Palimpsest of Lost Names

Солнечный свет, густой и медовый, лился через высокие окна, разрезая воздух в общей рабочей зоне Вооруженного Детективного Агентства. Он ложился на стопки бумаг, заставляя пылинки танцевать в золотистых лучах. Рена слегка откинулась в кресле, подогнув одну ногу под себя. Раньше такой жест казался немыслимым в строго расписанной жизни. Кончики вьющихся, собранных в свободный хвост волос отливали медью. Сосредоточенный взгляд спокойно скользил по знакомым строкам в открытой папке. Она была готова к работе, оставалось только дождаться официального разрешения от директора на использование способности во время предстоящего допроса. Рена наслаждалась неторопливым ритмом этого дня. Тишину нарушила упавшая на страницы тень. Рена не стала поднимать голову. — Ску-у-учно, — протянул голос над ней, бархатный и нарочито тоскливый. Дазай облокотился о край стола, перекрывая свет. Он смотрел на нее, и темные глаза блестели с притворным отчаянием. — Совершенно ничего интересного не происходит. Ни криминальных гениев, ни захватывающих погонь. Даже достойных вариантов для самоубийства придумать не могу. Как ты выдерживаешь такую рутину, Рена? Девушка медленно перелистнула страницу, не отрывая взгляда от текста. — У каждого свой способ борьбы со скукой, Дазай. Мой способ — работа. Твой, судя по всему, — мешать работать другим. — Ой, как жестоко! — Он приложил руку к сердцу, изображая раненого. — И это после всех наших совместных подвигов? Ты хочешь сказать, мое общество тебе наскучило? Наконец она подняла на него глаза. В них отражалась легкая, привычная усталость человека, который уже сто раз проходил этот ритуал. — Я хочу сказать, что жду документы от Куникиды. А ты стоишь и заслоняешь мне свет. Иди, развлекай кого-нибудь другого. Себя, например. Она слегка наклонила голову, и в уголке губ дрогнул едва уловимый отблеск улыбки. Рена снова опустила взгляд к бумагам, легонько постукивая пальцами по краю папки. В ее тоне не было резкости, это было спокойное, почти ленивое отмахивание от назойливой, но уже давно привычной мухи. Дазай замер на секунду оценивая, стоит ли продолжать атаку на такой расслабленный фронт. Он издал драматический вздох, полный скорби о неоцененном таланте, и отступил от стола, но не ушел. Растворился в пространстве за спиной сестры, продолжая излучать ауру томного ожидания. Он напоминал большого, надоедливого кота, который решил, что это его личная, залитая солнцем лужайка. Его тихое присутствие за спиной длилось ровно до тех пор, пока дверь в общую зону не открылась с решительным звуком. На пороге стоял Куникида. В его руках была та самая бумага, а взгляд, скользнув по Рене, тут же зафиксировался на Дазае с предсказуемым раздражением. — Рена, твое разрешение, — он подошел и протянул ей документ. Движения были отточенными, без единого лишнего жеста. Приняв бумагу, она бегло проверила подпись внизу страницы и благодарно кивнула. Казалось, на этом их взаимодействие закончено, но Куникида уже повернулся к пятну лени, материализовавшемуся в кресле за рабочим местом Наоми, которое сегодня пустовало. — Все, твое время безделья кончилось, — его голос стал жестче. — Собирайся. Нам передали дело зверя-людоеда. Дазай не шелохнулся. Единственное — прикрыл глаза, изобразив глубочайшую жалость к себе. — О нет. Только не это. Скучные, приземленные дела... Разве в мире нет ничего более возвышенного? Может, лучше поищем призрака, который крадет носки? Или займемся розыском пропавшей коллекции редких сортов чая? — Дазай! — голос Куникиды достиг той стадии, когда внутренние предохранители готовы лопнуть. Он сделал резкий шаг вперед и протянул руку, с явным намерением схватить непокорного коллегу за шиворот и физически извлечь из помещения. От напряжения кости в его пальцах хрустнули. Воздух в офисе наэлектризовался, предвещая бурю праведного гнева и нелепой возни. В этот момент Рена поднялась из-за стола, накидывая бежевый кардиган. Спокойным, плавным движением она положила ладонь поверх руки Куникиды, которая уже сжималась в захват. Умиротворяющее прикосновение, будто она приглаживала вздыбленную шерсть разъяренного пса. — Успокойся, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза с усталым пониманием. — Ты только нервы потратишь и время. Он же этого и добивается. Затем повернула голову к Дазаю. Она и не думала его уговаривать — с братом подобные методы никогда не работали. Зато взгляда оказалось более чем достаточно. Рена смотрела на него тем ровным, ясным выражением зеленых глаз, которое мгновенно видело все его театральные позы насквозь. — Пойдем. Чем быстрее разберешься с этим, тем быстрее вернешься к своим изысканиям. На мгновение повисло молчание. Дазай смотрел то на руку, лежащую на руке Куникиды, то на ее лицо. Маска скучающего страдания медленно сползла, уступив место легкому, почти неуловимому интересу. Он медленно выпрямился, оторвавшись от кресла, и издал преувеличенно скорбный вздох, хотя в его глазах уже играли искорки. — Ну раз уж моя любимая Рена так просит... — протянул он, умышленно растягивая последнее слово и вкладывая в него целый спектакль обожания и мученичества. Куникида сдержанно фыркнул, отдернул руку и поправил очки. Буря была отведена, но небо еще хмурилось. Дазай же, будто поймав второе дыхание, тут же переключился в режим галантного кавалера. Он грациозно шагнул к столу Рены и бережно поднял ту самую папку с разрешением, которое она только что получила. — Позвольте помочь, мисс Цусима, — проговорил он с придыханием, прижимая папку к груди. — Нести ношу такой важности — честь для простого детектива. Рена сохраняла абсолютное спокойствие, только между бровей залегла мимолетная складка. Так проявлялось усталое принятие очередной выходки старшего брата. Ладонь взметнулась вверх плавным, требовательным движением. Пальцы слегка пошевелились в воздухе, будто ловя невидимую нить, на которую были подвешены документы. — Перестань клоунадничать. Папку отдай, она мне еще нужна. Но Дазай уже сделал из папки часть своего нового образа. Он прижал ее с видом рыцаря, охраняющего реликвию, и грациозным шагом направился к выходу, демонстративно не замечая протянутой руки. Он говорил что-то о чести и ноше, но слова тонули в ленивом шелесте одежды. Рена опустила руку и сжала губы в тонкую, ровную линию. Ее взгляд встретился со взглядом Куникиды, который застыл в ожидании неизбежного фарса. В глазах идеалиста читалась знакомая смесь гнева и стоического принятия. Рена слегка приподняла бровь. В их безмолвном словаре этот едва заметный жест означал смирение перед неизбежным поведением Дазая. Куникида в ответ резко выдохнул через нос, в очередной раз поправил очки и кивком головы указал на дверь, будто говоря: «После вас, коллега». Они двинулись к выходу в унисон. Рена подхватила с края стола свою сумку, а Куникида шел с решимостью праведника, идущего на неприятную, но необходимую работу. Оба следовали за фигурой Дазая. Увлеченный собственной игрой в галантного курьера, тот уже растворялся в солнечном прямоугольнике дверного проема, унося с собой папку и последние остатки спокойствия. Они вышли на улицу, и свежий, солоноватый от близости порта воздух обрушился на них, смывая запах офиса. Солнце стояло высоко, заливая тротуар ярким, почти белым светом. Их пути должны были вот-вот разойтись: Рена направлялась налево, к зданию следственного управления для проведения допроса, а Дазай с Куникидой шли направо, к порту. Дазай наконец-то протянул папку. Рена взяла ее, не глядя на брата, проверяя застежку. — Какое утомительное дело... — вздохнул он уже другим тоном, задумчивым и почти отстраненным. Он смотрел куда-то вдаль улицы. — Зверь-людоед. Интересно, больно ли, когда тебя съедают заживо? Возможно, это достойная альтернатива утоплению. Более яркий финал. Слова повисли в воздухе, острые, как осколок стекла. Рена замерла в полшаге и резко повернулась к нему. В ее обычно спокойных глазах вспыхнула мгновенная, ясная искра тревоги. Она не стала рассуждать о его склонностях или философствовать. — Запрещаю, — отрезал голос, звучавший как приказ, отлитый из стали. — Запрещаю тебе сегодня умирать. В любой форме. Понял? Дазай медленно перевел на нее взгляд, и маска приспустилась. На лице появилась странная, глубокая серьезность. Она возникала так редко, что казалось, будто перед Рены стоит совсем другой человек. Он смотрел на нее несколько секунд, и в карих глазах что-то дрогнуло и смягчилось. Потом неожиданным движением он взял ее руку и поднес тыльную сторону к губам. Это было легкое, почти воздушное прикосновение кожи к коже — тихий жест утешения, замаскированный под галантность. — Раз уж ты так просишь, — прошептал он, и его губы чуть дрогнули у ее кожи. — Если и умирать, то только от твоих рук, милая. Это куда поэтичнее. В этот момент Куникида, стоявший все это время с видом человека, считающего до десяти на древнегреческом, не выдержал. Раздался короткий, звонкий шлепок по затылку Дазая. — Хватит подхалимничать! Идем, времени нет! Рена спокойно приняла жест Дазая, оставив без внимания и подзатыльник Куникиды. Ее медленно закатившиеся глаза выдавали глубокое, годами выработанное смирение, понятное без лишних слов. В упрямо сжатых уголках губ промелькнуло нечто неуловимое, на миг смягчив строгость лица. Секундой позже она уверенно высвободила руку из легкой хватки Дазая. — Удачи, — бросила она коротко, уже поворачиваясь. Голос снова стал ровным и деловым. Четкие, ровные шаги уносили Рену в противоположную сторону. Свежий ветер с Токийского залива, вечный спутник Йокогамы, настиг на первом же перекрестке. Он рванул навстречу, игривый и соленый, и ворвался в ее густые волосы. Два года жизни в Йокогаме сделали свое дело. Влажный воздух будто впитался в самую структуру волос, подарив им память о волнах, которые она видела каждый день из окна своей квартиры. Идеальная, мертвенная гладкость, которую когда-то поддерживали тонны лака и часовые усилия, ушла в прошлое, растворившись вместе с прежней жизнью. Теперь ветер не встречал сопротивления, пробегая сквозь темные пряди, легко разбрасывая их, запутывая и тут же распутывая, заставляя ложиться мягкими, живыми волнами. Девушка даже не поправила их, просто приподняла лицо, позволив порыву обдуть кожу и унести последние следы напряжения. Волосы и ветер с залива стали за эти годы друзьями. Они знали правила этой игры: он дул, а они развевались. Никакой борьбы и никакого контроля, только легкое, постоянное движение, такое же естественное, как дыхание. И в этой непринужденности, которую она даже не замечала, крылась вся мера произошедших с ней перемен.