Тот, кто поднял цветы

Утро началось с крика петухов и запаха варёного риса. Чонгук проснулся на тонком матрасе, уставился в дощатый потолок и первые несколько секунд не понимал, где находится. Не было гула машин за окном, не было сизой сеульской дымки, не было оповещений на телефоне, только солнечный свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки и далёкий стук топора. Деревня. Ёнсу-ри. Третья неделя его побега от реальности. Он сел, потянулся до хруста в плечах и глянул на телефон. Связи ноль. Батарейка тридцать процентов. Зарядить негде: старая проводка в доме госпожи Мун искрила так, что Чонгук всерьёз опасался спалить единственный смартфон. Да и зачем он здесь? Кому звонить? Бывшей, которая не ответит? Начальнику, от которого он уволился? Психотерапевту, который посоветовал «просто отдохнуть»? Он усмехнулся, отложил телефон и натянул футболку. Завтракал он на веранде, глядя на двор. Госпожа Мун уже хлопотала по хозяйству, кормила кур, развешивала бельё, что-то бормотала под нос. Полынь на калитке чуть подсохла, но висела по-прежнему. Чонгук поймал себя на мысли, что смотрит на неё слишком часто. — Выспался, внучек? — спросила старуха, не оборачиваясь. — Вроде того. — Тогда сходи к ручью, набери воды. И заодно глянь, не оборвали ли вчерашние мальчишки ленты с ивы. Чонгук нахмурился: — Какие ленты? — Обережные, — госпожа Мун наконец обернулась. — Мы каждый год повязываем ленты на старую иву у мостков. Чтобы Лес видел: мы его чтим. Чтобы не сердился. Чонгук хотел сказать, что Лесу плевать на ленточки, но вовремя прикусил язык. Спорить с восьмидесятилетней бабушкой о духах — то ещё развлечение. — Ладно, схожу. Ручей протекал на краю деревни, у самой кромки леса. Вода в нём была ледяной и прозрачной, не то что ржавая жижа из-под крана в доме госпожи Мун. Чонгук набрал два ведра и уже собирался идти обратно, когда заметил у старой ивы движение. Трое деревенских мальчишек лет десяти-двенадцати дёргали цветные ленты, привязанные к ветвям. Смеялись, пихали друг друга, наматывали ткань на кулаки. — Эй! — окликнул Чонгук. — Вы чего творите? Мальчишки замерли. Старший — вихрастый парнишка в мятой бейсболке — обернулся и насупился: — А тебе чего? — Ленты не трогайте! Бабушка Мун просила проверить... — Подумаешь, ленты, — фыркнул мальчишка, но ткань из рук выпустил. — Всё равно завтра Ккочпхиль. Всё равно дух придёт. — И что с того? — А то, что ленты ему не помогут, — мальчишка сверкнул глазами. — Дедушка говорил: если дух выберет — ничто не спасёт. Ни ленты, ни полынь, ни молитвы. Чонгук поставил вёдра на землю: — Твой дедушка — это кто? — Дед Хван, — мальчишка гордо задрал подбородок. — Он всё знает. Говорит, раньше каждый год забирали. Прямо в ночь Ккочпхиля. Кто-то пускал венок, а наутро — пустой дом. И цветы на пороге. Всегда цветы. По спине у Чонгука пробежал холодок — лёгкий, почти незаметный, как дуновение ветра. — Сказки, — сказал он вслух. — Запугивают вас, чтоб не шалили. Мальчишка хмыкнул, но спорить не стал. Свистнул приятелям, и троица умчалась вдоль ручья, оставив ленты трепыхаться на ветру. Чонгук проводил их взглядом и вдруг заметил, что несколько лент сорваны и валяются на земле. Он наклонился, чтобы поднять, и замер. На одной из лент, белой, с вышитыми красной нитью цветами, лежал свежий цветок дикой розы. Нежно-розовый, с капелькой росы на лепестках. Словно кто-то положил его сюда минуту назад. Чонгук огляделся. Никого. Только лес шумел в отдалении, да ручей журчал по камням. Он поднял цветок. Покрутил в пальцах. Лепестки были прохладными и бархатистыми на ощупь. — Странно, — пробормотал он. И, сам не зная зачем, сунул цветок в карман джинсов. День прошёл в работе. Чонгук помогал соседу, пожилому господину Ли, чинить крышу сарая, таскал доски, месил глину, грелся на майском солнце. Физический труд выматывал тело, но давал голове ту самую пустоту, за которой он сюда и ехал. К вечеру деревня оживилась. Женщины выносили из домов корзины с едой: рис, овощи, сушёную рыбу, рисовые пирожки. Мужчины сооружали на центральной площади что-то вроде алтаря — низкий деревянный помост, украшенный ветками сосны и цветами. Те самые цветы, которые запрещено было рвать. — Это подношение, — пояснила госпожа Мун, заметив взгляд Чонгука. — Каждый год в ночь перед Ккочпхилем мы оставляем дары у кромки леса. Рис, ткань, цветы. Чтобы задобрить Лес. Чтобы он прошёл мимо. — И помогает? Госпожа Мун промолчала. Закат в тот вечер был особенно красивым. Небо горело оранжевым и пурпурным, река блестела, как жидкое золото. Чонгук стоял на мостках и смотрел на другой берег, где стеной поднимался лес. Чёрные стволы, густая листва, ни просвета, ни тропы. Лес казался живым. Дышащим. Ждущим. — Красиво, да? Чонгук вздрогнул от неожиданности. Рядом остановилась девушка — невысокая, с круглым лицом и добрыми глазами. Дочка аптекаря, кажется. Чонгук видел её пару раз, но не запомнил имени. — Красиво, — согласился он. — Я каждый год сюда прихожу перед Ккочпхилем, — сказала она, глядя на закат. — Вдруг увижу. — Кого? — Его, — девушка чуть понизила голос. — Того-Кто-Ходит-Без-Следа. Говорят, в этот вечер он выходит на берег и смотрит на деревню. Выбирает. Чонгук скептически приподнял бровь: — И как он выглядит? — По-разному, — девушка пожала плечами. — Одни говорят — как высокий мужчина в белом. Другие — что у него глаза как две луны. Третьи — что он прекрасен настолько, что можно умереть от одного взгляда. Но никто не знает точно. Те, кто видел, не возвращаются. — Тогда откуда описания? Девушка улыбнулась загадочно, почти лукаво: — Может, кто-то всё-таки вернулся. И ушла, оставив Чонгука одного на мостках. Солнце село. Сумерки сгустились быстро — в горах темнело стремительно. Чонгук уже собирался уходить, когда заметил кое-что странное. По воде плыли цветы. Несколько — белые, розовые, сиреневые. Они кружились в медленном течении, сталкивались друг с другом, расходились. Словно кто-то бросил в реку целую охапку. Чонгук проследил взглядом вверх по течению. Там, метрах в пятидесяти, на берегу сидела женщина. Она рвала лепестки и бросала их в воду, раскачиваясь из стороны в сторону. И пела — тихо, надтреснуто, на одной ноте. Любопытство пересилило осторожность. Чонгук пошёл вдоль берега, обходя кусты ежевики. — Извините... Женщина обернулась. Это была госпожа Кан — мать того самого мальчишки в бейсболке. Чонгук узнал её, хоть и видел мельком. Ей было около сорока, но сейчас она выглядела гораздо старше — с покрасневшими глазами, с дрожащими руками, сжимавшими охапку полевых цветов. — Вы в порядке? — спросил Чонгук, присаживаясь рядом. Госпожа Кан посмотрела на него — и вдруг улыбнулась. От этой улыбки Чонгуку стало не по себе. — Завтра Ккочпхиль, — сказала она. — Я каждый год прихожу сюда. Он тоже придёт. Я знаю. — Кто — он? — Тот, кто забрал моего мужа. Чонгук похолодел. — Пять лет назад, в ночь Ккочпхиля, мой муж пустил венок по реке, — продолжала она, не мигая. — Не знаю, зачем. Может, по глупости. Может, напился. А может, его позвали. Он ушёл из дома на закате и не вернулся. Наутро мы нашли на пороге цветы. Только цветы. А его — никогда. Она протянула Чонгуку цветок — дикую розу, точно такую же, как та, что до сих пор лежала у него в кармане. — Если увидишь его, — прошептала госпожа Кан, — скажи, что я жду. Чонгук не нашёлся, что ответить. Он взял цветок, сжал в кулаке и, пятясь, отошёл. В деревню он вернулся в полной темноте. Госпожа Мун уже спала. В доме пахло травами и свечным воском. Чонгук сел на матрас, вытащил из кармана два цветка дикой розы и положил их на подоконник. Они лежали рядом — нежные, розовые, совсем свежие. Словно их сорвали минуту назад. «Глупости», — подумал Чонгук. Но заснуть не мог до глубокой ночи. Где-то за окном шумел ветер. Шумела река. Шумел лес. И в этом шуме ему слышалось что-то похожее на дыхание. Ровное, спокойное, чужое. До Ккочпхиля оставался один день.