Магия несовершенства: дневник Гермионы Грейнджер

22 января, понедельник Вес: перестала существовать как физическая величина. Теперь я измеряюсь в единицах неловкости (сегодняшний индекс — 9.8 по шкале Малфоя). Количество раз, когда я проверяла рабочий терминал на наличие непрочитанных сов от Драко: 47. Мой пульс выдает меня с головой любому проходящему аврору. Статус личной жизни: Рон забрал свои вещи. Оставил мне одну дырявую носок-пушку и записку «Береги себя». Кажется, это первый акт чистого альтруизма в его исполнении за последние семь лет. Я плачу уже второй час. От смеха или горя — понять невозможно. Понедельник начался не с кофе. Он начался с того, что Панси Паркинсон положила передо мной свежий выпуск «Ежедневного пророка». На первой полосе красовалась колдография. Мы с Драко в лифте. Точнее, момент сразу после того, как двери открылись. Он придерживает створку рукой, наши пальцы почти соприкасаются, а я смотрю на него так, будто он только что признался мне в любви, подарил замок и убил Темного Лорда во второй раз. Заголовок гласил: «Новая политика Министерства: Грейнджер и Малфой делят тесные пространства? Скандал в Атриуме!». Подпись под фото услужливо сообщала: «Заместитель главы Отдела популяций выглядит подозрительно растрепанной для деловой встречи». — Радуйся, золотце, — промурлыкала Панси, поправляя идеальную укладку. — Ты наконец-то стала популярнее курса галлеона к фунту. Хотя курс твоей гордости сегодня упал ниже плинтуса. Я захлопнула газету, чувствуя, как горит лицо. Моя маггловская привычка хотеть провалиться сквозь землю никуда не исчезла даже с палочкой в кармане. К обеду ситуация достигла точки кипения. Кингсли Шеклболт вызвал меня в свой кабинет. Министр сидел за столом, сцепив пальцы в замок, и выглядел так, словно пытался переварить очень несвежего нюхлера. — Гермиона, — начал он без предисловий. — Министерство поддерживает равенство. Во всех смыслах. Но фонд Люциуса Малфоя финансирует твой отдел об эльфах-оборотнях. А ты… проводишь время с его сыном в сломанных лифтах. Это создает конфликт интересов. И дает пищу желтой прессе. — Между нами ничего нет! — выпалила я. Слишком быстро. Слишком отчаянно. — То есть, мы просто коллеги. Которым иногда приходится ездить в одном лифте! Кингсли вздохнул так тяжело, что затряслись чернильницы. — Я понимаю, что после войны гормоны бушуют у всех. Но если вы решите перевести ваши... дискуссии из вертикального положения в горизонтальное, делайте это хотя бы не на государственной собственности. У нас дефицит бюджета, Грейнджер. Не заставляй меня увольнять тебя ради спокойствия попечительского совета. Когда я вышла из кабинета Министра, ноги дрожали. Меня только что официально предупредили о служебном романе, которого еще не было. Жизнь окончательно превратилась в абсурдистскую пьесу. Мне нужен был советчик. Кто-то циничный, злой и понимающий суть мужской психологии слизеринцев. Единственным вариантом была Джинни, но она все еще дулась на меня за то, что я разбила сердце её брату (и испортила ей выходные, которые должны были закончиться помолвкой). Поэтому я аппарировала в «Дырявый котел». Если уж тонуть в жалости к себе, то делать это качественно — с алкоголем и жирным сыром. Том, бармен, молча поставил передо мной бокал огневиски. Я сделала глоток. Жидкий огонь обжег горло, но паника отступила ровно на один дюйм. — Место занято? Голос раздался прямо над ухом. Я подпрыгнула, расплескав виски. Рядом стоял он. Без мантии, в темно-синем свитере тонкой шерсти, который подчеркивал ширину плеч. Его волосы были слегка влажными от январского снега на улице. — Министерство прислало шпионов следить за моим моральным обликом? — спросила я, пытаясь вернуть лицу невозмутимое выражение. — Нет, — он сел напротив. Том тут же принес ему бутылку сливочного пива. — Я следил за твоим отсутствием. Сегодня твой отчет о гриндилоу лежал на столе МакГонагалл. Она сказала, что ты выглядишь так, будто дементоры высосали из тебя душу через уши. — Спасибо за живописное сравнение, — буркнула я. — Кстати, спасибо за круассаны в пятницу. И за плечо в лифте. И вообще. Ты ведешь себя странно, Малфой. Это пугает. Он открыл бутылку. Пробка хлопнула. — В моем мире, Грейнджер, странность — это называть человека грязнокровкой десять лет, а потом внезапно осознать, что тебе нравится звук ее голоса, когда она орет на бюрократов. Это сбивает настройки навигации. Мне нужно заново откалибровать внутренний компас. Я смотрела на пузырьки в своем стакане. — Из-за меня у тебя проблемы с отцом? — Постоянно, — пожал он плечами. — Но сейчас старый паук взбешен тем, что я трачу рабочее время на защиту прав шерстяных комков вместо того, чтобы жениться на Паркинсон и плодить маленьких расистов. — Почему ты этого не сделаешь? — вырвалось у меня. — Женись на ней. Вы будете красивой парой. Идеальной. Чистой. Драко перестал улыбаться. Его глаза стали холодными, как сталь клинка. — Потому что идеальный фасад душит, Грейнджер. Я провел половину жизни, будучи красивым приложением к фамилии. Я хочу чего-то настоящего. Даже если оно сопит, роняет книги, пахнет озоном от перенапряжения и носит ужасные жженую мантию. Особенно если носит жженую мантию. Его рука легла поверх моей на стойке. Теплая, тяжелая. — Перестань извиняться за то, что занимаешь место в пространстве, — прошептал он. — И перестань пытаться спасти всех, кроме себя. Начни с малого. Например, допей свое виски. Оно оплачено из фонда реабилитации бывших Пожирателей, так что считай это благотворительностью. В этот момент дверь трактира открылась, впуская порыв ледяного ветра. На пороге возник Рон. Он увидел нас. Его лицо исказилось смесью боли, ярости и недоумения. Он хотел что-то крикнуть, шагнул внутрь, но столкнулся взглядом с Драко. Малфой чуть приподнял бровь, продолжая держать мою руку, и медленно покачал головой. Рон замер. Развернулся и вышел, тихо прикрыв за собой тяжелую дубовую дверь. Звук закрывшейся двери прозвучал как приговор моему прошлому. — Ну вот, — сказал Драко, отпивая пиво. — Одним свидетелем меньше. Продолжим терапию? Я посмотрела на свою руку в его ладони. Потом на стакан с огневиски. Алкоголь больше не требовался. Адреналин справлялся лучше. — Знаешь, почему мой ежедневник взорвался? — спросила я. — Потому что дешевая китайская магия из лавки близнецов Уизли не выдерживает напряжения выше десяти тысяч вольт сарказма? — Потому что система дала сбой, — ответила я, переплетая свои пальцы с его. — Программа «Идеальная Гермиона» зависла при попытке обработать переменную «Счастье вопреки правилам». Он усмехнулся, притягивая мою руку ближе. — Тогда давай перегрузим систему до полного форматирования. Что там дальше по списку твоих резолюций? Найти достойного мужчину? — Купить новый гребень, — напомнила я. — Купим по дороге, — он поднялся, бросая на стол несколько золотых монет. — У тебя впереди целая жизнь, чтобы быть идеальной. Но сегодняшний вечер я намерен потратить на то, чтобы увидеть, какой катастрофически несовершенной ты можешь быть наедине со мной. Мы вышли в заснеженный Косой переулок. Снежинки падали на его волосы, превращаясь в крошечные бриллианты. Впервые за долгие годы я не думала ни об отчетах, ни о политике, ни о том, что скажут люди. Мой зачарованный ежедневник тихонько завибрировал в кармане мантии. Я достала его. Страница была чистой, но перо само вывело строку: 21:00. Здравствуй, новая жизнь. Надеюсь, у тебя крепкие нервы, потому что мои мозги окончательно превратились в кашу. Вопрос дня: считается ли прогулка под снегопадом официальным свиданием, если объект наблюдения обещает научить меня правильно ломать правила?