Идея фикс

      Оливер вздрогнул всем телом от звука открывающегося замка. Старинный ключ вошел выемками в смазанный маслом паз. Медленно провернулся раз, разодрав нервы в клочья. Два — во рту стало кисло. Три, и выщелкнулась задвижка из проема. Толстостенная решетка плавно поехала, пропуская мучителей, и Оливер тоскливо заскулил, загремев цепями.       Наверное, надо было радоваться, что долгие адские месяцы пыток закончились, а его, держащегося на честном слове и почти умирающего, залатали магией и дали несколько дней передохнуть. Но чувство радости атрофировалось, зато безумный страх превратился в константу. Если бы Оливер мог смеяться, то посмеялся бы над собой прежним, считающим, что с Говардом пережил все гаммы страха…       Ощущения, захлестывающие его перед острейшей, зубодробительной болью, не могли сравниться ни с чем, что он ранее испытывал. Ужас был настолько всеобъемлющий, что сам служил искусной пыткой. Оливер словно переживал в воображении каждый удар, каждое введение иглы в точку, каждый хруст сломанной кости, и исходил криком в кожаный кляп еще до первого прикосновения, по-издевательски ласкового.       На кромке сознания дергалось название этого пыточного инструмента. «Переживание». То самое явление ада, когда грешник вынужден проходить через муки тысячи и тысячи раз. Оливер путал явь и забвение, не понимал, где он страдает, одно было ясным — его мукам нет конца. Даже когда не бьют и не ломают кости, измываются уже над разумом.       Иногда случались просветления, но облегчения не приносили. Холодный ровный голос вибрировал в барабанных перепонках, а распорки в глазах не позволяли зажмуриться, когда Оливера проносили по гулкому каменному залу, где на стенах были прикованы в специальных энергетических капсулах иссушенные до мумий, чудом живые омеги. Магические батарейки, от каждой из которых гудела труба резонатора, отводящего магию к алтарю.       — Смотри на своих предшественников, Оливер. Менее даровитых, чем ты, должен признать, однако более рьяных и самоотверженных. Фанатики… Теперь они питают через Верховный храм всю Ранию, обеспечивают роскошь сливок общества и прожиточный минимум обывателей. Вон тот, пятый в центральной колонне сверху, — длинный палец показывал наверх, и голову Оливера задирали в указанном направлении. — почти завершил ритуал, но слуги правительства поспешили, увы, прервали передачу магии. Жюль Вессан, был пойман совсем юным в восемнадцать лет, его с детства натаскивали на ритуал. Он один питает четверть Рании. Ему уже восемьдесят восемь, скоро сдохнет. Ты бы питал Ранию в таком объеме, что мы смогли бы покорить соседние Асанию и Шванию, да Высшие, весь мир! Но твоя магия упрямится, — в остекленевшие глаза внимательно смотрели. — Понять бы, как из тебя ее вытащить. Из Жюля мы легко вытягиваем воллу, а твоя же бурлит внутри. Ничего, разберемся, — палач неторопливо шагал дальше, показывая на других жертв и рассказывая их биографию, словно выступал экскурсоводом.       Им лично в силу особой важности преступления занимался сам Винсент де Лоран. О, граф де Лоран по праву мог считаться изысканнейшим палачом многих веков. Он не терял выдержки и терпения, изучал Оливера с пылом естествоиспытателя и был неистощим в поиске новых подходов.       Однако и он начинал терять терпение. Было испробовано буквально все, включая томительные медленные испытания, зверские и быстрые, ломка сознания. Однако неоформившаяся, но бурлящая в Оливере древняя магия не вытекала покорным ручейком в руки де Лорана. В предшественнике Жюле Вессане она не успела влиться полностью, что, очевидно, позволило ее вытягивать сейчас.       Оливер с радостью бы ее отдал, лишь бы завершить свое хождение по мукам. Он алкал смерти, молил о ней. И больше всего его пугала перспектива оказаться среди других жертв на стене в искусственно поддерживаемом жизненном формате. Туманно видеть, осознавать происходящее и бесконечно страдать, не имея возможности освободиться.       В его камеру зашло много человек, почтительно расчистивших пространство вокруг невысокого плотно сложенного альфы с холеной седой бородкой, но не тронутыми сединой каштановыми волосами, одетого в черное, и де Лорана. Граф был при полном параде: в сером мундире с золотыми пуговицами, в темно-серых брюках с золотым позументом и вычищенных до зеркального блеска сапогах.       Оливер замер, боясь хриплым дыханием вывести из себя. Догадался, что к нему в глубинные каменные катакомбы спустился сам король, которого доселе не довелось видеть. Королевские изображения и статуи было запрещено создавать, чтобы ни один доморощенный маг не мог навести проклятие.              — По нему не скажешь, что крепок и силен, — негромко проронил король, приближаясь и рассматривая из-под хмурых бровей. — С виду обычный омега, только истощенный и исхудавший.       — Он был силен духом, ваше величество, — де Лоран склонился в коротком поклоне. — Но поддерживает его древняя магия. Она не дает ему сойти с ума от пыток и ломки сознания, помогает регенерироваться. Позвольте продемонстрировать на воллометре ее размер, — повелительно выкинул руку вбок, и в нее вложили прибор. Воллометр затрещал и запульсировал, стоило графу приложить его ко лбу Оливера.       — Высшие! — потрясенно выдохнул король. — Глазам не верится. Это же невозможно, граф!       — Как видите, возможно, но, увы, весь этот феноменальный запас магии совершенно бесполезен, — де Лоран сокрушенно вздохнул. — Ваш покорный слуга не смог его вытянуть, даже жалкий один процент, которого хватило бы на трехгодичное содержание Рании, — убрал прибор. — Над ним бились лучшие маги и лучшие пыточных дел мастера государства, ваше величество, включая меня.       — Вы два в одном, граф, — невесело усмехнулся король, жуя губы. — Жаль, ох, как жаль. Неужели ничего нельзя сделать?       — Я даже прибегнул к последнему способу… Извините, пожалуйста, за вольность, но такое смогу сказать лишь на ухо, — граф дождался кивка и еле слышно что-то зашептал. Отшагнул назад и снова поклонился. — Еще раз прошу прощения.       — Считал эту меру выдумкой народных сказителей, — король брезгливо вытер ухо белоснежным платком, задумчиво потопал туфлей. — И она не помогла, верно?       — Верно, — де Лоран развел руками. — Из плюсов, пожалуй, только одно. Третий герцог Норфолк, тот самый юноша, которого дурил этот преступник, настолько осатанел от предательства, что за два с половиной месяца экстерном сдал выпускные экзамены «Аркстеда», чтобы приступить к служению в храме. Четыре недели уже служит. Ранее, — де Лоран разрешил себе слабую насмешливую ухмылку, — герцог намеревался год взять на отдых и частичную работу в семейной корпорации и лишь потом служить здесь. Не спешил вкладываться в государство.       Оливер с безмерной тоской охватил временной промежуток своего мучения. Только три с половиной месяца, а казалось, что целый год! Значит, там, снаружи, в его родном городке свирепствует свистящая зима с ее выстуживанием квартирок до холодильников и вечным собачьим кашлем. В Арке царит мягкая прохлада, не стирающая зелень с парка.       — Ах, тот самый молодой человек с рекордным потенциалом магии за последние тридцать лет? — король слегка повеселел. — Что ж, не этот неисчерпаемый источник воллы, конечно, но тоже неплохо. А насчет омеги… Семейный ресурс был приложен?       — Безусловно, — де Лоран прижал ладонь к груди, словно собирался поклясться на сердце. А Оливера обожгло воспоминание. На его глазах избивали плетью бедного папу, а он совершенно ничего не мог сделать, только биться в путах и беспомощно кричать в кляп. — Неэффективно. Отец у омеги не вызывает теплых чувств, так что его не тронули, а папа не дал ожидаемого результата. Последний после короткого лечения отправлен обратно в Асанию, но… — смутился и сбился со слова.       — Что такое? — грозно прищурился король.       — Его папа, похоже, был перехвачен после прибытия оппозицией, потому что с того дня его никто не видел. Не сможем еще раз воспользоваться. Как вы знаете, родственников пойманных преступников оппозиция прячет.       — Шут с его папой, — передернулся король. — Все равно не помог делу. Насчет моего решения, — опять пожевал губы, зачем-то потыкал пальцем, затянутым в черную перчатку, обнаженное плечо Оливера. — не согласен казнить. Дар Высших, гигантских размеров волла, вытечет со смертью, я уверен. Лучше пробовать дальше. Рано или поздно он треснет. Вода и камень точит, граф.       — Как прикажете, ваше величество, — де Лоран учтиво склонился, но Оливер из-под ресниц заметил его недовольство, мгновенно исчезнувшее. Король, определенно, был знатоком душ, даже таких ледяных, потому что угрюмо уточнил:       — Вас что-то не устраивает?       — Ваше величество, через мои руки прошло огромное количество преступников, — де Лоран смиренно смотрел в пол, но говорил уверенно: — Клянусь, что никто не сможет вырвать древнюю магию из Божоли. А процесс казни даст нам хотя бы шанс попррбовать…       — И потерять древнюю магию навсегда! — рявкнул король. — Последний такой инцидент имел честь наблюдать лишь мой пра-пра-пра-прадед, граф! Вряд ли подобное чудо повторится на моем веку. И мне перерезать этому юноше глотку только потому, что вы хотите по-про-бо-вать? Не испытывайте мое терпение, иначе я решу, что вы не справляетесь с обязанностями!       — Прошу прощения, — шелестнул де Лоран, согнувшись в три погибели.       Оливер, собрав крохи мужества, впервые подал голос. Уже не сорванный, как неделю назад, едва сипящий, а вполне звучный.       — Умоляю о смерти, ваше величество! Ведь выяснили, что я просто хотел жить! Не собирался передавать магию оппозиции! Под пытками невозможно солгать! Умоляю! Сжальтесь!       — Кляп, — сухо приказал король, морщась. Оливеру молниеносно заткнули рот, и он беспомощно замычал, умоляя уже глазами. — Какой наглец, однако. И что, правда, что он просто хотел оставить магию себе и не планировал переворот?       — Сущая правда, — согласился де Лоран, приободрившись и подхватив веселый тон короля. — Глупенький омега, не находите? Открыть золотую жилу и на ней сидеть.       — Невероятно глуп, согласен. Хотя… он мог не понимать преимущества ценного дара Высших, — король, потеряв к Оливеру интерес, развернулся к выходу. Перед ним поспешно расступились и начали вытекать из камеры. — Вы вроде говорили, что оппозиция не выдала ему всей информации?       — Только частичную, держала его в потемках до самой передачи, — подтвердил де Лоран. — Очевидно, опасались, что Божоли переметнется в наш лагерь, — его голос по мере удаления затихал, и Оливер обреченно тоже затих.       Но решетку почему-то не задвигали, что нервировало. Пытки начнутся сейчас же? Да пошлют ему Высшие забвение! Раздалась тяжелая поступь. Оливер покрылся холодным потом и опять задрожал. Окончательно сник, почуяв растекшийся по помещению металлический запах. Говард…       Герцог бил не руками, а словами, живописуя его жалкое будущее послушного получеловека с четвертью прежнего разума. Расписывал, каким тяжелым и болезненным будет каждый его день, когда Говард заберет к себе после чистки. Что Оливер будет расплачиваться за свою ложь до конца своих дней, а пытки в храме покажутся ему манной небесной…       И это пугало. Де Лоран и его подмастерья измывались, не имея ничего личного за пазухой, просто из профессионального рвения. Говард же кипел яростью обманутого, и его зверства могли действительно стать адом на земле.       — Мне сказали, что тебя предложили казнить, но его величество отказал, — спокойно сказал Говард и знакомо повелел, вытащив кляп: — Посмотри на меня, омега.       Оливер послушно открыл глаза, сглотнув ком в горле. Нависшие над ним серые отблескивали злой сталью, нисколько не смягчившейся за четыре недели наблюдения за его страданиями. Казалось, Говард упивается его болью и криками, получает ни с чем несравнимое удовольствие, присутствуя в процессе. А когда эти сильные, крепкие руки возьмутся за него… Не выдержав, бесслезно всхлипнул.       — Боишься, — довольно хмыкнул герцог. — Правильно делаешь, Оливер, — в плавном движении продемонстрировал правое запястье, лишенное магического браслета. — Я рад, что тебя не казнят. Через месяц я пройду посвящение и с меня снимут второй браслет, и тогда я смогу собственноручно над тобой попотеть. Всё, что делали до меня, покажется цветочками.       Оливер с робкой надеждой скосился на двух жилистых подмастерье. Если интуиция, сейчас вспыхнувшая внутри, не обманывала, то его не начнут бить. Обычно те сразу подкатывали к нему стол с инструментами или растягивали его на прокрустовом ложе, но сегодня подпирали стену, внимательно следя за герцогом в прорезях тканевых масок. Несмотря на дозволение его посещать, Говарду пока не разрешалось его трогать, если не считать трех раз в каком-то непонятном обряде. Может, опасались, что возродятся чувства, в существовании которых теперь Оливер сомневался — как могут чувства легко уйти, если они были? Или же причина скрывалась в той тайной информации, которую граф шепнул королю. Что-то связанное с парой альфы и омеги.       — Мозги не прокисли, — Говард покривился и оглянулся на подмастерьев. — Он понял, что его сегодня не тронут, — и вдруг решительно замахнулся правой рукой, отчего Оливер сдавленно закричал и задергал цепями. Физически удар не прилетел, но странным образом тело будто обожгло, особенно под кандалами.       Один подмастерье мгновенно подался вперед, положил ладонь на плечо герцога, усмиряя и останавливая. А второй… Оливер еще не успел закрыть рот, как внезапно второй подмастерье вынул из-под накидки магопистолет и выстрелил в обоих. Вспышка. Еще одна. Первый подмастерье завалился со стоном на Говарда, который закатил глаза и рухнул наземь.       Неизвестный помощник сотворил пассы над кандалами, те спали. На трясущегося Оливера надели серую накидку в пол, на его жесткую узкую койку водрузили беспамятного второго подмастерье, сорвали с того одежду, нацепили кандалы, на минуту загородили, щелкая пальцами. И Оливер обомлел. На койке лежал он! Он впервые увидел себя за три с половиной месяца. Это истощенное до скелета, изможденное существо со скорбными складками у рта не может быть им!       Из коридора, крадучись и оглядываясь, зашел еще один помощник. Толкнул ошеломленного Оливера, взялся за Говарда, потащив по полу.       — Оливер, не кричи, не беги. Медленно и спокойно иди вслед за нами! Один неверный шаг и нам всем конец!       Ему в плечо вкололи что-то, и вмиг искусственное спокойствие накрыло с головой. Как в тумане он видел, что тяжелого герцога затащили в подсобное помещение, и ему показалось, что Говард приоткрыл глаза — блеснул белок. Как в том же сне шагал за своими спасителями, нырявшими из зала в зал в длиннейшей сумрачной анфиладе, поднимался по многочисленным ступеням, протискивался в тесных проходах с вековыми камнями. Остолбенел наверху, вдохнув свежий, чистый воздух свободы и зажмурившись от яркого полуденного солнца.       Таким остолбеневшим его всунули в фургон продуктового грузовика. Машина заурчала мотором и поехала, а он, завалившись на тонкий матрас, запоздало объял случившееся и зажал себе рот.       Что будет дальше? Не станет ли хуже? Он обеим сторонам нужен лишь как сосуд с драгоценным содержимым, а что он чувствует, как он устал — никому нет дела.       Только бы не измывались. Вытащили из него опасность и безболезненно убили. С этой мыслью Оливер обхватил свои колени и обмяк. Если Высшие над ним смилостивились, то эту малость смогут дать. Фургон долго катился ровно, за это время Оливер смирился с любым исходом. Затем фургон затрясло на ухабах, тряска постепенно погрузила в черное забытье.       Когда его схватили, Оливер надсадно закричал и задергался, но ему опять что-то вкололи и понесли.       Уложили на чистую мягкую постель в помещении без окон, с мягким приглушенным светом, но отдохнуть не дали. Слуга во всем белом, с закрытым маской лицом, обтер влажным теплым полотенцем, переодел в пижаму, подал поднос с едой. Показал жестами, что Оливеру нужно поесть. Оставил одного, не издав ни малейшего звука.       Оливер, боясь, что за ним наблюдают, что он находится в процессе еще одной изощренной пытки, торопливо начал глотать куриный бульон. Максимум надежды, что он мог теперь питать, был посвящен отсрочке боли и легкой смерти, на настоящую свободу он боялся посягнуть и в мыслях.       В еду было добавлено лекарство, действие которого он ощутил почти сразу, отставив поднос с пустыми тарелками и стаканом. Навалилась сонная дрема, совсем не похожая на унылое забвение в храмовой тюрьме. Стало почти спокойно.       Потекли часы, похожие друг на друга, сонные и вялые. Он не знал, сколько прошло времени, что вообще с ним происходит. Покорно ел, справлял нужду и принимал ванну, когда отводили, принимал лекарства, спал. Когда в нем проснулось первое свое желание, робко взял книгу с полки около кровати, полежал с ней в обнимку, пока не зашли за подносом. Слуга не разозлился и не замахнулся на такую наглость, примостил около него блюдо с роскошными спелыми персиками и вышел.       И Оливер с замиранием сердца перевернул плотную обложку. Погладил дрожащими пальцами титульный лист с витиеватыми под старину буквами. Слабо улыбнулся. Он сто лет не читал сказки, и не помнил, когда ему читали. Папа вручил ему книгу, стоило ему освоить буквы. И он запоем поглощал один сказочный мир за другим, пока не осознал, что ему никогда не светят эти хрустальные чертоги и принцы на белых конях. Если он в тюрьме все же сошел с ума и ему снится эта спокойная благодать, то пусть сон не кончается.              Зеркальное отражение спустя энное количество часов, которые Оливер не отслеживал, заинтересовало переменой. Ушла изможденность. Впалые щеки под острыми скулами слегка округлились. Измученные глаза уже не занимали пол-лица. Только бесконечная усталость продолжала в них гнездиться. Он постепенно оживал, креп телом и духом.       Эта перемена побудила-таки задуматься об альтернативе.       Если его украла оппозиция, а не верховные храмовники издевались над сознанием, и сейчас та медлила, решив переждать переполох, то лучше бы ей поторопиться. Ожидание изводило, несмотря на покой.       — Поскорее бы, — прошептал Оливер, дотронувшись до зеркала.       Высшие будто его услышали. Отдаленно громыхнула дверь, за ней раздались щелчки, панические крики и шум падения тел. Оливер упал на колени, обвил руками голову, готовясь к новому витку хождения по мукам. Но слуга присел рядом и похлопал по спине, безмолвно поддерживая, словно снаружи происходило ожидаемое.       По еще влажной после ванны коже пробежался сквозняк, стремительно появился кто-то. Оливер оглянулся, не выдержав, и задушенно захрипел. Тихий сон кончился, начинался кошмар.       К нему порывисто нагнулся Говард, на скуле которого виднелись брызги крови. Легко подхватил, несмотря на слабое сопротивление, и занес в спальню. Зажал хрипящий рот, приказал безмолвному слуге:       — В гостиной еще один помощник. С ним можешь говорить, его ты узнаешь. Помоги ему вытащить тела во двор, там он сам ими займется. Вытри кровь с пола и в целом прибери. С Оливером не разговаривал? Молодец. Ступай, — перехватил Оливера поудобнее и завалился с ним на постель.              Оливер высвободил лицо, лихорадочно взмолился:       — Пожалуйста, не мучай больше! Просто убей. Убей и всё!              Говард со вздохом снова закрыл ему рот, но уже мягче, и тихо заговорил:       — Не буду я тебя мучать, Оливер. Да, был в ярости когда-то, но она уже ушла. Ты и так… и так пережил многое, не мне добавлять. Любой бы, даже крепкий альфа, на твоем месте сошел бы с ума, но ты умница, ты держишься. Держись дальше, — уложил так, чтобы через ладонь на груди потекла в Оливера теплая магия. — Дыши глубже и медленнее. Правильно, — спустя полчаса убрал руку с его лица, внимательно осмотрел испуганные глаза и неожиданно поцеловал в губы. Оливер дернулся, но кричать не стал. — Вижу, что тебе получше. Хочешь узнать, что с тобой будет?       Оливер быстро закивал, боясь подать голос. Люк устроился поудобнее, повернул его к себе.       — Ты будешь со мной, пусть не в качестве мужа.       Горячая рука на груди Оливера потяжелела, светлые глаза прищурились в ожидании реакции.       — Боишься говорить? Не стоит. Говори. Мне скоро надо будет отъехать, поэтому лучше задай вопросы, пока можешь. Если нервничаешь из-за моего поведения в храме, то мне пришлось так себя вести, чтобы мне поверили.       Он все-таки спит и видит странный сон. Говард рискнул собой и семьей, чтобы его спасти? Жгучий взгляд вытягивал ответ, требовал включиться в беседу. Мозг поднатужился, подыскивая слова.       — Где я? Зачем я тебе? Для чего ты меня забрал? — Оливер с трудом перевел дыхание. — Что со мной будет? Меня уже ищут?       — Быстро возвращаешься в норму, — Говард хмыкнул со смесью раздражения и восхищения. — Никак не привыкну, что ты гибкий и хитрый. Как кот, всегда падаешь на лапы. Ты в укромном месте, из которого через несколько месяцев я перевезу тебя в другое, понадежнее. Зачем? — хищно улыбнулся. — Странный вопрос, Оливер. Ты мне нужен. И будешь со мной, как я и обещал. Изменился только статус. Не муж, а любовник, — прижал к себе плотнее, стоило Оливеру дернуться. — Не проведи ты этот жуткий ритуал, ничего плохого бы не случилось.       Оливер смежил веки. Смутно отозвалось, что он провел ритуал ради свободы, сейчас казавшейся недостижимой целью. Еще одной невероятно далекой идеей фикс. Но важнее всего было, что его не собираются мучать. Облегчение тоже высвобождало.       — Ты усложнил всё, — с паузами продолжил Люк. — До безумия усложнил. Я даже не смогу открыто к тебе приезжать, лишь под покровом ночи и то не каждый день. Когда мне сказали, что ты даже не собирался передать кому-то древнюю магию, просто хотел уйти от меня и вести одинокую жизнь… я был ошеломлен. Это как же нужно меня ненавидеть, чтобы пойти на огромный риск ради того, чтобы от меня сбежать? — и сдержанно прорычал: — Ты навсегда останешься со мной, Оливер!       Оливер содрогнулся в сухом, судорожном рыдании от приступа сильного страха. Казалось, Говард сейчас сорвется в бешенство, собьет с кровати первым жестоким ударом и начнет частить кулаками. Герцог смягчился, погладил по отросшим волосам, осторожно поцеловал в лоб.       — Упрекать не буду. Я, пожалуй, смог принять твое желание от меня освободиться, проанализировать причины. Было глупо с моей стороны считать, что ты действительно такой послушный и адаптивный, каким казался, когда был бетой. Твои редкие вспышки гнева показывали тебя настоящего. Да и выяснилось же, что ты успешно притворялся бетой, значит, легко изображал того, кем не являлся. Легко изображал любые чувства и реакции, включая роль полупомешанного. Восхищен, искренне… Испугался, что в соседней комнате тела? Я привлек двух умельцев с черного рынка, которым должно замолчать. Рано или поздно они начали бы болтать, а болтовня привела бы к нам. Ты ради своей цели смог пойти на преступление, а я что, не смогу убить каких-то остолопов? — усмехнулся и замолчал, рассеянно поглаживая по волосам.       Оливер, опасаясь шевельнуться, учащенно дышал в его твердое плечо и фокусировался на услышанном. Привычка цепляться за детали, чтобы не сойти с ума, держала на плаву наряду с мерным кипением древней магии.       Наемники списаны со счетов. В храмовой тюрьме вряд ли были камеры, в его темнице точно не было, максимум в коридоре, но те бы показали, как раненого герцога утаскивают в подсобку, а два подмастерья в униформенных масках и накидках заходят и уходят. На койке остался лежать поддельный Оливер Божоли. Неужели сработает?       — Тебя вычислят, — осмелился сказать, чтобы поддержать тему.       — Я не мог иначе, — решительно отрезал Говард. — И у меня было достаточно времени, чтобы хорошенько подготовиться. Подмастерье Смиту, который очутился на твоей койке, я подлил смесь яда и твоей маски в воду. Его фляжку я уничтожил. Его нашли уже мертвым. Дальнейшие детали, к сожалению, мне неизвестны, но надеюсь, что сочли, что это ты умер и быстро избавились от тела, в котором с последним вздохом исчезла вся магия. Если же выждали три дня, то труп вернул себе первоначальный облик. Меня после лечения пока не допустили в Верховный храм, однако допрос провели спустя рукава, что доказывает — они меня не подозревают. В меня стреляли, я такая же жертва, как и погибший подмастерье Смит. До сих пор живот болит. Дебил выморозил мне сезеленку, хотя было велено не задеть жизненно важные органы, — задрал рубашку и показал перебинтованный живот. — Расследование, естественно, идет, но тайно, потому что боятся огласки. Ищут сильного мага-омегу, потому что только сильный мог снять чары с кандалов. Я сделал это, когда замахивался, если ты помнишь. Чертовы наемники были слабосильны, не справились бы.       — За тобой могли следить, — Оливер напряженно вслушался в тишину снаружи.       — Хвоста не было, я уверен. К тому же я предпринял меры предосторожности, — Люк почему-то развеселился, вытащив телефон. Нажал на запись. — Насладись прямым эфиром из леса Хартингема, действие разворачивается прямо сейчас.       Оливер почти не удивился, увидев мрачного Говарда с бутылкой вина в руке, медленно шагающего вдоль ярко освещенного озера. Копия была потрясающе достоверной: мимика, движения. Обычно маска меняла только лицо и фигуру, отнюдь не мимику и физику тела. Слабо вспыхнула догадка.       — Ты — маг трансформации.       — И огня, которого ты избегаешь. Когда завершали посвящение, я показал только огонь, — дополнил Люк. — Это мой слуга, он ниже меня на голову и значительно уже в плечах. Но сейчас выглядит абсолютно как я. Я же выехал под его личиной, за мной никто не поехал. Любопытно, магом чего ты бы мог стать… — и осекся. Это никому не суждено было узнать. Никто не проведет разблокировку энергии, не примет в стройные ряды магов.       Оливер отвернулся. Основное прояснилось, нужно вернуться к себе.       — Я буду жить в подвалах?       — В том месте, куда я тебя перевезу, сможешь гулять в примыкающем саду. Забор возведут до небес. Никого эта мера не удивит, мало ли красивых любовников ревнивых альф живет взаперти. Мне придется на людях показаться со смазливым бетой, чтобы все думали, что он там живет, потом он исчезнет, — Говард повернул к себе, посмотрел с поразившим до глубины души сочувствием. — Прости за всё, Оли. Я понимаю тебя. Но не смогу отпустить. Вскоре мне снимут второй браслет, и я начну меняться. Кто знает, может, я тебе наконец понравлюсь, — помолчал, ожесточенно нахмурился и надрывно прошептал, будто ему было больно выталкивать три слова: — Я… я люблю тебя.       Оливер загородился ладонями. Неожиданное признание потрясло, несмотря на душевное истощение. Окончательно заставило поверить в реальность и принять факт, что будет жить. Не родило радостного отклика, напротив — словно опять плавно поехала толстостенная решетка, только теперь здесь. Его будут скрывать, выводить в сад под конвоем, украдкой от семьи и света навещать. И так он проведет всю жизнь. Действительно, он сделал только хуже. Мог жить роскошно и относительно свободно, если не считать контроля властного мужа, а ныне ему суждено существование любимого пленника.              Говард рывком развел его руки и принялся покрывать лицо хаотичными поцелуями. Затрещал одеждой, явно пытаясь сдержаться, но не преуспевая. Оливер вздрагивал, когда разрываемая пижама впивалась обрывками в мышцы, но не отталкивал. Его вход наскоро смазали слюной, размяли, и тугое мышечное кольцо начала раздвигать влажная головка. Все время, пока Люк двигался в нем, продолжая зацеловывать и сумбурно шептать, Оливер скованно лежал, не получая удовольствия.       Однако гигантских размеров страх, заполнявший до краев с поимки во «Сне», крошился под безудержными толчками и жаркими словами. За безумные месяцы его трогало множество рук, но ни одни губы к нему не прикасались, никто не обнимал и не ласкал. Он просыпался от кошмара…       Дышал легче, расслаблял тело под живой тяжестью, и, когда Говард, кончив, дернулся вниз, чтобы довести до оргазма и его, он придержал за плечи.       — Не надо… Полежи. Пожалуйста, — спрятал лицо в выемке шеи и плеча, с силой вдохнул острый металлический запах.       Он получил право на жизнь. Неважно, что ценой чужих. Неважно, что в клетке. Главное, что пыточные застенки остались позади. И пусть Люк Говард вырастет между ним и миром каменной стеной.       — Извини, что накинулся, малыш. Не сдержался, — Люк погладил по щеке. — Моя жасминовая хризантема, — со вздохом отстранился. — Мне пора, к сожалению. Спокойно восстанавливайся, ешь всё, что подают. Со слугой не разговаривай, он верен мне как пес, но дико боится последствий. Если что-то нужно: книги, деликатесы, закажи ему. Он не сразу, но передаст, — поднялся, начиная одеваться. — Здесь убого, но перевезти тебя пока не могу. Пусть уляжется шумиха. Ты — преступная фигура номер один в Рании, поэтому должен быть хорошо спрятан. У оппозиции тоже есть определенные связи, поэтому, если выяснят, что ты в бегах, начнут искать. На днях выведаю, что решили в Верховном храме: что ты умер или что тебя вытащили будущие повстанцы. От этой информации будет зависеть многое.       — Хорошо, — Оливер вяло подтянул одеяло, не вытираясь. — Спасибо за спасение, Люк.       — Говорю же, я не мог иначе. Не лги мне. Говори правду, как есть, — напоследок Говард остановился у двери и нахмурился. — Мой самоконтроль стал почти идеальным, надеюсь, со снятием браслета частица «почти» уйдет, — не дождавшись ответа, вышел.       Оливер устало уставился на свои подрагивающие руки, скрещенные на груди. Браслет у Говарда был практически таким же, как у него на руках и ногах. Малое отличие в драгоценности металла не меняло сути. Парадокс. Вельможа высокого положения носит то же, что и преступник.       Потер вечно холодную сталь, тихо вздохнул. Может быть, когда-нибудь снимут и его оковы.