Разойтись по швам.

Воздух в кабинете Хокаге пах старой бумагой и древесиной. Этот запах въелся в стены задолго до того, как Цунаде заняла кресло, и, казалось, останется здесь навсегда, даже когда само здание превратится в руины. Однако с появлением Пятой в помещение стали просачиваться и новые нотки — едкие запахи лекарственных трав, саке и неудач, повсеместно сопровождавших госпожу Хокаге. Какаши стоял у окна, спиной к ней. Стекло отражало его лицо, вернее ныне видимую из под маски половину — черные глаза с пустым взглядом на изможденной, бледной кожи. Серая шевелюра, топорщилась еще хуже чем обычно. Можно было подумать, что он только что встал с постели, и окончательно обнаглев от приобретенного статуса героя, решил не приводить себя в порядок, даже перед походом к Каге. На самом деле он не ложился уже третьи сутки. Но дискутировать с ним сейчас, кажется, собирались не об этом. — Ты мог бы хотя бы присесть, — голос Цунаде звучал устало, даже раздраженно. И все с той же металлической ноткой, которая появлялась у неё, когда она хотела надавить. — Стоишь, как будто я тебя пытаю. Какаши медленно повернулся на нее, бесшумно оказываясь у стола. Быть грубым со своим Каге было не в его манере. Хотя, учитывая, какого бреда от него здесь хотели, было удивительно, что джонин нашел в себе силы не выскочить из кабинета, как пробка из очередной бутылки чего-то крепкого под столом. Интересно, что это было? Пахло знакомо: терпко, с нотками жасмина.. — Я предпочту стоять, Хокаге-сама, если позволите— лениво протянул Какаши, заставив себя выскочить из мыслей про алкоголь. Его голос не звучал грубо, он вообще никак не звучал. Ведь, именно этим и был известен Хатаке, так? Непревзойденной маской спокойствия. Умением сохранить лицо в любой ситуации. Взять любую проблему под свой контроль и безупречно решить её. Джонин решился отшутиться, полагая выиграть себе шанс для побега. — У меня спина затекает от мягких кресел. Это вредно для человека моего возраста. Цунаде фыркнула. Ему было 30 с чем-то, а она помнила его еще совсем мальчишкой. От того каким несчастливым мальчишкой, и кажется, все таким же несчастным взрослым, казался человек перед ней, захотелось поморщиться. Или тому виной было гадкое напоминание о количестве пройденного времени и собственном возрасте… — Хватит паясничать, — отрезала женщина, подаваясь вперед и опираясь локтями на стол. Хрустальный шар в углу кабинета мирно поблескивал в закатном солнце, переливаясь лучами. — Ты знаешь, зачем я тебя позвала. Совет старейшин настаивает. Коноха не может после войны бесконечно оставаться без нового, сильного Хокаге. Ты — логичный выбор. Сильнейший джонин. Ученик Четвертого. Герой войны. Долго еще собираешься упрямиться? Какаши медленно сфокусировал глаза на женщине перед ним. Сомневаясь, что вся эта тирада, действительно, направлена на него. «Герой войны». Фраза прошелестела в голове тысячей мерзких мотыльков, царапая череп изнутри острыми лапками. Потребовалось титаническое усилие воли, чтобы не поморщиться. Хотя, если бы Цунаде пригляделась, то заметила, как предательски дернулись, словно от удара, губы под тканью. — Цунаде-сама, если я сяду в это кресло, то боюсь, что Коноха начнет скучать. Я ведь очень скучный человек. Ну какой из меня Хокаге? — он сделал секундную паузу, размышляя стоит ли напоминать ей об особенностях своих хобби или это было бессмысленно? Как, впрочем, и весь этот долгий, нудный разговор, повторявшийся из вечера в вечер вот уже с месяц. — Люблю вот почитать порнографию на общественных скамейках и опаздывать на все важные встречи. Представляете, как это скажется на международном имидже Деревни Скрытого Листа? — Какаши, — голос Цунаде стал выше, обрывая  джонина. — Я осведомлена о твоем досуге, но сейчас мы говорим о судьбе деревни. Соизволь отвечать мне серьезно. «Судьба деревни»… Джонин внезапно почувствовал не трепет, а жуткую, опустошающую усталость. Такую глубокую, вековую, будто он прожил не три десятка лет, а три сотни, таская на плечах горы трупов. Хотя последнее может и не ушло далеко от реальности. Его голос стал хрипче, когда Какаши наконец заставил себя заговорить. — Тогда повторю Вам еще раз — я отказываюсь. — Ты не можешь. Это твой долг. В кабинете повисла звенящая тишина. Где-то за окном кричали птицы, пахло цветами и вечерней прохладой, но здесь, внутри, было душно. Так душно, что казалось было нечем дышать. Долг? Знакомое слово. Он должен был умереть вместо Обито. Должен был спасти Рин. Должен был защитить Минато-сенсея и Кушину. Должен был не дать Наруто стать джинчурики. Должен был… —даже внутренний голос запнулся, но заткнуться не соизволил — …должен был понять, что Обито жив, и остановить его, пока тот не уничтожил полмира. Цунаде сжала зубы. Она не была идиоткой, иначе не сидела бы столько времени на вредном для спины мягком кресле. Настолько продолжительные паузы и пустой взгляд выдадут с головой, даже самого умелого в маскировке своих эмоций шиноби. И за причинами такого состояния далеко ходить было ненужно. Хокаге хотела возразить, сказать, что это не его вина, что война закончилась, что Обито искупил свою вину, но слова застряли в горле, прежде чем Какаши заговорил первым. — Боюсь это будет первый Ваш приказ, который я не смогу исполнить, — его голос звучал откуда-то извне. Может он ему и не принадлежал вовсе? Звук был гораздо выше, чем его обычный баритон. И, при этом, какой-то тихий, жалкий, забитый. — Какаши, — резко перебила она, вставая, чтобы попробовать не дать ему развалиться прямо здесь. — Знаешь. Ты просто устал. Как и все мы. Возьми отпуск, поезжай на горячие источники, встряхнись, — её голос звучал почти по-матерински, но почему-то не отозвался теплом в сердце стоящего напротив джонина. — А я так уж и быть, побуду еще немного Хокаге за тебя, а там уж решим. Хорошо? Отпускные я тебе назначу. — есть, Хокаге-сама. Она не стала его задерживать. Какаши вежливо поклонился и вышел, прикрыв за собой дверь, не хлопнув. Тишина в коридоре была холодной, все еще отдаленно наполненной запахом бумаги, дерева, спирта и бесконечного чувства безысходности, отгонять которое у Хатаке просто не было сил. Казармы джонинов, в которых Какаши коротал существование между миссиями, стояли на отшибе. Старое здание, где он вырос, где умер его отец, и где он с тех пор не менял ни одной вещи, уже давно превратилось в пыль. Как и многое в его жизни. Мужчина вошёл в квартиру, и размеренный звук шагов ненадолго заглушил гул в голове. В кармане пиджака лежало приглашение, на котором жирным шрифтом было выведено желание видеть Какаши на мероприятии, посвященному открытию памятника героям войны. Его бросали в почтовый ящик уже пятый раз за неделю. Люди думали, что он просто ленится. Он вынул бумагу, посмотрел на неё, и медленно, с каким-то извращённым наслаждением, разорвал пополам. Затем ещё раз. И ещё. Бумажные клочья полетели на пол, как снег. Какаши прислонился спиной к холодной стене и сполз по ней вниз. Скрежет рвущейся бумаги исчез, возвращая контроль над пространством бесконечному потоку мыслей. Он сел на пол, обхватив колени руками — поза, которая делала его похожим на того ребёнка, что сидел когда-то у мемориала, рассказывая Обито о новостях в его жизни. О том, что Рин мечтает стать лучшим в деревне ирьенином и вступить в АНБУ. Потом о том, что Минато-сенсей стал Хокаге… — Сенсей, — прошептал он в пустоту. — Ты бы хотел, чтобы я стал тенью твоей деревни. Но я уже тень. Только без света. Звучало так глупо и пафосно. Фальшиво. Когда это он стал говорить вот так? А может просто все, связанное с политикой и долгом, теперь звучало смешно и пусто. В комнате было темно. Только свет уличных фонарей просачивался сквозь жалюзи, рассекая комнату на полосы. Он сидел в одной из них, подсвеченный электрическим отблеском, как в клетке. Какаши чувствовал предательское жжение в груди. Оно всегда приходило, когда он оставался один. Это чувство, что внутри всё рассыпается на песок, и он пытается удержать его пальцами, но песок упрямо просыпается сквозь них. Война. Обито. Рин. Отец. Минато. И над всем этим — вес кресла, которое от него требуют занять, но он не хочет. Не может. Это не его место. Не его мечта. Не его жизнь. Он знал, что завтра или после принудительного отдыха его снова вызовут. Снова будут говорить о чести, о долге, о том, что он нужен деревне, как никто другой. А он будет улыбаться, листать Ича-Ичу и делать вид, что ему просто лень связывать жизнь с такой морокой, как титул. Но внутри звенела все та же предательская дрожь. Не страх, нет. Отчаяние. Какаши поднял голову и посмотрел на стену. Там висела старая фотография команды Минато. Четверо — двое растрепанные, надувшиеся, как поспорившие воробьи, и двое с мягкими неловкими улыбками. А теперь только один живой, сидит на полу в чужой квартире и пытается напомнить себе, что дышать — это естественно. Джонин закрыл глаза, чувствуя как голова раскалывается от боли и бессонницы, предательски мешая стальному самоконтролю взять верх над бесполезными слабостями. — Я больше не могу, — сказал он тихо, самому себе. Наверное в тысячный раз, прокручивая в себе сценарий спасения. Глупую, недостижимую мечту. Совсем детскую, но такую желанную. Завтра, когда солнце взойдет над Конохой совсем высоко, он запрет дверь, в идеально чистую квартиру, улыбнётся соседям, проверит, что опустошил почтовый ящик, размеренно пройдется по улицам с оранжевой книжкой в руках. А затем просто исчезнет. Он уйдет из деревни. Забудет, растворится. Откажется там, где нет призрака маленькой мертвой девочки, чьи теплые внутренности в последний раз согревают его ледяную от ужаса ладонь. Где его бывший лучший друг не становится  убийцей их сенсея и9 военным преступником, развязавшим мировую войну. Где Наруто не растет без родителей с девятихвостым монстром внутри, потому что, даже на могиле лучшего друга шиноби не может расслабиться и сказать лишнего. Где… Тело предательски свело судорогой, заставляя Какаши сцепить зубы до омерзительного скрежета, запихивая куда подальше неуместный, судорожный всхлип. Организм всегда сдавался быстрее чем разум, чем гордость, чем упрямое желание быть полезным деревне, нести вперед Волю Огня. А что вообще блять такое Воля Огня? Мысль взялась из неоткуда, обожгла, заставила широко распахнуть глаза но… Вот правда. Что это? Воля Огня это улыбка Наруто, только что спасшего целый мир? Или взгляд Тензо, чудом пережившего эксперименты над его крошечным телом, лишенного детства, назначенного смотреть за своим мучителем? Это бабуля Чиё, отдающая жизнь за Гаару, за светлое будущее? Шикамару, всеми силами оберегающий Короля? Или Асума, который никогда не увидит улыбку Мирай? Не услышит её первый смех?  Какаши впился подушечками онемевших пальцев в бедра, пытаясь подавить жалкое рыдание, так отчаянно требовавшее выхода наружу. Словно утрамбовывать все неудобные эмоции наконец стало некуда, и они решились разом вывалиться наружу, попутно задушив своего пленителя.   Никогда. Никогда, до этого, он не сомневался в Воле Огня. Джонин подвергал сомнению все, что угодно: целесообразность тактики, приказы, социальные нормы, свои собственные мысли. Что угодно, но не это. А ведь правда? Почему он никогда в этом не сомневался? Какаши в отчаянии зажмурился, тряся головой, как собака. Словно в попытке спрятаться от ужасающей, неудобной мысли. От которой основания для его маленькой мечты — спасительного побега появлялись вполне реальные. Ведь если нет Воли огня, то зачем он здесь? Он снова открыл глаза, уставившись в тёмный потолок, и позволил себе думать . Впервые за много лет — позволил. Не анализировать тактику, не просчитывать ходы противника, не искать способ заткнуть внутренний голос миссией или книгой. Просто — думать. Воля Огня. Он выучил это понятие раньше, чем научился правильно держать кунай. Это было священным. Это было тем, за что умирал его отец. Сакумо. Какаши ощутил, как желчь подступает к горлу при одном только имени. Отец покончил с собой, потому что спас товарищей, провалив миссию. Деревня отвернулась от него. Назвала предателем. Шепталась за спиной, пока мальчик Какаши ходил по тем же улицам, сжимая кулаки так, что ногти врезались в ладони до крови. Система съела его отца, не поперхнувшись.  Какаши сглотнул. В горле пересохло. Он вспомнил, как стоял над телом, как смотрел в пустые, ничего не видящие глаза, которые ещё вчера смотрели на него с теплотой. И что сказала деревня? Что Сакумо был слаб. Что поставил личное выше миссии. Что опозорил честь Хокаге. Что правила написаны кровью, и не просто так стоят выше жизней товарищей. Воля Огня. Отец верил в неё. А деревня плюнула на его могилу, пока Какаши, ребёнок, который должен был горевать, вместо этого учился не чувствовать, чтобы не сойти с ума. Учился быть полезным и правильным, чтобы выжить. А теперь — Орочимару. Эта мысль пришла неожиданно, обжигая, как кислота, разъедающая лёгкие. Тот, кто резал детей, кто похищал младенцев для экспериментов, кто убил Третьего, кто был угрозой для Конохи десятилетиями. Помилован. Прощён. Ему позволено бродить по коридорам АНБУ, смотреть своими змеиными глазами на результат собственных опытов — на Тензо, который молча несёт свою службу и не позволяет себе ненавидеть. Они простили Орочимару. Они простили того, кто уничтожал жизни, калечил судьбы, превращал детей в оружие. Но не простили Сакумо, который спас товарищей. Какаши почувствовал, как грудную клетку сдавливает невидимым обручем. Логика ломалась. Весь фундамент, на котором он строил свою жизнь, дал трещину, и сквозь неё просачивался холодный, липкий ужас. Ему пришлось зажать самому себе рот рукой, попутно обхватывая колени. Наверное, теперь он выглядел, как напуганный ночным кошмаром ребенок, боящийся потревожить родителей своим страхом, отчаянно пытаясь справиться сам. Наруто. Его доброго, светлого ученика, признали только тогда, когда он спас всю эту чёртову деревню. Которого до этого травили, избегали, шептались за спиной, как когда-то с отцом Какаши. Мальчишка, который сидел на качелях и смотрел на проходящих мимо людей, а внутри него ревел демон, которого он никогда не просил, но получил. Просто родившись ниндзя. Какаши помнил его глаза — пустые, ничего не выражающие, которые потом, каким-то чудом, наполнились такой яростью и силой, что перевернули мир. Но до того, как это случилось — деревня не видела его. Не хотела видеть. Мальчик с чудовищем внутри был неудобен, опасен. А теперь — герой. Теперь — спаситель. Воля Огня приняла Наруто, только когда он стал полезен. Когда его сила стала выгодна. Не тогда, когда он плакал по ночам, прижимая к груди потрёпанную фотографию. Не тогда, когда он просил у прохожих хоть капли тепла. Не когда разрисовывал лица Хокаге в надежде быть хоть как-то замеченным. Обратить на себя лица тех, кто отворачивался при первом появлении. Получить внимание — и не важно, что плохое — главное ощутить, что существуешь, что ты есть… И этот же мальчишка умудрился простить это. Забыть. Перешагнуть.  Словно не было этой бесконечной, всепоглощающей ненависти и одиночества, в которых его искупали с рождения. Умудрился простить, полюбить и принести хрупкий мир, во весь этот ад. Заставить людей поверить в него. Наруто был сильным. И Какаши до одури гордился своим учеником, хотя и не показывал. Но сам? Был ли он сам достаточно силен, чтобы оправдать Волю Огня, после всего, в чем только что ее обвинил? Какаши рвано выдохнул. Горло саднило. Он вдруг отчётливо понял — все они, те, кто остался рядом, кто держится за эту деревню, нашли в Воле Огня что-то своё. Что-то, что успокаивало их. Придавало сил. Гай кричал о своей Весне Юности и улыбался даже с переломанными костями. Даже сейчас, выдумывая новые боевые приемы из стойки на руках в инвалидной коляске.Ирука находил смысл в каждом новом ученике. Вкладывая в каждого душу. Какаши всегда казалось, что у этого человека сердце было еще больше, чем у его шумного ученика. Какаши был рад тогда умереть, зная, что спас хорошего человека. Хотя здесь он не сомневался, что все сделал правильно. Они и многие другие нашли. Каждый из них. Умудрились найти что-то, за что можно держаться, что-то, что согревало изнутри. А он — нет. Какаши перевёл взгляд на фотографию. Смеющиеся лица смотрели на него с выцветшего снимка. Обито, Рин, Минато, Кушина. Четыре человека, которых он любил. Четыре человека, которых он не уберёг. Четыре трупа, нанизанных на нить его собственного выживания. Они верили. В деревню. В Волю Огня. В то, что всё — ради будущего. И что с ними стало? Обито сломался и стал монстром. В глубине души Какаши даже не мог до конца осудить его. Да, за унесенные невинные жизни, за создание Акацуки, за смерть Минато и Кушины — осуждал, ненавидел всем сердцем. Но за само разочарование в миропорядке? Какаши и сам сейчас в нем варился, хоть и не собирался создавать террористических группировок. И даже за всю идиотскую, в манере Обито, попытку причинить добро всему миру сразу? Сделать всех счастливыми навсегда? Не мог. Хотел бы ненавидеть за это Обито. Хотел бы, но не мог. Рин умерла, потому что система сделала её оружием.  Девочка, которая собрала всех, чтобы поздравить его с получением звания. Девочка, которая мирила их с Обито. Девочка, которая верила в него, в них. Девочка, которая умерла у него на руках с улыбкой. Сенсей и его супруга погибли спасая деревню от катастрофы, вызванной ребенком, которому когда-то нежные руки Кушины собирали обед, а Минато с теплой улыбкой поправлял неряшливо заправленную форму. А он — он выжил. Как всегда. Как проклятие. И теперь от него хотят, чтобы он повёл эту деревню дальше. Чтобы улыбался с каменного лица, как Минато. Чтобы нёс Волю Огня. Чтобы лгал, что всё хорошо. Чтобы продолжал эту бесконечную гонку, в которой побеждают только мёртвые, а живые получают шрамы. И Какаши окончательно понял, что больше не может врать себе. Воля Огня не была истиной. По крайней мере — не для него теперь. Это была красивая легенда, которую рассказывали детям, чтобы те спокойно шли на смерть. Ритуал, которому все подчинялись, потому что боялись посмотреть правде в глаза. И он, Какаши, молчал, потому что не мог себе позволить сомневаться. Потому что если бы он позволил себе сомневаться — он бы развалился на части тогда, на могиле отца. Или тогда, когда держал руку Рин, чувствуя, как её тело холодеет. Или когда смотрел на руины Конохи, после войны, которую создал Обито. Он держался. Он держался, потому что думал — это правильно. Это ради них. Ради тех, кто жив. Ради памяти тех, кто умер. Но сейчас, сидя на полу, в темноте, наедине с жужжанием собственного черепа, он понял — он больше не может. Он больше не хочет. Ему больше это ненужно. Даже нельзя, если он не готов найти себя на полу, истекающим кровью, как его отец. Друзья справятся без него. Гай найдёт новый вызов, Ирука продолжит учить детей, Наруто — греть деревню своей улыбкой, Сакура — лечить, Саске — охранять деревню из вне. Они найдут свой свет. Даже Саске найдет, он отправился пытаться, и Какаши теперь все ярче понимал, почему черноволосый юноша не выносил находиться в деревне. А может всегда понимал, и не хотел этого признавать… Как бы то ни было, они все справятся без него — его ученики, товарищи, мирные жители. Он может быть свободен от вахты спасения чужих жизней ценой своей, на которую сам себя назначил. Какаши закрыл глаза. Из горла вырвался тихий, полусдавленный звук, похожий на смех, или на низкий вой пропитанный горечью и тоской. Он обещал себе, когда был мальчишкой, когда стоял над телом отца. Он поклялся — никогда не повторить его судьбу. И единственное, что теперь могло не запереть его в В комнате, с клинком, глядя на пустую стену, было — уйти. Убраться отсюда куда подальше. Сломаться, разочароваться, сбежать. Это можно назвать как угодно. Но силы духа остаться во всем, на что его сознание упрямо направило глаза — не было. Силы находить оправдания, справляться, пытаться. Копирующий ниндзя Какаши Хатаке, уверенно решил, что на этот раз, чтобы выжить нужно сдаться. Он с трудом поднялся. Ноги затекли, мышцы ныли, голова гудела. Он не чувствовал страха. Не чувствовал гнева. Не чувствовал даже отчаяния — оно выгорело, оставив после себя только холодный, ровный, как гладь любимого куная, упадок сил. Пустоту, обещавшую покой и спокойствие. Все, чего он когда-либо хотел. Какаши подошёл к шкафу.Привычным движением открыл дверцу. Внутри аккуратными рядами висела форма АНБУ, несколько комплектов стандартной джонинской одежды, запакованные в чехлы свитки. Взгляд его скользнул по знакомым вещам без всякого интереса. Он не взял фотографию. Не взял. Не взял ничего, что могло бы напомнить о доме. Потому что — это больше не был его дом. Спаковал лишь оружие, немного одежды, деньги и, не удержавшись, сунул с собой Ича-Ичу. В конце концов, эта книжка принадлежала только ему, потому что других настоящий ценителей данного искусства, кроме Джирайи, он не встречал. Какаши накинул плащ, закрепил маску, поправил рюкзак на плече . На улице было тихо. Фонари освещали пустые улочки, пока свежий весенний ветер гулял по дороге, поднимая пыль вокруг его ног. Он прошёл мимо мемориала. Не остановился. Не прикоснулся к холодному камню. Не попрощался. Просто — прошёл мимо, как будто там не было имён тех, кого он любил. Как будто они больше не имели над ним власти. Он подошёл к воротам. Часовой сонно клевал носом, но, увидев джонина, выпрямился. — Хатаке-сан? Так поздно? Миссия? — Что-то вроде того, — отозвался Какаши, и его голос прозвучал удивительно ровно, спокойно, почти лениво. — Не беспокойся. Всё под контролем. Какаши улыбнулся, плавно шагая на, до боли, знакомую дорогу. Он действительно уходил. Столько раз думал, хотел, мечтал. И вот теперь шел — переставлял ногу за ногой, погружаясь в темноту леса. Кашаши не сомневался, что его будут искать, хотя не удержался от усмешки — чтож, им придется хорошо постараться. Не сомневался, что Цунаде пошлёт отряды, что Наруто, возможно, будет злиться, что они решат, что он сбежал, как трус. Или, чего доброго, что его нужно срочно спасать. Вернули же Саске… пусть и ненадолго и очень формально. Но главное вернули! И Какаши вернут! Но сейчас это было неважно. Потому что впервые за тридцать с лишним лет Какаши Хатаке не чувствовал себя должным. Не чувствовал боли. Не чувствовал страха. Не чувствовал ничего, кроме тишины и легкой усталости. Он просто шёл. И где-то впереди должен был быть свет. Или, по крайней мере, он хотел в это верить.