Palimpsest of Lost Names

— Так они правда отстали? Наоми сидела на подоконнике, обхватив ладонями кружку, и смотрела на Рену снизу вверх — с затаенной надеждой, будто панически боялась услышать «нет». Рена неопределенно повела плечом. — Пока что да. — Пока что? — Хотелось бы верить, что навсегда. Но я давно отвыкла загадывать дальше, чем на пару дней вперед. Наоми притихла, переваривая ответ, а затем недоверчиво хмыкнула: — И все? Вот так просто взяли и согласились? — Сомневаюсь, что это было просто. — Дазай ничего не рассказал? — Нет. Ответ прозвучал настолько сухо и окончательно, что Наоми сразу поняла: лезть с расспросами дальше бесполезно — упрется в глухую стену. Рена со стуком опустила свою чашку на подоконник. — Если честно, я и не пыталась выведать подробности. — Серьезно? — Наоми даже подалась вперед. — И тебе даже ни капельки не любопытно? — Любопытно, конечно. Но не настолько, чтобы снова во все это вязнуть. Наоми нахмурилась, искренне не понимая такой выдержки. — Ой, я бы точно умерла от любопытства. Прямо там, на месте. — Именно поэтому тебе никто и не доверяет семейные тайны, — беззлобно подколола Рена, и уголки губ едва заметно дрогнули. Наоми возмущенно фыркнула: — Очень смешно! Мимолетная шутка разрядила воздух, но лишь на мгновение. Невысказанный вопрос все равно остался висеть между ними невидимой паутиной. Не выдержав затянувшейся паузы, Наоми первой отвела взгляд и тихо спросила: — Ладно. Тогда как ты думаешь... что именно он сделал? Рена погрузилась в молчание. Правда заключалась в том, что она и сама не знала точного ответа. После того дня ей не раз и не два хотелось спросить брата обо всем напрямую. Несколько раз она даже всерьез собиралась это сделать — ловила момент, подбирала слова, мысленно репетировала разговор. Но каждый раз все шло наперекосяк: стоило им сойтись, как беседа сама собой виляла в сторону, уходила в бытовые мелочи или рабочие вопросы прежде, чем она успевала озвучить то, что наболело. В конце концов Рена просто оставила эту затею. Не потому, что ей стало все равно, и не потому, что любопытство утихло. Просто чем дольше она прокручивала эту ситуацию в голове, тем сильнее убеждалась в одной простой истине: Дазай рассказал бы сам. Обязательно рассказал, если бы посчитал нужным. Раз промолчал — значит, так было лучше для них обоих. Но кое-какие вещи лежали на поверхности и были слишком очевидны, чтобы их не заметить. — Думаю, он просто напомнил родителям, что знает о семье гораздо больше, чем им хотелось бы, — тихо произнесла Рена. — В каком смысле? — В самом приземленном. — Она медленно обвела пальцем ободок своей кружки. — Мой отец всю жизнь крутился в политике. А люди на таких должностях редко доживают до седин с безупречно чистыми руками. Старые кулуарные договоренности, неудобные знакомства, скелеты в шкафах, которые ни в коем случае нельзя показывать прессе. Ничего личного, обычная изнанка власти. — Ты говоришь об этом так, будто это в порядке вещей. — Для политиков — да. — А для потомственной аристократии? — Для них тем более. Это основа выживания. Наоми издала короткий, лишенный веселья смешок: — Звучит жутковато. — Так и есть. — Рена на секунду прикрыла глаза, возвращаясь мыслями в холодные залы родного дома. — Дазай всегда видел и знал больше меня. Ему доверяли те вещи, о которых со мной даже не заговаривали. Поэтому, скорее всего, он просто дал им понять: если его вынудят — старые семейные шкафы откроются. И посыпятся оттуда далеко не конфетти. — И одного этого хватило? — Если человек точно знает, где лежат ключи от всех потайных дверей, обычно хватает мягкого намека. Кухня погрузилась в молчание. За стеклом сгущались синие сумерки. В соседнем доме одно за другим загорались окна, расплескивая теплый, уютный свет. Наоми подтянула колени к груди плотнее, упираясь в них подбородком, и задумчиво замерла. Казалось, тяжелая тема исчерпала себя. Но стоило девушке снова перевести взгляд на подругу, как в глазах мелькнуло нерешительное колебание. — Можно спросить еще кое-что? — Когда тебя что-то останавливало? — слабо улыбнулась Рена. — Справедливо, — Наоми попыталась улыбнуться в ответ, но лицо тут же приняло серьезное, даже тревожное выражение. — А что насчет Дазая? Рена вопросительно изогнула бровь. — В каком смысле? — Его... смерть. Воздух в комнате будто мгновенно похолодел. Наоми тут же прикусила язык, пожалев о своей прямолинейности. — Прости. Наверное, это прозвучало дико. — Нет, все в порядке. Рена забралась на подоконник рядом с Наоми. Она села боком, подтянув одну ногу и уперлась спиной в оконный откос. Больше всего сейчас ей хотелось избежать этого удушающего, полного сочувствия взгляда, который Наоми наверняка на нее устремила. Она опустила руки на колено. Взгляд замер, намертво приковавшись к правой ладони. Мышцы сжались сами собой, и подушечка большого пальца привычным, до автоматизма заученным движением скользнула к безымянному. Туда, где рядом с крошечной темной точкой белела едва заметная, старая полоса шрама. Эта память до сих пор сидела где-то глубоко под кожей. Старый рубец не ныл, но само его присутствие на пальце заставляло сердце сжиматься, будто то давнее место ритуального прощания все еще могло отозваться ослепительной вспышкой боли. Из соседней квартиры через тонкую стену доносился бубнеж телевизора и приглушенный смех. Обычный, рутинный вечер. Настолько будничный, что порой становилось страшно: как вся эта нормальность может сосуществовать с тем безумием, через которое ей пришлось пройти? Рена спрятала ладонь, мягко сжав пальцы в кулак и убирая руку глубже в складки одежды подальше от чужих глаз. — Просто... ты ведь никогда об этом не вспоминаешь, — тихо добавила Наоми. — Потому что мне нечего сказать. — Совсем? Рена тяжело, устало выдохнула. — Наоми, я правда ничего не знаю. В ее голосе не было раздражения, там жила только глухая покорность человека, который раз за разом бился лбом о закрытую дверь и в конце концов просто перестал пытаться. — Все почему-то уверены: раз он мой брат, у меня в кармане припрятаны все ответы мира. — А их нет... — Нет. Наоми понуро прижала щеку к коленям. — И ты никогда не пыталась докопаться до правды? Кухня вновь погрузилась в тишину. Вопрос не был заезженным, просто он заставил Рену раскопать то, что она тщательно хоронила внутри себя. Когда-то давно ей хотелось знать. О боги, как сильно ей хотелось знать! Раньше она цеплялась за каждую недосказанность, перебирала в памяти странные обрывки фраз родителей, искала логику там, где царил сплошной абсурд. Но со временем пришло понимание: некоторые ответы не приносят облегчения. Они лишь калечат. — Наверное, нет, — наконец тихо произнесла она. — Почему? Рена прислонилась плечом к прохладному стеклу. Чай давно превратился в лед. — Потому что меня пугает единственный логичный вывод. — Не понимаю. — Я, если честно, тоже. — Рена горько усмехнулась, но глаза оставались серьезными. — Если бы речь шла о чем-то земном, я бы давно разложила все по полочкам. Деньги, подкупленные чиновники, фальшивые паспорта, связи на высшем уровне... Все это можно просчитать и понять. Но человек не может умереть, лечь в могилу, а через несколько лет как ни в чем не бывало вернуться к обеденному столу. И чем дольше я пытаюсь это осмыслить, тем страшнее становится любой из вариантов. Поэтому я просто запретила себе думать. — Вот так просто взяла и выключила мысли? — Совсем не просто, — Рена все-таки мягко улыбнулась, глядя на притихшую подругу. — Но однажды ты понимаешь, что некоторые двери безопаснее оставлять запертыми. Для собственного же рассудка. Наоми долго вглядывалась в ее лицо, пытаясь отыскать там фальшь или скрытую боль, но не нашла ничего, кроме глубокой умиротворенности. Девушка медленно кивнула. — Наверное, я бы все равно не удержалась и взломала замок. — Знаю. — Сунула бы туда нос, даже если бы оттуда полыхнуло. — Вот именно поэтому я и говорю, — Рена многозначительно подняла палец, — тебе нельзя доверять семейные тайны. — Да сколько можно! — притворно заныла Наоми, и они обе негромко рассмеялись, прогоняя наваждение. После упоминания Дазая разговор плавно ушел в безопасное русло. Наоми принялась увлеченно пересказывать последние сплетни из Агентства. Рена слушала вполоборота, вставляя короткие реплики скорее из вежливости. За последние дни навалилось столько ментальной усталости, что этот лепет Наоми ощущался как теплый плед. В какой-то момент Наоми резко замолчала на полуслове, уставившись в пространство комнаты. — Что такое? — спросила Рена. — Странно все-таки. — Что именно? — Вы с братом... вы же абсолютно разные. Рена тихонько фыркнула: — Это ты сейчас очень деликатно выразилась. — Нет, правда. Если смотреть со стороны, вообще невозможно поверить, что вы плоть от плоти одной семьи. Из одного гнезда. — Мы и сами иногда в это не верим. Наоми грустно улыбнулась, ее плечи поникли. — Просто ты... ты видишь людей совсем по-другому. — По-другому, чем кто? — обернулась Рена. — Чем Дазай. И чем твои родители, судя по твоим же рассказам. — Наоми чуть качнулась, подбирая слова. — Когда ты раньше вспоминала свой дом, мне казалось, что там все смотрят на мир... ну, через призму целесообразности, что ли. Практичнее. — Практичнее? — Ну да. Постоянные просчеты на три шага вперед, груз репутации, долг перед фамилией. Вечное «как надо поступить» и «что подумают другие». Рена задумчиво скользнула взглядом по кухне. — Наверное, ты права. Так оно и было. — А ты другая. — Я тоже думаю о последствиях, поверь. — Не так, — Наоми упрямо мотнула головой. — Ты сначала видишь живого человека. А уже потом его статус или ошибки. — Возможно это просто потому, что я вовремя сбежала. Если бы я осталась в том доме, система сожрала бы меня, и я стала бы точно такой же. Безликой и правильной. — Она произнесла это без капли жалости к себе. — И я не говорю, что они плохие. — Я понимаю. — Просто мы смотрим на одни и те же вещи с противоположных полюсов. — Например? — Например, на понятие семьи, — ответ у Рены созрел не сразу, но прозвучал веско. Наоми слегка подалась вперед, подсознательно чувствуя: они наконец нащупали ту самую сердцевину, вокруг которой крутились весь вечер. — Для моих родителей семья никогда не была просто кругом близких людей, которые любят друг друга, — тихо пояснила Рена. — Это был институт. Огромная ответственность. Тяжелое продолжение династии, начавшейся за века до нашего рождения. Иногда мне кажется, что они всю жизнь тащили на плечах этот неподъемный гранитный валун. Тащили так долго, что спины срослись с этой тяжестью, и они просто перестали ее замечать. Наоми на мгновение задумалась, примеряя это на себя. — И поэтому они были такими... жесткими с тобой? Она не решилась произнести слово «жестокими», но Рена поняла ее без подсказок. — Вероятно. Наоми опустила глаза. — Знаешь... когда я впервые услышала историю твоего побега, я была уверена, что люто возненавидела бы таких родителей. Будь я на твоем месте. Рена неожиданно мягко улыбнулась: — А сейчас? — А сейчас уже не уверена, — Наоми тихо покачала головой. — Изнутри все оказалось гораздо сложнее и запутаннее, чем виделось со стороны. — Обычно так и бывает. — Я серьезно. Чужая жизнь всегда кажется черно-белой. Хочется сразу ткнуть пальцем: вот этот хороший, а вот этот — чудовище. Так проще жить. — Очень человеческое качество, — согласилась Рена. — А в итоге присматриваешься — и оказывается, что чудовищ нет. Есть просто несчастные люди, которые наломали колоссальное количество дров. — И это тоже очень по-человечески. Они обменялись короткими, понимающими улыбками. В квартире воцарился мягкий покой. Город за стеклом зашумел вечерней жизнью. Большому миру не было дела до чужих разбитых семейных замков и старых шрамов. Жизнь просто текла дальше. — Ты никогда не думала, что они могли поступить иначе? — нарушила тишину Наоми. Ее голос теперь звучал совсем тихо. Рена чуть наклонила голову, краем глаза замечая свое нечеткое отражение на темном стекле. — Конечно, думала. Сто раз. — И к чему пришла? — Думаю, могли. Могли хотя бы изредка снисходить до объяснений, а не ставить перед фактом. Могли чуть меньше решать за меня. Могли, в конце концов, просто спросить, чего хочу я. — Она развернулась к Наоми. — Но это сейчас, сидя здесь, так легко рассуждать. — Почему? — Потому что я смотрю со своей колокольни. С позиции обиженного ребенка. А они смотрели со своей — с вершины ответственности, которая мне и в страшном сне не снилась. Наоми промолчала. Она окончательно утвердилась в мысли, что Рена переросла банальную жажду мести или оправданий. Она никого не судила. — Знаешь, что самое забавное? — Рена тихо усмехнулась. — Что? — В детстве родители казались мне всеведущими богами. Думала, они знают ответы на все вопросы во Вселенной. Наоми улыбнулась: — О, этот этап все проходят. — Потом мне казалось, что они круглые дураки и вообще ничего не смыслят в жизни. — Тоже классика подросткового бунта. — А сейчас... сейчас я понимаю, что они просто обычные люди. Которые совершали глупые, страшные ошибки. — Рена легко пожала плечами. — Как и все мы. В ее интонациях не осталось ни капли горечи или затаенной злобы. И именно это поражало Наоми больше всего. Имея полное право ненавидеть, годами лелеять свои обиды и составлять мысленные списки претензий, Рена каким-то чудом умудрилась сбросить этот балласт. Наверное, именно из-за этой удивительной внутренней свободы рядом с ней всегда дышалось так легко. — Ты слишком добрая, Рена. — Нет. — Да, добрая. — Поверь мне, Наоми, это не доброта. Наоми посмотрела на нее с явным скепсисом: — Да ладно тебе. Любой другой на твоем месте вычеркнул бы их из жизни черным маркером и забыл бы их имена. Рена уставилась на свои ладони. Возможно, кто-то действительно перерубил бы эти канаты одним махом. И она бы ни секунды не осуждала такого человека. Но собственные чувства отказывались укладываться в простые схемы. — Не думаю, что кровь и общие годы можно перечеркнуть одним, пусть даже самым волевым решением. — Даже после того, что они с тобой сотворили? — Даже после этого. Наоми шумно, сокрушенно вздохнула. — Порой я отказываюсь тебя понимать. — Это нормально. — Ну правда, — Наоми слабо улыбнулась, качая головой. — Ты рассуждаешь о них с таким олимпийским спокойствием, словно мы говорим о шумных соседях за стенкой, а не о людях, которые едва не растоптали твою жизнь. Рена чуть отклонилась назад. На мгновение показалось, что она пропустила упрек мимо ушей, погрузившись в личную тишину. — Они не пытались растоптать мою жизнь. Наоми удивленно вскинула брови: — Да неужели? А что же они тогда делали, по-твоему? Ответ созревал долго, с трудом, словно Рена сама впервые облекала эту мысль в четкие слова. — Думаю... они пытались защитить то, что искренне считали важным. — За твой счет. — Да. За мой счет. — Это отвратительный способ защищать, Рена. — Отвратительный, — эхом отозвалась она, даже не пытаясь спорить или сглаживать углы. — Но я по крайней мере понимаю мотивы их логики. Наоми зябко повела плечами и потянула вниз рукава свитера, пряча в них пальцы. Какая-то ее часть отчаянно противилась этой взрослой, слишком сложной правде. — И этого... достаточно? — Для чего? — Чтобы простить их. Рена замерла. Этот вопрос ударил под дых, заставляя заглянуть в самые темные закоулки души. — Не знаю, — честно призналась она. — Может быть, подлинное прощение вообще устроено иначе. — А как? — Мне кажется... все начинается в тот момент, когда ты окончательно перестаешь ждать, что твое прошлое как-то чудесным образом изменится. Перестаешь прокручивать в голове «а вот если бы». Принимаешь все как свершившуюся данность. И вот тогда... тогда внутри становится чуточку просторнее. И легче. Наоми долго переваривала эти слова, в тишине кухни было слышно только их мерное дыхание. А затем она спросила совсем тихо, почти шепотом: — Ты их любишь? Рена не стала прятаться от вопроса, не принялась судорожно подбирать правильные, социально одобряемые слова. Возникла пауза — короткая, честная, необходимая для того, чтобы заглянуть внутрь себя и прислушаться к эху в груди. — Да. Наоми ничего не ответила. Да и не нужно было. Ответ Рены пустил корни в пространстве комнаты — удивительно простой, лишенный пафоса, надрыва или нужды в оправданиях. Без длинных списков причин «почему». Просто факт. Любовь не испаряется только потому, что близкие люди ломают друг другу судьбы. Иногда она упрямо остается жить на пепелище, вопреки любой логике. В наступившей тишине этот вывод казался слишком весомым, почти осязаемым. Словно испугавшись глубины, в которую они только что заглянули, Наоми резко выдохнула, спустила ноги с подоконника и потянулась к столу, выуживая из тарелки последнее печенье. — Так, все. С меня хватит этих экзистенциальных раскопок. Рена облегченно, искренне рассмеялась: — Согласна. Сдаюсь. — Потому что если мы продолжим в том же духе, рискуем впасть в глубокую философию, а у меня на нее аллергия. — Звучит как прямая угроза общественному порядку. — Ну и пусть! И в этот раз они обе рассмеялись в голос — открыто, звонко, без прежней натянутости. Не потому, что нужно было искусственно сгладить тяжелую тему, и не потому, что разговор зашел в тупик. Просто потому, что им обеим наконец-то стало легко.