Тот, кто поднял цветы

До Ккочпхиля оставалось три дня. Чонгук узнал об этом случайно от госпожи Мун, хозяйки дома, у которой он снимал комнату вот уже вторую неделю. Пожилая женщина стояла у калитки и вешала на неё пучок сушёной полыни, бормоча что-то себе под нос. На вид обычная деревенская традиция, из тех, что так любят снимать для тревел-блогов. Чонгук даже хотел достать телефон и снять сториз, но передумал — батарейка садилась, а связь здесь и так ловила через раз. — Бабушка, а зачем полынь-то? — спросил он, потягиваясь на крыльце. — Комаров гонять? Госпожа Мун покосилась на него выцветшими глазами и покачала головой: — От Лесного гонять. От Того-Кто-Ходит-Без-Следа. Ккочпхиль на носу, внучек, а ты даже не знаешь? Чонгук не знал. И, если честно, не особо интересовался. Он приехал в Ёнсу-ри не за местным фольклором, а за тишиной. Глухая деревня на три десятка дворов, зажатая между рекой и стеной векового леса, идеально подходила для того, чтобы забыться: ни соцсетей, ни дедлайнов, ни бывшей, чьё лицо до сих пор всплывало перед глазами в самые паршивые минуты. «Вам нужно уехать из Сеула, Чонгук-щи. Выгорание — это серьёзно. Тишина, природа, простой физический труд. И никаких соцсетей хотя бы месяц». И Чонгук послушался. Рубил дрова госпоже Мун, чинил покосившийся забор, бродил вдоль реки с наушниками в ушах и честно пытался не думать, что в двадцать пять его жизнь напоминает разряженный аккумулятор. Местные его приняли настороженно, но без агрессии. Кормили пирожками с красной фасолью, травили байки про лес и духов и просили не ходить к реке после заката. Чонгук слушал, улыбался, кивал и не верил ни единому слову. Вечером, после ужина, он всё-таки спросил у госпожи Мун про праздник. Та как раз перебирала травы, связывая их в пучки. — Ккочпхиль, — сказала она, и морщинистое лицо её стало странно торжественным, — это Цветение. Самая короткая ночь в году, когда лес окончательно просыпается после долгой зимы. В эту ночь всё цветёт разом: и деревья, и травы, и вода в реке. Говорят, даже камни цветут. Граница между мирами становится тонкой, как лепесток. И Лес выходит к людям. — В каком смысле выходит? — Чонгук отложил телефон, который всё равно не ловил сеть. — В прямом, — госпожа Мун перевязала пучок полыни суровой ниткой. — Тот-Кто-Ходит-Без-Следа спускается к реке и ждёт. Он древний, внучек. Старше этой деревни, старше гор, может, старше самой земли. Никто не знает, зачем ему это нужно. Но говорят, что когда-то давно один человек нарушил правило — сорвал цветы, что цвели только для Леса, и сплёл из них венок. И тогда Дух пришёл за ним. С тех пор и повелось: кто пустит венок по реке в ночь Ккочпхиля — тот отдаёт себя Лесу. А если Лес примет дар, то заберёт человека навсегда. — И много он забрал? — усмехнулся Чонгук. Госпожа Мун посмотрела на него тяжёлым взглядом. — Достаточно, чтобы мы до сих пор вешали полынь на ворота. Ты не смейся, внучек. В городе твоём, может, и нет ничего, кроме бетона и вайфая. А здесь земля старая. Она помнит. И Лес помнит. Так что в эти три дня цветов не рви. К воде один не ходи. И уж тем более не вздумай плести венок. Чонгук кивнул, но в голове у него это не уложилось. Слишком сказочно. Слишком нелепо. Чтобы какой-то там дух...да в двадцать первом веке. На следующий день, ближе к вечеру, он пошёл к старой мельнице — единственному месту, где ловил интернет. На мостках сидел дед Хван, местный старожил. Курил трубку и смотрел на воду. — Здравствуйте, — кивнул Чонгук, забираясь на перила. Дед Хван не ответил. Только затянулся и медленно выпустил дым. — О Ккочпхиле уже слышал? — спросил он наконец. — Слышал. — И что думаешь? Чонгук сказал быстро: — Сказки! Дед Хван криво усмехнулся, обнажив редкие зубы. — Сказки, говоришь... А ты знаешь, парень, почему праздник называется «Цветение»? Думаешь, только потому, что природа цветёт? Нет. В эту ночь цветёт сама граница. Между тем, что есть, и тем, чего быть не должно. И Лес в эту ночь не спит. Он смотрит. Ждёт. Выбирает. А Тот-Кто-Ходит-Без-Следа — он не злой и не добрый. Он просто есть. Как река. Как ветер. Как судьба. Но если правило нарушишь — придёт. И тогда уж не обижайся. Чонгук хотел ответить что-то лёгкое, но ветер дунул от леса — густой, тяжёлый, пахнущий мокрой корой и чем-то сладким, как свежие цветы. Чонгук поёжился. — До Ккочпхиля два дня, — сказал дед Хван, выбивая трубку. — Ты, это... цветов не рви. Не надо. И ушёл. А Чонгук остался. Смотрел на тёмную воду, на закатное небо, на стену леса, что чернела на том берегу. И вдруг, всего на секунду, ему показалось, что среди деревьев кто-то стоит. Высокий силуэт. Тёмный. Совершенно неподвижный. Моргнул. Никого. — Глюки, — пробормотал он. — Точно глюки. Но к реке в тот вечер больше не подходил. До Ккочпхиля оставалось два дня...