспомнила, как просыпалась в этом запахе годами, как утыкалась носом в его плечо после любви и чувствовала себя самой защищённой женщиной на свете. Теперь этот запах принадлежал другой. — Я схожу с ума, да, — забормотала она, вжимаясь в него. — Я схожу с ума каждый день, глядя на тебя. Ты уходишь из дома, а я думаю, вернёшься ли ты вообще. Ты улыбаешься во сне, а я гадаю, кому. Ты спишь со мной, но я чувствую, что ты не со мной, ты где-то далеко, с ней, даже когда ты внутри меня! Я так больше не могу. Скажи мне правду, Драко. Пожалуйста. Я имею право знать. Я твоя жена. Я та дура, которая любит тебя. Он стоял столбом. Не оттолкнул, но и не обнял. Сердце под её ухом билось ровно. Слишком ровно. Убийственно ровно. И тогда он заговорил. Голосом тихим, лишённым эмоций, словно зачитывал статью из утреннего «Пророка»: — Её зовут Астория. Астория Гринграсс. Моя школьная знакомая. Мы встретились случайно полгода назад на благотворительном приёме Святых Мунго. Ты тогда не смогла пойти, помнишь? Была простужена. Она подошла ко мне сама. Сказала, что всегда восхищалась тем, как я изменился. Она… — он сделал паузу, подбирая слово, — она лёгкая. С ней легко. Она не задаёт вопросов, не требует ничего, не пытается анализировать каждый мой вздох. Она просто рядом. Она понимает, что значит быть из старой семьи, что значит носить бремя прошлого. Гермиона отпустила его. Отшатнулась, будто он превратился в змею. В ушах звенело. Астория. Гринграсс. Чистокровная, красивая, из «правильной» семьи. Всё то, чем она, Гермиона, никогда не была и не будет. Всё, от чего он якобы отказался. — Полгода… — повторила она пустыми губами. — Ты спишь с ней полгода. В моём доме. Носишь мою еду в желудке, а её запах на коже. Приходишь в мою постель, ложишься на меня, и в этот момент ты думаешь о ней? — Я не сплю с ней, — резко бросил он, и впервые в его голосе мелькнуло раздражение. — Всё… сложнее. — Сложнее?! — она истерически рассмеялась. — Помада на рубашке у сердца, Драко! Что сложного?! Ты либо трахаешь её, либо нет! Как это может быть сложно?! Ты был во мне вчера, Драко! Вчера! И от тебя пахло ею! Ты понимаешь, каково это — чувствовать себя сосудом, заменой, пока твой муж мысленно с другой?! — Я люблю её, — сказал он. Тишина. Три слова. Три простых слова, которые он не говорил ей, Гермионе, уже несколько лет. Конечно, он говорил «я тебя люблю» в ответ на её признания, но это было автоматически, как «доброе утро». Он не говорил это так — весомо, с болью, с окончательностью. «Я люблю её». Не «увлечён», не «запутался», не «прости». Он выбрал самую жестокую формулировку, и это было правдой. Фактом. Последним фактом в её коллекции. — Ты… ты её любишь, — эхом отозвалась она, пятясь к камину. — А меня? Что ты чувствуешь ко мне? Когда ты был со мной, в нашей постели, все эти полгода — ты представлял её? Закрывал глаза и видел её лицо? Её тело под собой? Он наконец посмотрел ей в глаза. Впервые за много недель. И лучше бы он этого не делал. В этом взгляде была бездна вины, но не было ни капли той любви, что горела там раньше. Он смотрел на неё, как смотрят на друга, которому причинили боль, как на жену, с которой прожито много лет, как на часть своей жизни, которая стала рутиной. — Благодарность, — сказал он честно, и от этой честности хотелось выть. — Уважение. Нежность. Ты — лучшее, что случилось со мной после войны. Ты спасла меня, Гермиона. Но я не могу дышать в башне, которую ты для нас построила. Каждый день я просыпаюсь и вижу в тебе напоминание о том, кем я был, и о том, что я должен тебе. Астория смотрит на меня так, будто я уже прощён. Будто я не враг, не ошибка, не проект. Просто мужчина. — Я никогда не считала тебя проектом! — выкрикнула она, и слёзы брызнули из глаз. — Я любила тебя! Я защищала тебя перед Гарри и Роном, перед всем проклятым миром! Я отдавала тебе своё тело, всю себя, каждую ночь! Я растворялась в тебе, я рождалась для тебя, неужели ты не понимаешь?! А она… она просто появилась, когда всё было готово! Она забрала готового Драко Малфоя, чистенького и успешного, пока я отмывала его от дерьма его же семьи! — Вот! — взорвался он, и его лицо исказилось гневом. — Вот об этом я и говорю! Ты отмывала! Ты тащила! Ты всегда была моим спасителем, моим адвокатом! Ты никогда не была просто моей женщиной, понимаешь? Даже в постели — ты была моим спасителем! Ты дарила мне прощение своим телом! Ты думала, я не чувствовал этого? Ты отдавалась мне так, будто оказывала милость! Между нами всегда стояла эта чёртова иерархия: ты — героиня, я — бывший Пожиратель, которого ты осчастливила своим вниманием! — Это неправда! — рыдала она. — Я никогда так не думала! Я просто любила тебя! Я стонала твоё имя, потому что ты был мне нужен, а не потому что я тебя спасала! — Но я думал! — он ударил кулаком по спинке дивана. — Я чувствовал это. Каждую минуту. И каждую ночь. Она — нет. Она смотрит на меня как на равного. И когда мы… — он осёкся, но было поздно. Гермиона застыла. — Когда вы — что? — её голос стал ледяным. — Договаривай, Драко. Ты сказал, что не спишь с ней. Ты солгал? Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Она вспомнила все те ночи, когда он приходил к ней уставший, с чужим запахом на коже. Он говорил «я выжат», но всё равно брал её. Теперь она знала почему — это была не страсть. Это была попытка заглушить вину или, может быть, сравнить. Сравнить её, Гермиону, с той, лёгкой и нетребовательной. И она это сравнение, видимо, проиграла. — Убирайся, — просипела она. — Гермиона… — Убирайся из моего дома! — завизжала она, срываясь на ультразвук. — Сейчас же! Она выхватила палочку. С губ сорвалось заклинание, которого она не произносила с войны. Мощный поток энергии отбросил его к двери. Он ударился спиной о косяк, на лице отразилась боль и потрясение. Между ними легла огненная стена — физическое воплощение её агонии. Он смотрел на неё сквозь пламя, и она видела, как дёрнулся его кадык. Он хотел что-то сказать. Может быть, даже «прости». Но не сказал. Драко Малфой развернулся и вышел в дождливую октябрьскую ночь. Гермиона опустилась на пол посреди гостиной, окружённая магическим огнём, который не обжигал её, но жёг изнутри. Она обхватила себя руками за плечи, раскачиваясь из стороны в сторону, и выла. Выла так, как не выла никогда: ни когда её пытала Беллатриса, ни когда родители стирали память. Потому что ту боль можно было объяснить войной. Эту боль объяснить было нечем. Просто мужчина, которого она любила больше жизни, любил другую. Простую, лёгкую, не обременённую интеллектом Асторию Гринграсс, которая, наверное, даже «Хогвартс: История» ни разу не открывала. Которая, в отличие от неё, не пыталась его ни спасать, ни анализировать — просто ложилась под него и давала то, чего Гермиона, при всех своих талантах, дать не могла. Забвение.