Palimpsest of Lost Names

Они шли по оживленной улице Йокогамы. Каждый шаг отдавался в висках Рены глухим эхом. Расстояние между ними она вымеряла с маниакальной точностью — ровно в полтора раза шире, чем требовалось для обычной беседы. Невидимая буферная зона. Стена из воздуха и воли. Дазай, казалось, не замечал этого. Он двигался легко, почти танцуя, снова спрятав руки в карманы пальто. — Знаете, — начал он, и его бархатный голос разрезал уличный шум, — с вашей выправкой и этим взглядом, который вы кажется даже не пытаетесь скрыть, вам бы идеально подошла роль судьи на каком-нибудь аристократическом судилище. Выносить приговоры, не пачкая рук о реальность. А не возиться здесь с жалким жуликом. Слова достигли сознания, но не ранили — скорее, проверяли на прочность. Плечи Рены сами собой расправились, спина вытянулась в струну от старой, въевшейся в кости муштры. — Цель правосудия едина вне зависимости от сословий, — ответила она, глядя на поток прохожих перед собой. Голос звучал ровно, как запись в протоколе. — Методы же определяются исключительно эффективностью, а не эстетикой предпочтений. Он мягко рассмеялся. Смех был до боли знакомым — легким, насмешливым, как когда-то у Сюдзи. Только теперь в нем жила взрослая, уставшая ирония. — О, эффективность! — воскликнул он. — Что ж, наш сегодняшний клиент, Томайо Кирисава, по-своему тоже большой эффективщик. Уговорить старую, одинокую женщину добровольно расстаться с последними сбережениями — это вам не дубиной по голове. Это требует тонкости. Почти искусство. Как изящная интрига. Не находите? Внутри поднялась холодная волна отвращения. Он пытался размыть грань — превратить зло в нечто утонченное, почти достойное внимания. Она позволила себе короткий взгляд на напарника. Ее глаза смотрели плоско и холодно, напоминая отполированный камень. — Манипуляция — всего лишь инструмент, — каждое слово падало, как капля ледяной воды. — А инструмент, служащий исключительно причинению вреда, подлежит изъятию. Его мотивы примитивны: жадность и нарциссизм. Ничего выдающегося. Уголок его рта дрогнул в коротком, молчаливом признании. Первый раунд остался за ней. Дазай сменил тактику. — Факты, улики, психологические портреты... Все это так скучно, — вздохнул он, разглядывая плывущие по небу облака. — Ладно, отложим в сторону официальную версию. Как вы думаете, чего на самом деле боится наш мистер? Неужели банальной тюрьмы? Мне кажется, такой человек пугается совсем иного. На этот раз она не стала парировать холодно и отстраненно. Разум, потерявший почву под ногами от этой встречи, наконец ухватился за понятную задачу. Где была необходима чистая, твердая логика. — Тюрьма для него — абстракция, — в ее голосе пропала механическая ровность, появилась резкость. — Она была бы лишь досадным последствием. Его настоящий страх — публичное обнажение. — Она на секунду перевела дыхание. — Он годами выстраивал образ порядочного человека, доброго советчика. Его пугает не ненависть жертвы, а презрение. Осознание, что тщательно созданный фасад — всего лишь карточный домик, рушащийся от одного дуновения правды. Он боится не наказания, а возвращения в ничтожество, из которого пытался выбраться. Она закончила и снова уставилась вперед, сцепив пальцы за спиной, чтобы скрыть дрожь в руках. Дазай не ответил сразу. Теперь он смотрел на нее иначе — без ленивой насмешки и игры. Карие глаза изучали ее профиль с неприкрытым, почти клиническим интересом. Искра в их глубине уже не была шуткой. Это было признание. Первую проверку на аналитическое мышление она прошла блестяще. Но главное испытание — то, о котором она не подозревала, — было еще впереди. Испытание, где ее главный козырь должен был оказаться бесполезным. Их проводили в небольшую, герметично тихую комнату. Голые стены, стол да два стула — ничего, что могло бы отвлечь от разговора. За столом сидел Томайо — мужчина лет тридцати, с аккуратной прической и слишком честными глазами. Маска оскорбленной невинности была надета идеально. Рена все еще ощущала на себе невидимую тяжесть взгляда Дазая и решила действовать быстро. Нужно было доказать свою полезность, закрыть дело и вырваться из этого круга. Ее дар был самым прямым и безошибочным путем. Она подошла к столу — движения были точными, почти хирургическими. — Господин Кирисава, — формально произнесла она, накрывая его ладонь своей, будто в успокаивающем жесте. Она сосредоточилась, готовясь к привычному шквалу чужих эмоций, обрывков памяти и пульсирующей лжи. Но случилось немыслимое. Тишина. В ее сознании не вспыхнуло ни образа, ни шепота, ни чужого присутствия. Дар — ее единственное безотказное оружие — словно стерли. Будто его никогда не существовало. Рена резко отдернула руку и отступила на шаг. Лицо заледенело, дыхание перехватило. Худший кошмар о ее бесполезности стал реальностью. Дазай наблюдал за ней, лениво опершись о край стола, с выражением безмятежного интереса. — Что-то пошло не по плану? — спросил он с притворным сочувствием. — Похоже, наш дорогой подозреваемый сегодня не в настроении делиться воспоминаниями. Может, попробуем старым добрым способом? — Он перевел взгляд на Томайо, улыбаясь почти доброжелательно. — Например, спросим, нравятся ли ему собачки. Этот идиотский, провокационный комментарий стал спичкой, брошенной в лужу бензина. Злость на него, на ситуацию, на собственную внезапную беспомощность мгновенно смыли панику. Взгляд Рены заострился. Дар мертв? Значит, будет по-другому. Она больше не смотрела на Дазая. — Вы утверждаете, что деньги были подарком, — произнесла она с весом. — Беспроцентным займом на открытие цветочного магазина, о котором госпожа Танака якобы мечтает с детства. — Короткая пауза. — При этом, согласно ее медицинской карте, с двадцати лет у нее диагностирована тяжелая аллергия на пыльцу. — Рена чуть наклонила голову. — Вам это должно было быть известно. Ведь, по вашим словам, вы были ей «как сын» последние три года. Томайо моргнул. Потом еще раз. — Я... я не знал... она не говорила... И тут в игру вступил Дазай. Но это был уже не тот шут. Его поза изменилась, плечи выпрямились, в голосе исчезла чрезмерная легкость. — Как трогательно, — произнес он, нависая над Томайо. — Вы так заботились о ней, а она даже не поделилась такой мелочью, как смертельная аллергия. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — Или... — Дазай наклонился еще ближе, и его шепот стал зловещим, — ...вы просто так увлеклись созданием красивого образа ее мечты, что забыли проверить элементарные факты? Вам так хотелось почувствовать себя благодетелем, дарующим несбыточные грезы, что реальная женщина с ее реальными болезнями вас просто не интересовала? Они не сговаривались и не обменивались взглядами, работая как единый, идеально отлаженный механизм. Рена методично разбивала показания опираясь на материалы дела. Дазай бил туда, где болело сильнее всего: по страху разоблачения, по хрупкому фасаду «хорошего человека», который она так безошибочно вычислила. — Ваш «подарок» был переведен на счет фирмы-однодневки, — холодно констатировала Рена. — Фирмы, специализирующейся на продаже «чудесных» методик быстрого обогащения, — с наигранным удивлением подхватил Дазай. — Какая забота. Вы и ее хотели превратить в успешную бизнес-леди? Или просто вели ее деньги по привычному маршруту? Томайо метался взглядом между ними. С одной стороны — неумолимая логика, с другой — насмешливая, безжалостная демаскировка. Защита с треском рассыпалась. — Я... я не хотел... — выдохнул он. Плечи обмякли, лицо утратило аккуратную маску, став испуганным и жалким. — Она была так одинока… так легко было… В тот момент, когда преступник сломался, взгляды Рены и Дазая на секунду встретились. Никаких слов. Но в этом мгновенном контакте промелькнуло молчаливое, обоюдное признание силы друг друга. Они были командой. Когда дверь допросной закрылась за их спинами, коридор накрыла давящая тишина. Они остановились рядом, не глядя друг на друга. Напряжение между ними ощущалось почти физически. Молчание нарушил Дазай. Его голос прозвучал непривычно спокойно: — Интересно... а если бы наша дорогая матушка увидела, как ее идеальная дочь только что помогла вытянуть признание из мошенника… да еще и в компании мертвого позора семьи... у нее хватило бы чувства юмора, чтобы это оценить? Или ее хватил бы удар на месте? Признание свершилось. Правда, тяжелая и неоспоримая, легла между ними. Рена ответила не сразу. Она смотрела в стену напротив, будто искала в ней точку опоры. — Сомневаюсь. Для удара у нее слишком густая кровь от лицемерия. Тишина снова сомкнулась, но теперь она была иной — переполненной общим знанием, которое было слишком огромным, чтобы вместить его сразу. И вдруг Дазай словно щелкнул выключателем. Он повернулся, и на его лице вновь расцвела беспечная улыбка. Он небрежно набросил руку ей на плечи — жест фамильярный, чуть неловкий, но в этой ситуации казавшийся шокирующе естественным. — Ну что ты вся напряглась, моя хорошая? — протянул он. — Молодец, справилась. Честно — впечатлила. Тяжесть его предплечья ощущалась странно надежно. Длинные пальцы расслабленно свисали к ключицам, и взгляд Рены скользнул по ним, цепляясь за открытую ладонь. Там, на внутренней стороне безымянного пальца, темнело маленькое пятнышко. Родинка. Пальцы дрогнули. Рена медленно разжала собственную ладонь и повернула ее внутренней стороной вверх. Упрямая родинка была на месте. А рядом белела тонкая полоска шрама, почти растворившаяся со временем, но все равно различимая для того, кто знал, куда смотреть. Она машинально провела по коже подушечкой большого пальца. Когда-то здесь все горело и ныло. Эта память жила в теле до сих пор. Ей стало стыдно. Тогда, в прошлом, глупая попытка избавиться от этой визуальной связи с братом казалась единственным правильным решением. Единственным способом спастись от невыносимой боли утраты. Рена опустила руку и сжала пальцы в кулак, пряча ладонь в ткани рукава, словно этот маленький след мог выдать больше, чем она была готова показать. Она уже собралась сделать шаг вперед, будто пауза была случайной, но Дазай не двинулся с места. — Рена. Она замерла. Спина напряглась всего на секунду, а затем обмякла. Его теплые, спокойные пальцы легли на ее запястье. Он осторожно развернул ее ладонь, и ткань рукава соскользнула сама. Рена смотрела в сторону. На стену, на дверь, куда угодно, только не на свою руку в его ладони. Тепло его пальцев коснулось места, где когда-то пульсировала боль. Он провел большим пальцем по тонкой линии шрама, едва касаясь, будто боялся задеть что-то глубже кожи. Рена задержала дыхание. В груди стало тесно. Движение замерло. Дазай опустил голову ниже, пряча лицо за прядями челки. Хватка на запястье не стала грубее, но сделалась отчаянно неподвижной, словно мышцы свело судорогой. Кадык дрогнул. Воздух со свистом втянулся сквозь сжатые зубы в коротком, резком вдохе, а затем медленно, прерывисто покинул легкие. Подушечка его пальца еще раз, почти невесомо, очертила контур белого рубца. Где-то на другом конце этажа хлопнула дверь, нарушив уединение коридора. Дазай поднял голову. Он разжал пальцы и плавно отпустил ее руку. Ткань рукава скользнула вниз, закрывая запястье. Руки мгновенно вернулись в глубину карманов пальто, мышцы лица расслабились, а губы растянулись в знакомой беспечной полуулыбке. Он слегка качнулся на пятках. — Пойдем, — сделал он шаг по направлению к выходу. — Нас наверняка уже потеряли. *** Дазай вошел в кабинет директора Агентства. Шаги были неслышными. Он остановился перед столом — собранный и спокойный. — Каковы результаты вступительного экзамена? — Фукудзава отложил ручку и поднял взгляд. — Она прошла, — вердикт Дазая прозвучал кратко и объективно. — На все сто. — Он сделал паузу, раскладывая мысли по порядку. — Когда я аннулировал ее способность, она не растерялась. Разозлилась и пошла напрямую. Ее аналитические навыки выше всяких похвал. Она увидела подозреваемого насквозь, не нуждаясь в своем даре. — Еще секунда молчания. — А главное — она смогла работать в команде со мной. Значит, сможет и с кем угодно. Этого было достаточно. Фукудзава медленно кивнул. Позже, когда Рену представили сотрудникам как нового профайлера Агентства, от тишины в офисе не осталось и следа. — Я же говорила! — взвизгнула Наоми, подпрыгивая на месте и хлопая в ладоши. — Я знала, что ты справишься! Я сразу поняла! Танидзаки мягко, немного смущенно улыбнулся и одобрительно кивнул, а остальные сотрудники уже начали задавать вопросы. Рена стояла чуть в стороне, все еще не до конца веря в происходящее. Ее взгляд скользнул по комнате и остановился на Дазае. Он подпирал стену в углу, наблюдая за сценой. Поймав ее взгляд, он едва заметно подмигнул. В его глазах читалось нечто сложное и куда более значимое — молчаливое, общее знание. И он словно без слов говорил ей: «Добро пожаловать». Рена огляделась вокруг. Разные лица, шумные голоса, чужая, хаотичная, живая энергия — полная противоположность холодной выверенности мира, в котором она выросла. У нее больше не было ни титула, ни прежнего положения, ни безупречной оболочки прошлого. Зато теперь рядом стояли люди. И брат. Не погибший — просто ушедший вперед, чтобы расчистить для нее место в этом странном, непредсказуемом мире. Она выдохнула. В груди по-прежнему было тревожно, но эта тревога больше не тянула ко дну. Это еще не было счастьем. Но впервые за долгое время у нее появилось место, где можно было дышать не считая вдохи.