One chance

Жизнь вернулась в привычное русло. Утро начиналось с Хёну, заканчивалось Хёну, и между этими двумя точками помещались готовка, уборка, походы в магазин за детским йогуртом и бесконечные переговоры с маленьким человеком, который в три года обладал упрямством носорога и аргументацией адвоката. Минхо было некогда отдыхать, и это оказалось к лучшему. На четвёртый день погода наконец разгулялась. Мартовское солнце, ещё по-весеннему робкое, но уже тёплое, заливало детскую площадку в парке неподалёку от их дома. Минхо сидел на скамейке с картонным стаканчиком остывающего американо и наблюдал, как Хёну карабкается на горку. На Хёну была ярко-розовая ветровка, которую Минхо купил ему неделю назад, и шапка с кошачьими ушами, которую Хёну принципиально не снимал даже в помещении. Сын деловито, но с серьёзным выражением лица наступал ботинками на перекладины лестницы, ведущей к пластиковому жёлобу, и на его лице было написано выражение предельной сосредоточенности — так он выглядел всегда, когда решал задачу повышенной сложности. Суни сидел у Минхо на коленях, потому что Хёну заявил, что «Суни боится высоты», и поручил аппе охранять игрушечного кота. — Аппа, смотри! — закричал Хёну, взбираясь на верхнюю площадку. — Вижу, зайка, — отозвался Минхо. — Осторожнее наверху, не беги. Хёну не побежал. Он уселся на край горки, свесил ноги в мятно-зеленых кроссовках и с победным видом съехал вниз, приземляясь на мягкое резиновое покрытие. Вскочил на ноги, отряхнул ладони и тут же побежал обратно к лестнице — начинать заново. Ритуал, который он мог повторять бесконечно. Минхо отпил американо. Кофе остыл до комнатной температуры, но он всё равно пил — скорее по привычке, чем из желания. На площадке, кроме них, было ещё несколько человек: мамочка с коляской читала книгу на дальней скамейке, двое мальчишек постарше играли в песочнице, а рядом с песочницей стоял парень в толстовке и что-то объяснял девочке лет пяти про то, как лепить куличики. Парень явно был чьим-то старшим братом — слишком молодой для отца, слишком терпеливый для случайного прохожего. Минхо скользнул по нему взглядом и отвернулся обратно к горке. Хёну в этот момент решил усложнить задачу. Вместо того чтобы просто съехать, он попытался встать на горке во весь рост, держась за боковые бортики. — Хёну, сядь, пожалуйста, — сказал Минхо громче, приподнимаясь со скамейки. — Я хочу быть как большой мальчик! — заявил Хёну, балансируя на полусогнутых ногах. — Большие мальчики не катаются на детских горках, малыш. Сядь на попу. Немедленно. Я сказал — немедленно, Ли Хёну, — в голосе Минхо прорезалась строгость. Хёну на мгновение замер, но инерция уже толкала его вперёд. Он попытался сесть обратно, промахнулся, и его тело заскользило вниз под неестественным углом. Минхо сорвался с места, но расстояние в десять метров, отделявшее скамейку от горки, стало непреодолимо длинным. Хёну съехал вниз, неловко подвернув ногу, и приземлился на бок — не жёстко, резиновое покрытие смягчило удар, но тут же раздался пронзительный, захлёбывающийся плач. Минхо подлетел к сыну и опустился на колени прямо на холодное резиновое покрытие. Хёну сидел, сжимая руками стопу сквозь кроссовок, и плакал навзрыд — отчаянной, горькой интонацией, от которой у Минхо всегда сжималось сердце. Слёзы катились по щекам, шапка с кошачьими ушами съехала набок, нос покраснел. Минхо сдёрнул шапку и сунул её в карман своей куртки. От Хёну пахло детским шампунем и страхом — острым, горьковатым оттенком, который проступал сквозь привычный молочный запах. — Тише, тише, зайка, я здесь, — Минхо осторожно отнял его руки от колена и осмотрел ногу. Лодыжка. Никакой крови, никакой деформации, но лодыжка уже начала припухать — едва заметно, но Минхо слишком хорошо знал, как выглядит начинающееся растяжение. — Где болит? Здесь? Или здесь? — Здесь, — всхлипнул Хёну, тыча пальцем в лодыжку. — Больно, аппа! Очень больно! — Знаю, маленький, знаю, — Минхо вытер его слёзы ладонью и прижал к себе, чувствуя, как маленькое тело сотрясается от плача. — Мы поедем к доктору. Доктор посмотрит твою ножку и сделает так, чтобы она прошла. Хорошо? — Не хочу к доктору! — замотал головой Хёну, вцепляясь в куртку Минхо. Минхо на мгновение прикрыл глаза, подавляя собственный страх — холодный, липкий, поднимающийся откуда-то из живота. Он знал, что это не перелом. Знал, что дети падают постоянно. Но видеть слёзы сына и слышать этот беспомощный, дрожащий голос — каждый раз было испытанием, к которому невозможно привыкнуть. Суни валялся на покрытии рядом со скамейкой — видимо, Минхо уронил его, когда бежал к горке. Он подобрал игрушку, сунул в руку Хёну, и тот сразу прижал кота к груди, всхлипывая уже тише, но всё ещё горько. — Суни с нами, — сказал Минхо, поднимаясь и беря сына на руки. — Суни поедет к доктору вместе с нами и проследит, чтобы тебе не было страшно. Договорились? Хёну кивнул, уткнувшись лицом в плечо Минхо, и его пальцы сжали плюшевую шерсть кота. Минхо поднялся, прижимая Хёну к груди. Сын весил уже прилично — для своих трёх лет он был крепким, упитанным ребёнком, — но сейчас Минхо не чувствовал тяжести. Адреналин глушил всё: усталость, холодный ветер, страх, который всё ещё скрёбся где-то под рёбрами, но был загнан глубоко внутрь. Суни он сунул в карман куртки — кот выглядывал оттуда плюшевой головой с одним задранным ухом. Хёну продолжал тихо всхлипывать, прижимаясь мокрой щекой к плечу Минхо, и его пальцы всё ещё сжимали плюшевую шерсть игрушки. — Потерпи, зайка, — негромко сказал Минхо, быстрым шагом направляясь к парковке. — Сейчас поедем, доктор посмотрит ножку, и всё пройдёт. Машина встретила их холодным, спёртым воздухом — за день салон прогрелся на солнце, но к вечеру тепло ушло. Минхо усадил Хёну в детское кресло, защёлкнул крепления, проверил ремни. Потом наклонился и аккуратно расшнуровал кроссовки — мятно-зеленые, с белыми подошвами, — стянул их один за другим и положил на пол у заднего сиденья. Хёну остался в носках с динозаврами, и его опухшая лодыжка в носке казалась неестественно толстой. Минхо на мгновение задержал на ней взгляд, потом выпрямился и закрыл дверцу. — Аппа, — позвал Хёну, когда Минхо сел за руль и завёл двигатель. Голос у него был ещё хриплый от слёз, но уже не такой отчаянный. — Что, зайка? — Суни говорит, что я смелый. Минхо бросил взгляд в зеркало заднего вида. Хёну держал кота перед собой и смотрел на него очень серьёзно. — Суни прав, — сказал Минхо, выезжая с парковки. — Ты очень смелый. Самый смелый мальчик, которого я знаю. — Смелее динозавра? — Смелее всех динозавров вместе взятых. Хёну на минуту умолк, переваривая эту информацию. Потом, уже спокойнее, спросил: — Аппа, а доктор будет делать укол? — Не знаю, зайка, — честно ответил Минхо. — Может быть. Но если и будет, то совсем чуть-чуть. Как комарик. — Комарики делают больно. Вот так: «Аргх-ням!» — возразил Хёну хмуро. — Докторские уколы не такие больные. И потом, после укола дают наклейку. За смелость. — Наклейку? — в голосе Хёну мелькнул интерес. — Да. Красивую. Может быть, с динозавром. Хёну взвесил перспективу укола и перспективу динозавра. Судя по его задумчивому молчанию, динозавр побеждал. Минхо вёл машину по вечерним улицам, стараясь не гнать — резкое торможение могло бы напугать Хёну сильнее, чем сама травма. Частная клиника, которую он выбрал, находилась в пятнадцати минутах езды, и Минхо помнил её по прошлому визиту: полтора года назад Хёну подхватил какую-то инфекцию, и они просидели в приёмном покое три часа, ожидая дежурного педиатра. Сейчас он был готов заплатить любые деньги, лишь бы не трястись в очереди с плачущим ребёнком на руках. Стеклянные двери клиники разъехались перед ними с тихим шипением. Внутри пахло антисептиком и чем-то цветочным — должно быть, в холле стояли диффузоры с ароматическим маслом, но Минхо не стал разбирать запах. Он сразу направился к стойке регистрации, где скучала девушка в светло-голубой медицинской форме. — Травматология, — сказал он, перекладывая Хёну на другое плечо. — Ребёнок подвернул ногу на горке. Нужен осмотр и рентген. — Заполните форму, — девушка протянула ему планшет. — Медицинская карточка есть? Минхо перехватил планшет одной рукой и начал вбивать данные. Хёну на его плече затих, только иногда шмыгал носом и прижимал Суни к щеке. Заполнив всё за пару минут, Минхо вернул планшет и сразу оплатил приём своей картой. Медсестра кивнула и попросила их подождать в холле. Травматология находилась на втором этаже. Минхо поднялся по лестнице, не став ждать лифта — Хёну снова начал хныкать, и движение успокаивало его лучше любых уговоров. На втором этаже было тише: свет приглушён, стены выкрашены в спокойный серо-голубой, на полу — мягкое ковровое покрытие. У кабинета с табличкой: «Травматолог — Хан Джисон» было пусто. Минхо сел в кресло в коридоре, устроил Хёну на коленях так, чтобы больная нога свисала свободно, и наконец выдохнул. Хёну привалился к его груди и сунул большой палец в рот — привычка, от которой Минхо пытался отучить его уже полгода, но сейчас не было сил бороться, да и пусть, если это помогает Хёну успокоиться — Минхо не будет его ругать за это. Мальчику хватило стресса и без этого. — Сейчас выйдет доктор, — сказал он тихо, гладя сына по спине. — Посмотрит ножку, сделает снимок, и мы поедем домой. — И наклейку, — напомнил Хёну глухо из-за пальца. — И наклейку. — С динозавром. — Обязательно с динозавром. Дверь кабинета открылась, и Минхо поднял голову. В дверях стоял мужчина в белом халате. Высокий. Широкие плечи. Тёмные волосы, уложенные аккуратно, но не слишком — пара прядей всё равно падала на лоб. На шее, чуть ниже уха, белел квадратик медицинского пластыря-блокатора. Хан Джисон. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Кедр и грейпфрут, которые он запомнил так отчётливо, что мог бы узнать из тысячи, — их не было. Вообще. Никаких. Только слабый запах антисептика, которым пахли все кабинеты в этой клинике. Пластырь-блокатор наглухо перекрывал феромоны, превращая альфу в человека без запаха — обычное требование для медицинского персонала, и Минхо знал это, но всё равно почувствовал странную, ничем не обоснованную досаду. Джисон замер в дверях. Его рука, лежавшая на дверной ручке, сжалась чуть сильнее, костяшки побелели на долю секунды, а потом он отпустил ручку и сделал шаг в коридор. На его лице — непроницаемо спокойном, профессиональном — мелькнула тень узнавания. Такая быстрая, что Минхо мог бы списать это на игру света, если бы сам не замер с тем же самым выражением. — Здравствуйте, — сказал Джисон ровным голосом врача, встречающего очередного пациента. — Проходите. Минхо поднялся, прижимая Хёну к груди, и вошёл в кабинет. На мгновение их плечи почти соприкоснулись в дверном проёме — оба инстинктивно отклонились в противоположные стороны. Минхо почувствовал, как жар приливает к щекам, и стиснул зубы. Кабинет оказался просторным, светлым — большое окно выходило на парковку перед клиникой, под потолком гудел кондиционер. Вдоль стены тянулся шкаф со стеклянными створками, за которыми виднелись коробки с медикаментами и какие-то папки. Медицинская кушетка в центре была застелена свежей бумажной одноразовой простынёй. Минхо опустил Хёну на кушетку. Тот сразу подтянул здоровую ногу к животу, а больную оставил вытянутой — видимо, интуитивно берёг. Суни он прижимал к груди обеими руками. Джисон закрыл дверь, прошёл к столу и сел на стул с колёсиками. Подкатился к кушетке, взял со стойки планшет с медкартой, которую только что заполнила медсестра. Мельком глянул на экран. — Тебя зовут Ли Хёну, тебе три года, — прочитал он вслух ровным, спокойным голосом, бросая быстрый взгляд на мальчика. — Подвернул ногу на горке. Когда это случилось? — Около часа назад, — ответил Минхо, стоя у кушетки. Скрестил руки на груди, но тут же опустил. Положил ладонь на спину Хёну. — Мне не три, — подал голос Хёну. Голос у него был ещё хрипловатый после плача, но уже не дрожал. — Мне три с половиной. Джисон перевёл взгляд с планшета на мальчика. На его лице не было ни умиления, ни снисходительной улыбки — он слушал так, будто пациент сообщал ему важные клинические данные. — Серьёзно? — переспросил он. — Три с половиной? — Да, — Хёну кивнул и для убедительности показал на пальцах: три целых и ещё одну половинку, которую изобразил, согнув мизинец до половины. — Вот так. — Это меняет дело, — сказал Джисон, откладывая планшет на край кушетки. — Ты такой большой мальчик. Тогда будем лечить тебя по специальной программе для трёхсполовинойлетних детей. Минхо бросил на Джисона короткий взгляд, но ничего не сказал. Тот вёл себя профессионально, ровно так, как должен вести себя врач с пациентом и его родителем. Никаких намёков. Никаких лишних взглядов. Только голос — тот самый низкий, чуть хрипловатый, с лёгким акцентом, от которого у Минхо три ночи назад подгибались колени. Джисон подкатился ближе к кушетке и обратился уже к Хёну напрямую: — Можно мне посмотреть твою ножку? Вот эту, которая болит. Хёну покосился на Минхо, ища подтверждения. Минхо кивнул. — Доктор просто посмотрит, зайка. Он не сделает тебе больно, хорошо, малыш? Хёну позволил взять себя за лодыжку — точнее, разрешил после короткой паузы, во время которой он, кажется, советовался с Суни беззвучным шёпотом. Джисон взял маленькую ступню обеими руками и начал осматривать. Он аккуратно спустил носок до середины его стоны. Его пальцы двигались аккуратно, без спешки, оглаживая лодыжку по кругу, проверяя подвижность сустава. Хёну зашипел, когда доктор чуть повернул стопу вправо. — Здесь больно? — спросил Джисон. — Да, — прошептал Хёну, и его губы снова задрожали. — А здесь? — Нет… — Хорошо. Ты молодец, очень хорошо справляешься. Джисон провёл ладонью по голени, проверяя, нет ли отёка выше, потом осторожно ощупал косточки лодыжки по кругу. Хёну сидел тихо, только пальцы на Суни сжимались всё сильнее. Минхо стоял рядом с кушеткой, положив ладонь на спину сына, и чувствовал, как напряжены мелкие мышцы под его одеждой. — Похоже на растяжение первой степени, — сказал Джисон, отпуская ногу Хёну. — Связки целы, перелома нет. Но я хочу сделать рентген, чтобы убедиться окончательно. Это быстро, пять минут. И не больно. Хёну, ты когда-нибудь видел рентгеновский аппарат? Хёну помотал головой. — Это большая камера, которая делает снимок твоей косточки, — объяснил Джисон. — Ты просто кладёшь ногу на специальный стол, а камера жужжит как пчела. — Пчела? — переспросил Хёну. — Ну да. Такая большая, но не кусается. Обещаю. Он поднялся со стула и шагнул к двери в смежную комнату, где стоял рентгеновский аппарат. Включил свет, поправил что-то на панели, потом обернулся к Минхо: — Я возьму его на руки, Вы не против? Минхо на секунду замешкался. Ему не хотелось выпускать сына из рук — не сейчас, когда Хёну только-только успокоился. Но Джисон уже был в роли врача, и Хёну, кажется спокойно реагировал на всё. — Да, конечно, — сказал он. Джисон подошёл и легко, уверенно подхватил Хёну с кушетки. Тот сначала уцепился за его халат, но быстро освоился и даже заглянул ему через плечо — посмотреть, куда они идут. Минхо вошёл следом в рентгеновский кабинет и встал у стены, наблюдая. Рентгеновский кабинет оказался ещё светлее, чем смотровая, — холодный белый свет заливал каждую поверхность. Стол для рентгена был накрыт разовой салфеткой, и Джисон осторожно опустил Хёну на него, придерживая под спину и под колени. Хёну не сопротивлялся, только вцепился в Суни и немного сжался, когда его нога легла на прохладную поверхность пластиковой подставки. — Сейчас эта штука подъедет ближе, — Джисон указал на детектор рентгеновского аппарата, — и сделает снимок. Ты должен лежать совсем неподвижно. Как Суни. Суни умеет лежать неподвижно? Хёну посмотрел на кота, потом на Джисона и кивнул. — Он спит, — сказал он. — Суни спит, когда боится. — Тогда пусть спит, он очень за тебя переживает, да? А ты пока не спи. Ты будешь моим главным помощником, хорошо? Я скажу «замри» — и ты замрёшь. — Как в игре? — уточнил Хёну. — Именно как в игре. Кто шевелится, тот проиграл. Готов? Хёну снова кивнул, на этот раз более уверенно, и его лицо обрело то самое серьёзное выражение, с которым он собирал башню из кубиков или завязывал шнурки на ботинках. Джисон отошёл за защитный экран, нажал что-то на панели, и аппарат ожил — загудел низко, монотонно, действительно чем-то напоминая жужжание крупного насекомого. Хёну напрягся, но не двинулся. — Замри, — скомандовал Джисон. Хёну замер. Даже дышать стал тише. Минхо стоял у стены, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на сына — на его сосредоточенное лицо, на прижатую к груди игрушку, на неподвижную ногу с припухшей лодыжкой. В горле першило от сухого воздуха и от чего-то ещё, что он отказывался называть. — Готово, — сказал Джисон через минуту. — Всё. Хёну выдохнул и тут же сел, забыв о больной ноге. Поморщился, но не заплакал — только потянулся руками к Минхо. Минхо подошёл и взял его на руки, прижимая к груди. Джисон тем временем вывел снимок на монитор и пробежался по нему взглядом. Потом обернулся. — Перелома нет. Растяжение связок голеностопного сустава первой степени. Через несколько дней отёк спадёт, через неделю-две он уже будет бегать как ни в чём не бывало. Главное — не нагружать ногу в ближайшие три, а лучше четыре дня, — он вернулся в смотровую и жестом пригласил Минхо и Хёну проследовать за ним. В смотровой Джисон сел обратно на стул, подкатился к столу и открыл ящик. Достал эластичный бинт небесно-голубого цвета. — Это специальный детский бинт, — сказал он, показывая Хёну. — Он мягкий и дышит. Мы сейчас забинтуем твою ножку, и ей будет легче. Не больно. Хочешь посмотреть, как он тянется? Хёну, всё ещё сидевший на руках у Минхо, неуверенно кивнул. Джисон протянул ему кончик бинта, и Хёну осторожно потрогал его пальцем. Бинт был эластичным, чуть бархатистым на ощупь. — Мягкий, — заключил Хёну. — как мой Суни. — Как твой кот, — согласился Джисон. — Давай забинтуем. Он работал быстро и аккуратно — наложил повязку восьмёркой вокруг лодыжки, зафиксировал сустав в правильном положении. Хёну сидел тихо, наблюдая за его движениями с тем же серьёзным вниманием, с каким смотрел документальные фильмы про динозавров. Его пальцы всё ещё сжимали Суни, но плечи расслабились. — Ну вот, — Джисон распрямился и откатился на стуле назад. — Теперь официально: ты был очень смелым пациентом. Самым смелым за сегодня. И за смелость полагается награда. Хёну оживился. — Наклейка? — Именно. Джисон выдвинул другой ящик — верхний, у столешницы, — и достал оттуда несколько листов с наклейками. Не скучные медицинские стикеры со шприцами и градусниками, которые обычно лежали в кабинетах педиатров, а настоящие, красочные, явно купленные не в больничном каталоге. На одном листе были наклейки с динозаврами: тираннозавр, трицератопс, брахиозавр и ещё какие-то, которых Минхо не знал по именам. На другом — с котами разных пород и расцветок. На третьем — с персонажами какого-то мультфильма, который Хёну, кажется, смотрел у Феликса. И ещё один лист, поменьше, с магнитиками — на нём красовались нарисованные от руки динозавры, вырезанные по контуру и приклеенные на магнитную основу. Каждый был подписан мелким, аккуратным почерком: «Тиранно», «Трикси», «Брахи». Хёну уставился на это богатство, и его глаза расширились до размера чайных блюдец. — Выбирай, — сказал Джисон, разложив листы на кушетке рядом с Хёну. — Можешь взять одну наклейку и один магнитик. Если хочешь. Хёну посмотрел на листы. Потом на Джисона. Потом снова на листы. Его пальцы зависли над динозаврами, переместились к котам, вернулись обратно. Наконец он поднял голову и спросил очень вежливо, почти шёпотом: — А можно мне взять одну наклейку для моего аппы? Джисон моргнул. На его лице мелькнуло выражение, которое Минхо не успел расшифровать — то ли удивление, то ли что-то более тёплое, — но тут же исчезло, сменившись лёгкой улыбкой. — Конечно, можно, — сказал он. — Твой аппа тоже был смелым. Ты выбирай для него, а я пока посмотрю, какие у нас есть. Хёну снова склонился над листами и после недолгих раздумий решительно ткнул пальцем в ярко-оранжевого тираннозавра. — Вот этот, — заявил он. — Аппа любит динозавров. Особенно которые рычат. Минхо, который совершенно точно не обсуждал с сыном своих предпочтений в области динозавров, приподнял бровь. Хёну заметил это и пояснил: — Ты рычишь, когда сердишься. Джисон издал короткий, сдавленный звук — то ли кашель, то ли подавленный смех, — и отвернулся к столу, делая вид, что что-то ищет в бумагах. Минхо мысленно пообещал себе, что вечером обсудит с сыном понятие конфиденциальности. Хёну, совершенно не смутившись, переключился на магнитики. Он перебрал их все — подержал каждый в руках, посоветовался с Суни, что-то прошептал ему в плюшевое ухо, — и наконец выбрал: зелёный динозавр с длинной шеей и ирокезом из острых треугольников на спине. Кажется, брахиозавр. Под рисунком мелким почерком было выведено: «Брахи». — Вот этот, — сказал он. — Он зелёный. Как тот динозавр из книжки, который никому не давал банан, да, аппа? Он похож! — Отличный выбор, — Джисон перестал шуршать бумагами и повернулся обратно. — Это брахиозавр. Он ел листья с деревьев и был размером с дом. Я, кстати, сам его нарисовал. Хёну поднял голову. — Ты рисуешь динозавров? — Иногда, — Джисон пожал плечами. — У меня целая коллекция. Этот — один из моих любимых. Он мне нравится, потому что у него длинная шея и он может заглядывать в окна второго этажа. Я в детстве хотел такого друга. Хёну разглядывал магнитик с новым интересом — теперь это был не просто динозавр, а динозавр, нарисованный настоящим доктором. Он повертел его в пальцах, потрогал магнитную полоску с обратной стороны, а потом снова поднял глаза на Джисона. — Как тебя зовут? — спросил он. — Джисон, — ответил тот. — Джисони, — старательно повторил Хёну, чуть смягчая первый слог. — Я назову его в честь тебя. И, не дожидаясь реакции, приложил магнитик к металлической ножке кушетки. Брахиозавр прилип, слегка покосившись набок. Джисон замер. На его лице отобразилась целая гамма эмоций — от растерянности до чего-то неопределённо мягкого, — и Минхо увидел это, хотя Джисон тут же отвернулся к столу и начал перекладывать бумаги. Его рука потянулась к пластырю-блокатору на шее — жест, вероятно, бессознательный, — но он одёрнул себя и опустил ладонь на стол. — Это очень почётно, — сказал он, не оборачиваясь. — В честь меня ещё никогда не называли динозавра. Спасибо, Хёну-я. По-моему, это самый лучший комплимент в моей жизни. Даже лучше, чем тот, что был у меня недавно. Минхо, стоя у окна, почувствовал, как уши начинают гореть. Он отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает парковку. — А какой комплимент тебе сделали недавно? — искренне поинтересовался Хёну. Голова Минхо резко дернулась, глядя на Хёну. — Мне сказали, что я хорошо делаю... своё дело. Только это секрет, сохранишь его для меня? — Джисон протянул Хёну свой мизинец. — Аппа говорит, что мне нельзя делить секреты с незнакомыми людьми. И с друзьями аппы тоже. У нас с аппой нет секретов! Аппа сказал, что когда я подрасту, мы сможем взять братика или сестричку для моего Суни! Я уже придумал имя! Минхо глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Разговор принимал философский оборот, который ему сейчас был совершенно ни к чему. — Ты молодец, Хёну. Слушайся своего аппу, хорошо? — он мягко потрепал его по волосам. Минхо перевёл взгляд на часы. Джисон тем временем отклеил наклейку с тираннозавром от листа и протянул Хёну. — Держи для аппы, — сказал он. — Я люблю динозавров, — сообщил Хёну доверительно. — И Суни любит динозавров. И аппа любит динозавров. И дядя Ёнён любит. И ты любишь. Мы все любим динозавров. — Динозавры — это серьёзно, — согласился Джисон. — Я в детстве тоже их любил. До сих пор люблю, если честно. — До сих пор? — Хёну наклонил голову набок, как воробей, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на оценку. — Ты большой. — Большой, — подтвердил Джисон. — Но взрослые тоже могут любить динозавров. Это не запрещено. Ты можешь взять ещё одну, если хочешь. За особую смелость. Хёну просиял и тут же выбрал кота — рыжего, с полосками на спине. Приложил его к ладони, проверил, как держится, и удовлетворённо кивнул. Кота он пристроил на грудь Суни, а наклейку с тираннозавром протянул Минхо. — Аппа, это тебе. За смелость. Минхо взял наклейку. Она была маленькой, яркой, с блестящей глянцевой поверхностью. Он посмотрел на неё, потом на Хёну, потом — мельком — на Джисона. Тот отвернулся, заполняя что-то в медкарте, но его спина была слишком прямой. — Спасибо, зайка, — сказал Минхо и приклеил тираннозавра на лацкан своей куртки. И тут Хёну расплакался. Только что он сидел на кушетке, довольный, с котом на груди Суни и магнитиком-динозавром в руке, и вдруг его лицо сморщилось, нижняя губа задрожала, и он заревел — громко, захлёбываясь, размазывая слёзы по щекам. — Эй, эй, эй, — Минхо сорвался с места и в секунду оказался у кушетки. Он подхватил Хёну на руки, прижал к груди, чувствуя, как маленькое тело сотрясается от рыданий. — Всё, зайка, всё. Уже всё закончилось. Мы едем домой. — Моя но-о-ожка, — прорыдал Хёну, захлёбываясь слезами. — Бо-о-ольно! — Знаю, маленький, знаю, — Минхо качал его, прижимая к плечу, и его ладонь гладила сына по спине круговыми движениями. — Уже не будет больно. Доктор всё починил. Ты же видел — доктор полечил твою ножку. Хёну всхлипывал,цепляясь за его куртку, и слёзы катились по щекам, капали на плечо Минхо, на Суни, на наклейки, которые он всё ещё сжимал в кулачке. Минхо чувствовал, как его собственное горло перехватывает — не от страха, не от тревоги, а от осознания того, сколько этот маленький человек выдержал за последний час. Боль. Незнакомое место. Холодный металл рентгеновского стола. И всё это — молча, с достоинством, пока внутри копилось напряжение, которое только сейчас нашло выход. — Ты просто устал, зайка, — прошептал Минхо, касаясь губами его макушки. — Ты очень устал. Это нормально. Плакать — нормально. Ты справился. Ты всё сделал правильно. Всё уже закончилось. Всё хорошо. Ножку полечили, всё прошло. Ты в безопасности. Я здесь. — Аппа! — сквозь плач выдавил Хёну. — Я… не… хотел! — Что ты не хотел, маленький? — Падать! Я не хотел падать! — Я знаю, зайка. Я знаю. Ты не виноват. Это просто случайность. Такое бывает. Никто не ругает тебя. Ты молодец. Всё закончилось. Джисон стоял поодаль, у стойки с инструментами, и не вмешивался. Его лицо было спокойным, профессиональным — но когда Минхо бросил на него короткий взгляд, он увидел в его глазах то самое выражение, которое появляется у людей, когда они смотрят на чужого плачущего ребёнка и не знают, что делать. Сочувствие. Сдержанное, но искреннее. — Я принесу воды, — сказал он негромко и вышел из кабинета. Минхо продолжал качать сына. Постепенно всхлипы становились тише, пальцы на его куртке разжимались, дыхание выравнивалось. Хёну уткнулся носом в его шею и затих — не заснул, но погрузился в то вязкое, полудрёмное состояние, которое бывает у детей после долгого плача. — Домой? — прошептал Минхо. — Домой, — выдохнул Хёну. Джисон вернулся с пластиковым стаканчиком воды. Поставил его на стол рядом с кушеткой на случай, если понадобится позже, и снова отошёл к своему рабочему месту. Зашуршал бумагами, что-то вбил в планшет, потом протянул Минхо два рецепта и листок с рекомендациями. — Вот, — сказал он, и его голос звучал ровно, по-деловому. — Мазь, которую я выписал. И памятка по уходу. Холодные компрессы сегодня и завтра, фиксация эластичным бинтом, покой. Если появятся синяки или отёк увеличится — сразу приезжайте. Но я думаю, обойдётся. Я отправлю вам электронный рецепт по номеру телефона, который вы указали в карте при заполнении информации о вашем сыне. Минхо взял листки, переложил Хёну на другое плечо и сунул бумаги в карман. — Спасибо, — сказал он коротко. Потом, после паузы, добавил: — Вы… хороший врач. Джисон посмотрел на него. — Спасибо, — ответил он так же коротко. — Вы хороший родитель. Между ними повисла пауза. Молчаливое соглашение не поднимать тему, о которой они оба помнили, но которую ни один не собирался обсуждать. Он продолжал гладить сына по спине, мерно покачивая, и чувствовал, как дрожь постепенно отпускает маленькое тело. Хёну плакал ещё минуту, может, две — уже тише, с перерывами на глубокие, судорожные вздохи, — а потом затих, только изредка всхлипывал и тёрся носом о плечо Минхо. Джисон не вмешивался. Он стоял у стола, опустив руки, и смотрел на них. Его лицо было спокойным, профессиональным, но в глазах мелькало что-то, чего Минхо не хотел видеть. Что-то неуместное для того, кто видит его второй раз. Минхо повернулся к нему, продолжая прижимать Хёну к груди. — Он просто переволновался, — сказал он тихо, почти оправдываясь. — Сначала падение, потом больница, незнакомый кабинет. Теперь отпустило. — Это нормально, — ответил Джисон ровно. — Дети часто плачут после того, как всё уже закончилось. Это реакция на стресс, который они сдерживали. Он действительно очень смелый мальчик. Он держался дольше, чем многие взрослые на его месте. Хёну на руках у Минхо икнул и повернул голову — мокрую, красную, с распухшим носом, — чтобы посмотреть на Джисона. Тот встретил его взгляд и мягко добавил: — Я серьёзно. Ты большой молодец. Приходи через неделю, я проверю ножку. Но я думаю, она заживёт отлично. С такими пациентами, как ты, всегда так. Хёну шмыгнул носом и кивнул. Потом заозирался. — Суни упал, — сказал он дрожащим голосом. Минхо наклонился и подобрал кота с пола. Суни был цел, только одно ухо загнулось назад. Хёну прижал его к груди и снова уткнулся лицом в плечо Минхо. — Я вызову вам такси, — сказал Джисон, отворачиваясь к столу. — С ребёнком на руках и с больной ногой ему лучше не трястись в автобусе. — Я на машине, — ответил Минхо. — Тогда я просто провожу вас до выхода. Минхо не стал спорить. Ему хотелось поскорее уйти отсюда — из этой стерильной комнаты, пропахшей антисептиком, от этого альфы с пластырем-блокатором на шее, который смотрел на него с тем же голодным, но трепетным выражением, что и в ту ночь. Они вышли в коридор. Джисон шагал чуть впереди, указывая дорогу, хотя Минхо прекрасно помнил, куда идти. В лифте они спускались молча — только Хёну тихо сопел на плече у Минхо, перебирая пальцами шерсть Суни. От Джисона по-прежнему ничем не пахло. Пластырь на его шее белел под воротником халата, и Минхо поймал себя на том, что смотрит на него слишком пристально. На первом этаже Джисон остановился у стойки регистрации, чтобы отдать медсестре какие-то бумаги. Минхо прошёл к выходу и уже толкнул дверь плечом, выпуская на улицу сырой мартовский воздух, когда услышал сзади: — Ли Минхо-сси. Он обернулся. Джисон стоял в дверном проёме, уже без халата, в простой чёрной футболке и джинсах. Видимо, его смена закончилась. Пластырь-блокатор он не снял, но что-то в его позе изменилось — исчезла та профессиональная отстранённость, с которой он вёл приём. Теперь он стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел на Минхо тем самым взглядом. Тёплым. Внимательным. Слишком знакомым. — Берегите ногу, — сказал он, глядя на Хёну. — И себя берегите. И, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл обратно в здание. Минхо постоял секунду, глядя на закрывшуюся дверь. Потом прижал Хёну покрепче, поправил на его плече Суни и пошёл к машине. На лацкане его куртки, слегка поблёскивая в свете уличного фонаря, сидел оранжевый тираннозавр. Дома Хёну уснул почти мгновенно — даже не дослушал сказку, которую Минхо начал читать, сидя на краю его кроватки. Ресницы дрогнули раз, другой, и опустились, дыхание стало ровным и глубоким, а пальцы, сжимавшие Суни, разжались. Минхо закрыл книгу, положил её на тумбочку и ещё минуту сидел неподвижно, глядя на сына. За окном окончательно стемнело. Мартовский вечер сменился ночью — сырой, ветреной, с редкими каплями дождя, которые бились о стекло. Минхо вышел из детской, прикрыл дверь, оставив небольшую щель, и прошёл на кухню. В тишине пустой квартиры мысли, которые он весь день загонял глубоко внутрь, наконец выбрались наружу. Хан Джисон. Джисон. Не Питер. У него было корейское имя. У него была работа — травматолог в частной клинике. Минхо опёрся ладонями о столешницу и опустил голову. Перед глазами стояла картинка: Джисон в дверях кабинета, белый халат, пальцы, сжавшие дверную ручку до побелевших костяшек. Он тоже узнал. Сразу. В ту же секунду. Но не подал виду. Минхо не подал виду в ответ. И весь приём они играли роли: Минхо — встревоженного отца, Джисон — внимательного врача. Двое незнакомцев, которых связывала только подвернутая лодыжка трёхлетнего ребёнка. Минхо выдохнул, выпрямился и достал из шкафа кружку. Налил воды из графина, выпил залпом. Легче не стало. Он думал о том, что Джисон рисовал динозавров. Собственноручно. Вырезал магнитики по контуру и подписывал каждый мелким, аккуратным почерком. Хранил в ящике стола вместе с наклейками, купленными явно не по больничному каталогу, а в обычном канцелярском магазине — такие, какие клеят в альбомы дети. Он разговаривал с Хёну так, будто они были знакомы сто лет, и ни разу не сбился на снисходительный тон, которым взрослые часто говорят с маленькими детьми. Он не говорил с ним как со взрослым, но и не сюсюкался. Минхо фыркнул, сам не зная, от чего именно. От того, что этот альфа — врач, который наверняка видел сотни плачущих детей, — вышел из собственного кабинета, чтобы принести воду для чужого ребёнка? Или от того, что он сказал «вы хороший родитель» — просто, без подтекста, и Минхо поверил ему? Он сел за стол и уставился в стену. На холодильнике, прижатый магнитом в виде клубники, висел рисунок Хёну — динозавр с непропорционально большой головой и пятью ногами. Рядом с ним теперь красовался новый магнит — зелёный брахиозавр с длинной шеей, нарисованный рукой Хан Джисона. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри закручивается что-то сложное, чему он не мог подобрать названия. Он не должен был думать об этом альфе. Не должен был вспоминать ту ночь — жар чужого тела, запах грейпфрута и кедра, низкий голос с лёгким акцентом. Не должен был прокручивать в голове каждую секунду их сегодняшней встречи, выискивая скрытые смыслы во взглядах и жестах. Это был просто секс на одну ночь. Просто случайная встреча — сначала в клубе, потом в клинике. Совпадение. Ничего больше. Но совпадение получалось слишком настойчивым. Минхо начинало трясти. Руки потянулись к самой верхней тумбочке, куда не смог бы достать Хёну, и туда, куда не лезут гости. Выудил пачку сигарет. Глубоко выдохнул. Достал одну и вышел на балкон. Он достал зажигалку, подпалил сигарету и сделал затяжку. Выдохнул сигаретный дым в небо. Минхо взял телефон и открыл чат с Феликсом.

Минхо-хён: Спишь?

Ответ пришёл через минуту. Ёнён: Нет. Что случилось? Хёну в порядке?

Минхо-хён: Хёну упал с горки, в травматологии сказали, что у него растяжение. Переломов и трещин в кости нет. Всё обошлось.

Ёнён: Слава богу. Ты как? Минхо помедлил. Пальцы зависли над экраном, а потом он быстро набрал:

Минхо-хён: Курю. Помнишь, я говорил про альфу из клуба?

Ёнён: Ещё бы.

Минхо-хён: Он оказался врачом. Травматологом.

Мы попали к нему в кабинет.

Телефон завибрировал в руке — Феликс звонил. Минхо сбросил и написал:

Минхо-хён: Хёну спит.

Не хочу говорить.

Ёнён: ЛИ МИНХО. Ты серьёзно??? Тот самый альфа??? Который Питер???

Минхо-хён: Его зовут Джисон.

Хан Джисон. Не Питер.

Ёнён: ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СКАЗАЛ СРАЗУ??

Минхо-хён: Я только что вернулся.

Ёнён: Я ЕДУ К ТЕБЕ.

Минхо-хён: Не надо. Завтра. Я просто… хотел сказать кому-то.

Феликс прислал эмодзи с котом, который сидит с открытым ртом, а потом ещё один — с котом, который обнимает другого кота. Потом, после паузы: Ёнён: Ты как? Серьёзно. Это же… пиздец, хён. Ты три года ни с кем ничего, а тут такой поворот. Он тебя узнал?

Минхо-хён: Да. Узнал.

Ёнён: И???

Минхо-хён: И ничего. Он вёл приём. Я был с Хёну. Мы сделали вид, что не знакомы.

Ёнён: А потом?

Минхо-хён: Проводил до выхода. Сказал беречь ногу. И себя беречь.

Ёнён: И СЕБЯ БЕРЕЧЬ???

Минхо-хён: Отъебись.

Ёнён: Я не отъебусь. Ты понимаешь, что это судьба? Минхо фыркнул и отложил телефон. Судьба. Феликс вечно искал во всём знаки и совпадения, выстраивал теории, которые разбивались о реальность, но никогда не терял оптимизма. Минхо не верил в судьбу. Он верил в статистику, в причины и следствия, в то, что люди встречаются случайно, а расходятся — закономерно. Сделал ещё одну затяжку и выпустил сигаретный дым в воздух. Телефон снова завибрировал. Ёнён: Хён, я серьёзно. Ты три года ни на кого не смотрел. А тут поехал с ним в его квартиру и перепихнулся с ним, зная только его, как оказалось, ненастоящее имя. И он оказался врачом, который лечит твоего сына. Это не просто совпадение.

Минхо-хён: Это просто совпадение. Сеул не такой уж большой.

Ёнён: Ты спросил его, почему он назвался Питером?

Минхо-хён: Нет.

Ёнён: Почему???

Минхо-хён: Потому что я был с Хёну. И потому что это не имеет значения.

Ёнён: Врёшь. Минхо не ответил. Он отодвинул телефон в сторону, сложил руки и уткнулся в них лбом. Феликс был прав. Это имело значение. Потому что Питер в клубе был одним человеком — весёлым, болтливым, немного нелепым, с дурацкими шутками про кенгуру и неожиданной нежностью после секса. А Хан Джисон в клинике был совершенно другим — серьёзным, сосредоточенным, профессиональным. И Минхо не понимал, какой из этих двоих настоящий. И почему ему вообще хочется это понять. Он поднял голову, взял телефон и набрал:

Минхо-хён: Я не знаю, что делать. Он не дал мне свой номер. Не спросил мой. Как будто ничего не было.

Ёнён: А ты хотел, чтобы спросил? Минхо уставился на этот вопрос. Пальцы не двигались.

Минхо-хён: Я не знаю. У него вроде как должен быть мой номер телефона, потому что я указал его в данных медицинской карты Хёну как его родитель.

Ёнён: Хён. Ты сейчас врёшь не мне. Ты врёшь себе. Если бы ты не хотел его видеть, ты бы не написал мне. Ты бы просто забыл, как забывал всех остальных. А ты написал. Минхо прочитал сообщение три раза. Потом выключил экран и сунул телефон в карман. Он затушил сигарету и вышел с балкона. Принял холодный душ, почистил зубы и прополоскал рот. Он ненавидел свою привычку курить. Он бросил её за несколько лет до рождения Хёну и снова закурил, когда Хёну было полтора года и с тех пор не мог окончательно бросить сигареты. Он поднялся из-за стола, проверил замок на входной двери, заглянул к Хёну — тот спал, раскинув руки, и Суни лежал у него на подушке, уткнувшись плюшевым носом в детскую щёку. Всё было в порядке. Всё было как всегда. Минхо разделся в спальне, забрал куртку с прихожей и повесил в шкаф, а после замер, заметив на лацкане наклейку с тираннозавром. Оранжевый динозавр скалил зубы и топорщил крошечные передние лапки. Минхо отклеил его, повертел в пальцах, потом аккуратно пристроил на дверцу шкафа — рядом с фотографией Хёну, сделанной год назад. Лёг в кровать, погасил свет и уставился в потолок. За окном шумел ветер и шелестел дождь. В голове крутились обрывки сегодняшнего дня: жужжание рентгеновского аппарата, голос Джисона, магнитик на холодильнике, белый пластырь на шее, скрывающий запах, который Минхо помнил так отчётливо, будто вдыхал его минуту назад. Он закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Через полчаса он снова взял телефон и открыл поисковик. Вбил в строку: «клиника Синчон травматолог Хан Джисон». Поисковик выдал страницу клиники. Минхо пролистал раздел «Специалисты» и нашёл его. Фотография была официальной — Джисон в белом халате, тёмные волосы уложены аккуратнее, чем тогда в клубе, плечи расправлены, взгляд прямой и серьёзный. Никаких дурацких улыбок, никаких шуток про кенгуру. Специализация: травматология и ортопедия. Образование: Сеульский национальный университет, интернатура в Мельбурне. Мельбурн. Австралия. Меня депортировали из Австралии за то, что я пытался обнять кенгуру. Минхо фыркнул в темноте. Значит, не врал. Ну, по крайней мере, не во всём. Он пролистнул ниже. Никаких упоминаний о семье, никаких фотографий с партнёрами. Страница была сухой, профессиональной — ровно такой, какой должна быть страница врача на сайте клиники. Ничего личного. Минхо выключил телефон и бросил его на тумбочку. Потом перевернулся на бок, подтянул колени к животу и заставил себя закрыть глаза. Утро началось без будильника. Минхо разлепил глаза в семь утра от того, что Хёну, сидя в своей кроватке, сонно и настойчиво звал его — не плакал, не ныл, просто повторял «аппа» с интервалом в десять секунд, как маленький метроном. Минхо перевернулся на спину, прислушался. В квартире было тихо, только шумел холодильник и капал дождь за окном. — Аппа! — Иду, зайка, — отозвался он хрипло и спустил ноги с кровати. Хёну встретил его стоя — он держался обеими руками за бортик кроватки, приподняв больную ногу на весу. За ночь отёк немного спал, но лодыжка всё ещё выглядела припухшей под эластичным бинтом, который Джисон наложил вчера. Суни торчал из-под мышки Хёну вниз головой, и одно плюшевое ухо у него было мокрым — видимо, его жевали во сне. — Аппа, я хочу в туалет, — сообщил Хёну буднично. — Сейчас, — Минхо подхватил его под мышки, вытащил из кроватки и понёс в туалет, стараясь не задеть больную ногу. Остаток утра прошёл в рутине: горшок, умывание, перевязка, завтрак. Хёну сидел в детском стульчике, вытянув забинтованную ногу на соседний табурет, и сосредоточенно ковырял ложкой рисовую кашу. Минхо стоял у плиты, помешивая суп на обед, и думал о том, что в холодильнике заканчивается детский йогурт, а в ванной — жидкое мыло, и что нужно заехать в супермаркет, и что Хёну, кажется, вырос из зимних ботинок, и что через три дня им снова ехать в клинику на осмотр. В клинику. К Джисону. Минхо переложил ложку на подставку и оперся ладонями о столешницу. Он не думал об этом. Запретил себе думать. Но мысль всё равно просочилась — тонкая, настойчивая, как вода сквозь трещину в бетоне. Он снова увидит Джисона. Снова будет сидеть в том же кабинете, вдыхать стерильный воздух без феромонов, смотреть на пластырь-блокатор на его шее и делать вид, что они незнакомы. — Аппа, Суни наелся, — объявил Хёну, отодвигая тарелку. — Хорошо, — Минхо обернулся. — А Хёну наелся? — Хёну тоже. — Тогда пойдём чистить зубы. К полудню распогодилось. Сквозь тучи пробилось солнце — жидкое, мартовское, но настоящее, — и Минхо решил, что Хёну нужен свежий воздух. Он одел сына в жёлтую ветровку, заменил шапку с кошачьими ушами на более лёгкую кепку и вынес его на руках во двор. Хёну протестовал — он хотел идти сам, — но Минхо был непреклонен: растяжение есть растяжение, и нагружать ногу в первый день после травмы нельзя, даже если пациент считает иначе. Они дошли до скамейки у детской площадки — той самой, где вчера всё случилось. Минхо усадил Хёну на колени, и они просто сидели, глядя, как другие дети карабкаются на горку, лепят куличи в песочнице, гоняются друг за другом с пластмассовыми мечами. Хёну молчал, привалившись спиной к груди Минхо, и его пальцы рассеянно теребили ухо Суни. — Аппа, — сказал он наконец. — Что, зайка? — Я больше не упаду. Минхо опустил подбородок на его макушку. От волос пахло детским шампунем и улицей — ветром, сырой землёй, приближающейся весной. — Иногда люди падают, — сказал он тихо. — Это не страшно. Главное — что ты умеешь подниматься. — Как динозавры? — Как динозавры. Хёну явно обдумывал эту концепцию. Потом кивнул и прижал Суни к груди. — Хочешь сходить в кафе и поесть немного мороженого, зайка? Мы можем позвать Хёни. Хёну поднял голову так резко, что кепка сбилась набок. — Хёни? — переспросил он, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который означал полный и безоговорочный восторг. — Хёни приедет? Прямо сейчас? — Если он свободен, — Минхо уже доставал телефон. — И если ты обещаешь не бегать. — Я буду прыгать на одной ноге! — тут же предложил Хёну. — Как кенгуру! Минхо вспомнил дурацкую шутку про кенгуру и депортацию и на секунду прикрыл глаза. Мир определённо издевался над ним в последние дни. — Ты будешь сидеть на стуле и есть мороженое. Без прыжков. Без кенгуру. — Суни обещает, — сказал Хёну и прижал кота к щеке. — А ты, Хёну, обещаешь? — Обещаю! Минхо набрал Хёнджина. Тот ответил после второго гудка — голос был заспанный. — Алло? — Ты спишь? — удивился Минхо. — В час дня? — У меня была поздняя съёмка, — простонал Хёнджин. — А до этого мы с Чаном монтировали его новый трек до трёх ночи. Что случилось? Как дела у Хёну? — Вчера упал с горки. Растяжение, но уже в порядке. Сейчас сидим на площадке, и он хочет мороженого. И тебя. В трубке повисла короткая пауза, а потом Хёнджин заорал куда-то в сторону: — Чан-а! Хёну упал с горки! У него растяжение! Мы едем есть мороженое! Вставай! Минхо отдёрнул телефон от уха. Хёну, услышав знакомое имя, подпрыгнул и тут же поморщился, забыв о больной ноге. — Тише, — сказал Минхо, удерживая его за плечо. — Не дёргайся. — Чан-и тоже приедет? — засиял Хёну. — С гитарой? — Без гитары, надеюсь, — пробормотал Минхо, но в трубке уже шуршало и гремело, и Хёнджин, судя по звукам, пытался одновременно чистить зубы и натягивать джинсы. — Где встречаемся? — прошамкал он. — То кафе, неподалёку от моей квартиры, — сказал Минхо. — Через полчаса будем. Передавай привет Хёну! Минхо сбросил звонок и посмотрел на сына. Тот сиял, как маленькое мартовское солнце, и даже больная нога, кажется, отошла на второй план перед перспективой увидеть Хёни и Чана. — Они приедут? — спросил Хёну с придыханием. — Приедут. Через полчаса. В кафе. — Ура-а-а! — завопил Хёну на всю площадку, и мамочка с коляской на дальней скамейке вздрогнула. Минхо подхватил сына на руки и понёс к машине. Хёну болтал без остановки всю дорогу до кафе: о том, что Хёни, наверное, придёт в красивой рубашке, а Чан — в длинном свитере, и что он, Хёну, хочет мороженое с шоколадом и чтобы сверху был зонтик, и что Суни тоже хочет, и что они все вместе будут раскрашивать динозавров, и что он нарисует самого большого тираннозавра и подарит Хёни, потому что у Хёни нет динозавров дома, а это неправильно. Минхо слушал этот поток слов, вёл машину и чувствовал, как отпускает вчерашнее напряжение. Всё возвращалось на круги своя. Хёну смеялся, солнце светило, впереди был обычный выходной день с друзьями и мороженым. Никаких альф с пластырями-блокаторами. Никаких дурацких совпадений. Кафе находилось в десяти минутах езды от их дома — небольшое, светлое, с панорамными окнами и стойкой, за которой высилась стеклянная витрина с пирожными. Пахло ванилью, свежемолотым кофе и тёплым круассанным тестом. У стены стояли четыре столика, и на каждом — маленькая плетёная корзинка с восковыми мелками и раскрасками. Хозяин, немолодой омега по имени господин Чон, знал Минхо в лицо и всегда откладывал для Хёну раскраску с динозаврами. Они заняли столик в углу, у окна. Минхо усадил Хёну на диванчик, подложил под его больную ногу свёрнутую куртку и заказал у стойки два горячих шоколада — один большой, один маленький, — американо для себя и три порции мороженого: клубничное, шоколадное и мятное. Господин Чон заверил, что мятное сегодня особенно удалось, и Минхо кивнул, хотя вряд ли смог бы отличить удавшееся мятное мороженое от неудавшегося. Хёну, вооружившись зелёным мелком, уже сосредоточенно раскрашивал трицератопса. Язык высунут набок, брови сведены к переносице — работал с полной самоотдачей. — Аппа, у этого три рога, — сообщил он, не поднимая головы. — Как у носорога. — Трицератопс, — подтвердил Минхо, отпивая американо. — Он ест траву. Но если придут плохие дяди, он их забодает. Я его раскрашу в синий. — Синий — хороший цвет. — Угу... Дверь кафе открылась, звякнул колокольчик, и в помещение ворвался Хёнджин — раскрасневшийся, в свободном сером свитере и с пучком на затылке, из которого немедленно выбилась половина прядей. За ним, чуть более сдержанно, вошёл Чан — в джинсовой куртке и с неизменной мягкой улыбкой. От него пахло яблоком и мёдом — спокойно, уютно, и Минхо почувствовал, как расслабляются плечи. — Хёну-я! — Хёнджин метнулся к столику, обогнул диванчик сбоку и присел перед мальчиком на корточки. — Как твоя нога? Покажи! Хёну, не выпуская зелёного мелка, вытянул забинтованную лодыжку. Хёнджин осторожно коснулся бинта кончиками пальцев. — Ого, — выдохнул он. — Настоящая повязка. Ты теперь как солдат. — Я не солдат, — возразил Хёну. — Я трицератопс. — Синий трицератопс, — уточнил Чан, заглядывая в раскраску через плечо Хёнджина. — Самый редкий вид. Очень сильный и смелый. Хёну на мгновение поднял голову, чтобы оценить, насколько серьёзно Чан это говорит, и, видимо, остался доволен — кивнул и вернулся к раскрашиванию. Хёнджин выпрямился и сел за столик напротив Минхо. Чан устроился рядом с ним. — Ну, — сказал Хёнджин, пододвигая к себе меню, — рассказывай. Как всё случилось? — Полез на горку стоя, — коротко ответил Минхо. — Я сказал ему сесть и скатиться с неё нормально. Он попытался, но не успел. Съехал боком, подвернул лодыжку. Ездили в травматологию, сделали рентген. Перелома нет, растяжение первой степени. — Слава богу, — Хёнджин выдохнул и накрыл ладонь Минхо своей. — Ты сам-то как? Не поседел? — Седина — часть моего образа, после рождения малыша, — хмыкнул Минхо, кивая на Хёну. Чан улыбнулся и взял свободный мелок из корзинки — красный. Покрутил в пальцах, потом спросил у Хёну: — Можно мне помочь? Какой участок самый ответственный? — Рога! — распорядился Хёну. — Рога должны быть красные. — Понял, — Чан взял мелок и с серьёзным видом начал заштриховывать рога трицератопса. Господин Чон принёс мороженое — три стеклянные креманки на высоких ножках, в каждой по два шарика. Хёну получил шоколадное и клубничное, политые сверху тонкой струйкой карамельного сиропа и украшенные бумажным зонтиком. Шоколадное он съел первым, методично зачерпывая ложкой и отправляя в рот с сосредоточенным видом. Клубничное оставил на потом, заявив, что Суни должен попробовать, но Суни, как известно, ест только воображаемое, так что реальное клубничное мороженое досталось Минхо. Хёнджин заказал себе латте и кусок чизкейка, а Чан, поколебавшись, взял американо и круассан. Разговор тёк лениво, перескакивая с одной темы на другую: Хёнджин жаловался на нового звукорежиссёра, который путал каналы и терял файлы, Чан рассказывал про студийного кота, который повадился спать на микшерном пульте и однажды нажал лапой не ту кнопку, отчего запись вокала пошла задом наперёд, Хёну время от времени вставлял комментарии про динозавров, а Минхо молча пил свой американо и чувствовал, как день становится всё более правильным. Обычным. Таким, каким должен быть выходной с друзьями и ребёнком. — Кстати, — Хёнджин отставил чашку и посмотрел на Минхо с тем самым прищуром, который не обещал ничего хорошего, — ты в прошлый раз так и не рассказал, куда ты исчез с моего дня рождения. Минхо внутренне напрягся, но внешне остался невозмутим. — Я рассказывал. Уехал домой. — В три часа ночи? — Выпил лишнего, сидел в парке, проветривался. — В парке, — повторил Хёнджин с убийственным скепсисом. — В одной шёлковой рубашке. В марте. Ты серьёзно думаешь, что я в это поверю? — Мне всё равно, веришь ты или нет, — Минхо пожал плечами. — Это правда. Чан, мирно доедавший круассан, перевёл взгляд с Минхо на Хёнджина и обратно, но промолчал. У него был талант не лезть в разговоры, которые его не касались. — Ну-ну, — Хёнджин хмыкнул и откинулся на спинку диванчика. — Ладно, не хочешь — не рассказывай. Но я всё равно узнаю. Рано или поздно. Ты забыл, кто я? — Ты — Хёни, — встрял в разговор Хёну, отрываясь от раскраски. — Не приставай к аппе! Он сказал, что гулял в парке. Если аппа говорит, что он гулял в парке, значит, он гулял в парке! Аппа не врёт, где он гуляет! Он сказал мне, что идёт к тебе на день рождения, и он пошёл к тебе на день рождения! Он показывал мне фото! Аппа не врёт! Минхо посмотрел на сына с выражением глубокой благодарности, смешанной с лёгким ужасом от того, насколько хорошо Хёну научился пародировать его собственную логику и манеру речи. — Слышал? — Минхо сказал Хёнджину. — Я гулял в парке. — Всё, всё, я понял, — Хёнджин рассмеялся и примиряюще поднял ладони. — Ты гулял в парке, дышал свежим воздухом, считал звёзды. Я всё понял. Закрыли тему. Хёну доел клубничное мороженое, вытер руки о салфетку и потянулся за новым листом раскраски — на этот раз с птеродактилем. Птеродактиль был летучим, и Хёну настаивал на том, что его надо раскрасить в фиолетовый, потому что фиолетовых динозавров не бывает, а значит, этот будет особенным. — Я нарисую его для Джисони, — сказал Хёну, беря фиолетовый мелок. Рука Минхо, державшая чашку, замерла на полпути к столу. — Для кого? — переспросил Хёнджин. — Для доктора, — объяснил Хёну, не отрываясь от раскраски. — Он лечил мою ножку. У нас есть дома динозавр на холодильнике, которого он сам нарисовал. А я нарисую ему птеродактиля. Доктор обрадуется, правда, аппа? Хёнджин перевёл взгляд на Минхо. В его глазах мелькнуло что-то подозрительно близкое к охотничьему азарту. — Доктор? — повторил он медленно, пробуя это слово на вкус. — У доктора есть имя? Хёну назвал его «Джисони», кажется. Или мне послышалось? — Его зовут Хан Джисон, — ответил Хёну за Минхо всё тем же безмятежным тоном. — Он хороший. Он дал мне наклейку с котом и магнитик с динозавром, которого сам нарисовал. И ещё он сказал, что я самый смелый пациент. — Хан Джисон, — повторил Хёнджин, и теперь его голос звучал как мурлыканье кота, выследившего добычу. — Хан Джисон. Красивое имя. Травматолог? В какой клинике, говоришь? — Хёнджин, — отрезал Минхо. — Просто любопытно, — Хёнджин подпёр щёку рукой и уставился на Минхо с самой невинной улыбкой. — У тебя странное выражение лица, когда ты слышишь это имя. Очень странное. Чан, ты видишь? Чан оторвался от круассана посмотрел на Минхо. Потом на Хёнджина. — Я не участвую в допросах между двумя омегами, которые могут подраться, — сказал Чан. — Очень мудро с твоей стороны, — кивнул Минхо. Хёну тем временем закончил раскрашивать птеродактиля и теперь придирчиво его разглядывал, склонив голову набок. Птеродактиль был ярко-фиолетовым в жёлтую полоску, потому что на прошлой неделе Хёну узнал, что тигры — полосатые, и с тех пор всё, что он рисовал, становилось полосатым. В нижнем углу листа он старательно вывел печатными буквами: «ДЖИСОНИ». — Аппа, как пишется «спасибо»? — спросил он, поднимая голову. Минхо продиктовал. Хёну, зажав мелок в кулачке, вывел корявое «СПА-СИ-БО», слоги шли под наклоном, буква «П» почему-то получилась боком, а «Б» была больше похожа на перевёрнутую цифру «шесть», но в целом надпись была вполне разборчивой. Хёну полюбовался на свою работу и удовлетворённо кивнул. Хёнджин смотрел на эту сцену и больше не задавал вопросов, но в его глазах плясали искры, и Минхо знал: он не отстанет. Он выждет момент. Нападёт, когда Минхо будет один, и вытрясет из него всю информацию — про клинику, про доктора, про имя «Питер» и про то, почему у Минхо дёргается глаз при упоминании травматолога по имени Хан Джисон. Сейчас Хёнджин просто откинулся на спинку диванчика, обхватил ладонями чашку с латте и улыбнулся Хёну. — Красивый рисунок, — сказал он. — Доктору понравится. — Я подарю ему, когда мы поедем проверять ножку, — сказал Хёну. — Через три дня. — Через три дня, — повторил Хёнджин и посмотрел на Минхо с той же самой невыносимой улыбкой. Минхо ничего не ответил. Он взял раскраску с трицератопсом, которую уже закончил Чан, и сделал вид, что изучает оттенки синего. Через час они вышли из кафе. Солнце уже начало клониться к закату, но воздух оставался тёплым, и от мокрого асфальта поднимался лёгкий пар. Хёну сидел на руках у Минхо, совершенно довольный жизнью: в одной руке — Суни, в другой — свёрнутый в трубочку рисунок с птеродактилем. Хёнджин обнял Минхо на прощание, прижался щекой к его плечу и прошептал так тихо, чтобы слышал только он: — Ты расскажешь мне о нём. Я терпеливый. Очень терпеливый. — Ты невыносим. — Я знаю. Поэтому ты меня и любишь. Чан пожал Минхо руку, потрепал Хёну по макушке и добавил, обращаясь к мальчику: — Когда нога заживёт, приходите к нам в студию. Покажу тебе кота, который нажимает кнопки. — Он настоящий? — просиял Хёну. — Настоящий. Рыженький с белыми лапами. — Как Суни! — ахнул Хёну и прижал плюшевого кота к груди с новой силой. Они разошлись на парковке. Минхо усадил Хёну в детское кресло, проверил ремни, положил рисунок на соседнее сиденье и сел за руль. В машине пахло ванилью от мороженого и чуть-чуть — уличной сыростью. — Аппа, — сказал Хёну, когда они уже выезжали на дорогу. — Что, зайка? — Джисони понравится мой рисунок? Минхо бросил взгляд в зеркало заднего вида. Хёну сидел, прижимая Суни к груди, и смотрел в окно, но его пальцы нервно теребили край рисунка. — Очень понравится, — сказал Минхо. — Он любит динозавров. Ты сам слышал. — Он повесит его на холодильник? — Обязательно. — Рядом с тем, которого сам нарисовал? — Да, рядышком. Хёну удовлетворился этим ответом и замолчал. Через пять минут он уснул — вымотался за день. Минхо вёл машину по вечернему Сеулу, поглядывая на огни витрин, на спешащих по тротуарам людей, на первые звёзды, проступившие в разрывах туч. Рядом с рисунком птеродактиля на соседнем сиденье лежала наклейка с оранжевым тираннозавром — та самая, которую Хёну подарил ему вчера. Минхо переложил её на приборную панель, чтобы не потерялась. Дома он уложил Хёну в кроватку, даже не разбудив для вечернего умывания — слишком крепко спал. Постоял над ним минуту, глядя на разметавшиеся по подушке тёмные волосы, на Суни под боком, на забинтованную ногу, которая за два дня почти перестала беспокоить сына. Потом вышел из детской и плотно прикрыл дверь. В гостиной было тихо. Минхо сел на диван, включил телевизор без звука и уставился в мерцающий экран, не видя, что там показывают. В голове крутилась одна и та же мысль, от которой он упорно отмахивался последние два дня. Через три дня они снова поедут в клинику. Снова увидят Джисона. И на этот раз Минхо не сможет спрятаться за растерянностью и адреналином. Ему придётся сидеть в том же кабинете, смотреть на того же альфу и решать, что делать с тем фактом, что их ночь в клубе не была случайностью — или была, но такой, от которой не получается просто отмахнуться и забыть. Он посмотрел на телефон. В чате с Феликсом висело непрочитанное сообщение: Ёнён: Ты как? Минхо набрал ответ:

Минхо-хён: Нормально. Через три дня снова к нему.

И почти сразу получил: Ёнён: К ДЖИСОНУ???

Минхо-хён: На осмотр. Хёну нужно проверить ногу.

Ёнён: Ну-ну. На осмотр. Держи меня в курсе. Я хочу знать всё. АБСОЛЮТНО ВСЁ. Позвони ему.

Минхо-хён: Я не могу. У меня нет его личного номера. Только рабочий email.

Минхо хмыкнул и уставился в потолок и попытался не думать о том, как пахнет кедр и грейпфрут, когда его не перекрывает медицинский пластырь. Он помнил, как он пахнет. Его телефон завибрировал. Ёнён: Напиши на email!!! Минхо взял телефон и открыл почтовый ящик. Нашёл адрес клиники. Открыл страницу специалистов, скопировал рабочий email Джисона. Пальцы зависли над экраном. Он не знал, что написать. «Привет, это Ли Минхо, отец твоего пациента, мы переспали три недели назад, помнишь меня?» «Спасибо, что подарили нарисованный вами магнит для моего сына». «Может, встретимся?» Он набрал и стёр три варианта. Потом набрал четвёртый:

«Доктор Хан, добрый вечер. Извините, если я Вас побеспокоил. Это Ли Минхо, отец Ли Хёну. Хотел уточнить по поводу направления на физиотерапию — нужно ли нам дополнительно записываться или достаточно направления,

которое вы выдали сегодня?

Спасибо за магнитик. Хёну в восторге.

Я тоже, если быть честным.

Всего доброго,

Ли Минхо».

Он перечитал. Сухо. Вежливо. По делу. Ничего лишнего — кроме разве что «я тоже». Но это можно было трактовать как угодно. Минхо нажал «отправить», пока не передумал. Ответ пришёл через десять минут. «Ли Минхо-сси, добрый вечер. Вы меня не побеспокоили, всё в порядке. Направления достаточно, физиотерапевт примет вас в любое удобное время. Я прикрепил к письму контакты отделения. Я рад, что рисунок понравился. Я хотел бы нарисовать ещё. Если позволите. Всего доброго, Хан Джисон. P.S. Мой личный номер: 010-XXXX-XXXX. На случай, если у вас появятся вопросы не по направлению». Минхо прочитал сообщение дважды. Первый раз — быстро, выхватывая глазами основное: направление подтверждено, контакты прикреплены, рисунок понравился, личный номер. Второй раз — медленно, вчитываясь в каждое слово, особенно в «я хотел бы нарисовать ещё» и «если позволите». Он отложил телефон экраном вниз и уставился в стену. На стене не было ответов. На стене висела только фотография Хёну, сделанная год назад, — малыш в смешной панамке держал в руках одуванчик и дул на него, разбрызгивая пушинки. Телефон лежал молча. Экран погас. Минхо снова его включил, открыл сообщение и посмотрел на последнюю строчку. Номер телефона. Просто набор цифр, но он означал, что Джисон перешагнул через ту же невидимую черту, через которую Минхо перешагнул, отправив email. Он скопировал номер в телефонную книгу. Написал «Джисон», потом стёр и написал «Хан Джисон», потом стёр и написал «Не Питер». Убрал телефон в карман. Снова достал его. Открыл чат.

«Доктор Хан, спасибо за контакты физиотерапевта. Я позвоню им завтра утром.

И спасибо за магнитик. Хёну приклеил вашего брахиозавра на холодильник и всем показывает. Он теперь часть нашего интерьера. Учитывая, что интерьер у нас состоит в основном из динозавров и плюшевых котов, он вписался органично.

Ли Минхо».

Он нажал «отправить» и тут же пожалел. Слишком длинное сообщение. Слишком разговорное. Слишком похоже на то, что он пытается продолжить беседу, хотя формально просто благодарит за услугу. Джисон ответил через четыре минуты: «Мне приятно это слышать. Я рад, что мой скромный вклад в ваш динозавровый интерьер принят в коллекцию. Если понадобится пополнение — дайте знать. У меня есть целый ящик таких магнитиков. Там, в частности, стегозавр по имени Стегги и тираннозавр с не очень удачным именем Тиранно, но он старается. Хан Джисон». Минхо фыркнул. Этот альфа рисовал динозавров, давал им имена и хранил в ящике стола, чтобы дарить детям. И при этом в клубе он назвался Питером, шутил про депортацию и кенгуру, и трахал Минхо так, что у него до сих пор подгибались колени при воспоминании. Он открыл чат с Феликсом и написал:

Минхо-хён: Он дал мне свой личный номер.

Ответ пришёл мгновенно: Ёнён: ЧТО???

Минхо-хён: Сказал, что “на случай вопросов не по направлению”. В P.S.

Ёнён: БЛЯТЬ. ДА. ТЫ ЕМУ НАПИСАЛ???

Минхо-хён: Я написал ему на email. Он ответил. Теперь мы переписываемся в мессенджере.

Ёнён: О ЧЁМ.

Минхо-хён: О динозаврах.

Ёнён: Ли Минхо, я тебя убью. Ты получил личный номер альфы, с которым у тебя был лучший секс за три года, и ты обсуждаешь с ним динозавров?

Минхо-хён: Это безопасная тема.

Ёнён: Ты невыносим. Продолжай. Минхо вернулся в чат с Джисоном. Посмотрел на его последнее сообщение. Пальцы зависли над экраном, а потом он набрал:

Не Питер

online

Что Вы думаете о сегодняшней погоде?

Он нажал «отправить» и тут же зажмурился. Погода. Он только что спросил у альфы, с которым переспал, о его мнении о погоде. Феликс бы сейчас закатил глаза так сильно, что они ушли бы под веки навсегда. Джисон прислал в ответ эмодзи со смеющимся котом. Потом ещё один. Потом сообщение: Что?

Что Вы думаете о сегодняшней погоде. Дождь. Ветер. Март. Я хочу спросить что-то банальное. Нет ничего плохого в том, чтобы спросить что-то банальное.

Ответ пришёл через несколько секунд: Вы сейчас серьёзно?

Абсолютно.

И тогда Джисон прислал голосовое сообщение. Минхо нажал на воспроизведение и услышал смех — тот самый хрипловатый, идущий откуда-то из груди, с лёгкой одышкой в конце. Джисон смеялся секунд пять, а потом сказал с тем самым акцентом, который становился заметнее, когда он не контролировал речь: — Ли Минхо-сси, Вы невероятный человек. Погода сегодня дерьмовая. Ветер сбивает с ног, я промок, пока шёл от машины до подъезда. Но теперь, когда Вы спросили, я думаю, что погода стала значительно лучше. Потому что Вы поинтересовались моим мнением. Минхо прослушал сообщение дважды. Один раз — чтобы понять слова. Второй — чтобы услышать интонацию. А потом понял, что улыбается как идиот, и стёр улыбку с лица усилием воли.

Вы невыносимы.

Мне говорили. Но я предпочитаю думать, что я обаятельный.

Кто вам это сказал?

Один омега. В клубе. Он назвал меня идиотом, но я решил, что это был комплимент. Минхо фыркнул и прикрыл глаза. Они флиртовали. Они определённо флиртовали. И это было странно, неловко и почему-то приятно — так приятно, что у него вдруг кружилась голова, хотя он не выпил ни капли.

Вы не идиот. Вы хороший врач. И вы рисуете динозавров. И у вас дурацкие шутки про кенгуру. Это много для одного человека.

Вы помните про кенгуру?

Я помню всё. К сожалению.

Почему к сожалению? Минхо задумался. Пальцы зависли над экраном. Почему к сожалению? Потому что он не должен был помнить. Потому что та ночь должна была остаться просто ночью — воспоминанием, которое можно выбросить, как использованный презерватив. Потому что он поклялся себе никогда больше не впускать альф в свою жизнь дальше порога спальни.

Потому что я не планировал Вас больше видеть. А потом мой сын упал с горки, и Вы оказались его врачом.

Вы жалеете? Минхо перечитал вопрос. Потом набрал:

Нет. Не жалею.

Ли Минхо-сси, Вы сейчас используете светскую беседу как щит. Я это замечаю. Я врач, я обучен замечать защитные механизмы.

Я не использую щит. Я интересуюсь вашим мнением о погоде. Это нормальный вопрос между людьми, которые знакомы.

Которые знакомы. Значит, мы знакомы? Минхо замялся. Палец замер над клавиатурой.

Мы встретились дважды в разных контекстах. Я знаю Ваше имя. Вы знаете моё. Вы лечили моего сына. Я думаю, это квалифицируется как знакомство.

Вы дипломат.

Я омега, который просто умеет формулировать свои мысли.

Вы омега, который умеет формулировать мысли и интересуется погодой в марте в Сеуле. Теперь настала Ваша очередь.

Моя очередь?

Рассказать мне что-нибудь банальное. Вы же начали этот жанр. Продолжайте. Минхо усмехнулся. Он сидел на диване, подобрав под себя ноги, в тёмной гостиной, освещённой только экраном телефона, и переписывался с альфой, с которым три дня назад занимался жёстким, потным, отчаянным сексом. И это было до странного легко. Как будто они действительно были просто знакомыми, которые встретились в кафе, а не в клубе в час ночи.

Сегодня я сидел в кафе и пил кофе. Хёну ел мятное мороженое.

Мятное мороженое — это преступление. Оно на вкус как зубная паста. Дети не должны есть зубную пасту на десерт.

Я передам Хёну, что доктор Хан не одобряет его выбор мороженого.

Не смейте. Я не хочу терять авторитет в глазах самого смелого пациента. Пусть ест мятное. Пусть хоть луковое ест, если хочет. Я подтвержу, что это полезно для связок. Минхо фыркнул вслух. В пустой гостиной этот звук показался громким, почти чужим, и он на мгновение замер, прислушиваясь, не проснулся ли Хёну. В детской было тихо.

Вы поощряете дурные вкусы у пациентов.

Я поощряю смелость. Даже в выборе мороженого. Хёну заслужил право есть всё, что хочет, после того как неподвижно пролежал на рентгеновском столе. Минхо посмотрел на свой ответ и подумал, что переписка становится слишком длинной. Слишком лёгкой. Слишком похожей на то, чем она не должна была быть. Но он не остановился.

Спасибо, кстати. За то, как Вы с ним говорили. Он боится врачей. Раньше боялся. Вчера он сказал, что доктор Джисони — хороший.

Ответ пришёл не сразу. Пауза длилась минуту, может, две. Минхо успел пожалеть о том, что написал — слишком личное, слишком искреннее, — но потом телефон завибрировал снова: Спасибо. Это много значит. Для меня. Я не очень привык к детям. То есть я работаю с ними, это часть моей специализации, но я всегда немного нервничаю. Боюсь сказать что-то не то. Боюсь напугать. Хёну — первый пациент за долгое время, который заставил меня перестать нервничать. Он очень открытый. Очень настоящий. Вы хорошо его воспитали. Минхо прочитал это сообщение три раза, чувствуя, как в груди разливается тепло — то самое, опасное, от которого он зарекался отгребать подальше. Он не ответил сразу. Джисон, кажется, тоже понял, что сказал лишнего, потому что через минуту прислал: Извините. Я, кажется, перешёл в режим искренности. Это побочный эффект бессонной ночи после дежурства. Я удаляюсь спать, пока не наговорил ещё больше лишнего. Спокойной ночи, Ли Минхо-сси. Минхо уставился в экран. Пальцы дрогнули, и он быстро набрал:

Спокойной ночи, доктор Хан.

И нет ничего плохого в том, чтобы спросить что-то банальное. Иногда банальные вопросы — это способ сказать: я хочу с тобой говорить. Просто о чём-то. Даже о полной хуйне. Я думаю, нет ничего плохого в слове «хуйня», верно? Мы давно переступили уровень, когда можно было бы смущаться и переживать о том, можно ли использовать матерные слова и выражения при личном общении.

Поэтому я задаю их. Наверное.

Минхо.

Он нажал «отправить» и тут же выключил экран, чтобы не видеть ответа — если он будет. Сердце колотилось где-то в горле. Он встал с дивана, прошёл на кухню, налил стакан воды и выпил залпом. За окном шумел ветер и скрипели ветви деревьев. Телефон завибрировал. Минхо взял его и открыл сообщение. Вы невозможный человек, Ли Минхо-сси. Минхо прочитал это сообщение, чувствуя, как уголки губ ползут вверх против воли. Вы сказали «хуйня» в переписке с врачом, который лечил вашего сына. Это определённо новый уровень доверия между пациентом и доктором. Я польщён.

Вы не просто врач. Вы врач, который тратит смазку на других омег.

Я же говорил — может, я просто редко трахаюсь. Или наоборот, делаю это так часто, что мне не хватает смазки.

Вы повторяетесь.

Вы тоже. Мы оба повторяемся. Это называется паттерн. Я обучен замечать паттерны, я врач. Минхо фыркнул и откинулся на спинку дивана. В тёмной гостиной светился только экран телефона, и за окном шумел дождь, и где-то в детской тихо сопел Хёну, а он сидел тут — в тридцать два года, — и переписывался с альфой, с которым три дня назад занимался сексом. И это было странно. И легко. И совершенно неправильно.

Вы обучены замечать паттерны. А я обучен замечать, когда альфа пытается казаться остроумнее, чем он есть.

И как, успешно?

Сойдёт. Для альфы, который рисует динозавров и даёт им имена.

Вы опять про динозавров. У вас пунктик.

У меня есть сын, который любит динозавров. Это профессиональная деформация родителя.

Понимаю. У меня профессиональная деформация врача — я смотрю на людей и думаю, что у них может болеть. У вас, например, скорее всего, болит спина. Минхо приподнял бровь.

С чего вы взяли?

Вы носите ребёнка на руках. Хёну весит хорошо для трёх лет. В клинике Вы держали его на левом бедре, а это значит, что правая сторона спины у Вас перенапряжена. Плюс, Вы сидите в неудобной позе — я видел, как Вы сидели в кресле в коридоре. Если хотите, могу показать пару упражнений. Минхо уставился в экран. Этот альфа — который трахал его так, что он забыл собственное имя, — только что проанализировал его осанку и предложил лечебную физкультуру. Это было настолько нелепо, что Минхо рассмеялся вслух — коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в ладонь, чтобы не разбудить Хёну.

Вы предлагаете мне упражнения для спины. После всего.

А что? Я травматолог. Это моя работа. И потом, мы же договорились — никакого давления, только банальные вопросы. Вы спросили про погоду. Я спрашиваю про спину. Это банально?

Это ужасно банально.

И ужасно странно.

Странно — это когда травматолог не спрашивает про спину. Я профессионал. Минхо покачал головой. Переписка становилась всё более абсурдной, но он не мог заставить себя остановиться. Что-то в этом было — в том, как они ходили кругами, касаясь то безопасных тем, то скользя по границе откровенности.

Ладно. Допустим, у меня болит спина. Что бы Вы посоветовали, доктор Хан?

Для начала — перестать носить Хёну на левом бедре. Чередуйте стороны. Потом — тёплая ванна с солью. Не горячая, а тёплая. Двадцать минут. И stretching. Я могу скинуть ссылку на видео с упражнениями.

Stretching? Вы используете английские слова в корейском предложении?

Я жил в Австралии. Иногда забываю. Это нормально.

Там, где вы пытались обнять кенгуру.

Я не пытался его обнять. Я просто стоял слишком близко, и он решил, что я представляю угрозу. Кенгуру — агрессивные животные, между прочим. Они могут лягнуть так, что сломают рёбра.

Вы говорите как травматолог.

Я и есть травматолог. Я видел переломы после встречи с кенгуру. Это не шутки. Минхо фыркнул. Этот разговор скатывался в какой-то сюрреализм, но он чувствовал, как внутри отпускает напряжение — то самое, которое держало его в тисках последние три дня. Они говорили о ерунде. О кенгуру и растяжке. И это было именно то, что ему нужно — лёгкость, не обязывающая ни к чему.

Я учту. Насчёт кенгуру.

И насчёт спины.

Вот и хорошо. А теперь — спокойной ночи. Серьёзно. Уже поздно. Вы, наверное, устали.

Я не устал.

Врёте. Вы были на площадке, потом в кафе. Вы носили Хёну на руках половину дня. Вы устали, даже если не чувствуете. Поспите. Минхо посмотрел на экран. «Поспите». Не «спокойной ночи», не «сладких снов», а именно так — «поспите», будто Джисон ставил диагноз и выписывал рекомендацию. Это было заботливо. По-врачебному. Но всё равно заботливо.

Вы всегда такой настойчивый?

Только когда пациент не следует рекомендациям.

Я не ваш пациент.

Нет. Но Вы — отец моего пациента. Это почти то же самое. Минхо не нашёл, что ответить. Он просто смотрел на экран, чувствуя, как внутри разливается что-то тёплое, опасное — то самое, от чего он зарекался бежать. Но бежать не хотелось. Хотелось сидеть вот так, в темноте, и переписываться с этим альфой, который был то серьёзным врачом, то болтливым идиотом — и в обоих обличьях одинаково обезоруживал.

Спокойной ночи, Хан Джисон-сси. Спасибо за рекомендации по спине. Я, возможно, даже последую им.

Спокойной ночи, Ли Минхо-сси. Не «возможно». Точно последуйте. Я проверю.

Как?

Через три дня. На осмотре. Увижу, как Вы сидите, и сразу пойму, делали Вы stretching или нет. У меня профессиональный взгляд. Минхо усмехнулся и выключил экран. В гостиной стало темно. Он посидел ещё минуту, глядя в чёрный прямоугольник окна, за которым шумел дождь и ветер, а потом встал и пошёл в спальню. В ванной он почистил зубы, умылся и посмотрел на себя в зеркало. Тёмные круги под глазами — он действительно устал, и Джисон это заметил. Заметил, на каком бедре он носит Хёну. Заметил, как он сидит. И сказал об этом — не для того, чтобы продемонстрировать наблюдательность, а чтобы помочь. Просто помочь. Минхо выключил свет в ванной и лёг в кровать. Телефон лежал на тумбочке экраном вниз. Минхо перевернул его, открыл чат и написал:

Я сделаю растяжку. Не потому, что вы сказали. А потому что моя спина действительно болит.

Ответ пришёл через минуту. Вы довольно упрямый, Минхо. Я ведь могу Вас так называть?

Можете, Джисон.

Тогда могу ли я быть слишком наглым сейчас и попробовать пригласить Вас на чай? Минхо застыл, чувствуя, как стучит его сердце где-то в горле. И пока не передумал быстро напечатал:

Можете, Джисон.

Минхо отправил сообщение и замер, глядя на экран. Сердце колотилось где-то в горле, и он ненавидел это ощущение — потерю контроля над собственным телом, которое реагировало быстрее, чем разум успевал выстроить защиту. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Тогда я приглашаю Вас на чай. В эту субботу. Если Вы свободны. Если нет — я приглашу Вас в следующую субботу. И в следующую. Я терпеливый, я врач, я умею ждать. Минхо фыркнул. Этот альфа умудрялся быть настойчивым и осторожным одновременно — ни одного резкого движения, ни одного требования, только приглашение, завёрнутое в шутку.

Вы всегда приглашаете на чай пациентов? Или только тех, с кем переспали в клубе?

Только тех, с кем переспал в клубе, а потом обнаружил в своём кабинете. Это очень узкая категория. В ней всего один человек.

Я польщён. Эксклюзивный клуб.

С членской картой и бонусами. Бонусы включают наклейки для сына и непрошеные советы по осанке. Минхо улыбнулся, сам того не замечая. Откинулся на подушку, подтянул одеяло до подбородка и перевернулся на бок, устраиваясь удобнее. Экран телефона освещал его лицо в темноте спальни, и за окном шумел ветер, но он больше не чувствовал холода.

Какие ещё бонусы?

Чай. В субботу. В четыре. Есть одно место, там подают зелёный чай с жасмином и рисовые пирожные, которые тают во рту. Я хожу туда, когда мне нужно подумать о чём-то важном. Или когда мне нужно ни о чём не думать. В субботу я хочу ни о чём не думать. Просто сидеть и пить чай. С вами. Минхо перечитал сообщение дважды. Он приглашал его, потому что хотел видеть именно его.

Вы всегда так прямо говорите?

Нет. Обычно я хожу кругами и шучу про кенгуру. Но с Вами я решил попробовать другой подход. Прямой. Как Вы сказали — мы давно переступили уровень, когда можно смущаться. Минхо прикусил нижнюю губу. Джисон использовал его же слова против него, и это было настолько ловко, что он не мог не оценить.

Хорошо. Присылайте адрес.

Серьёзно?

Вы ждали отказа?

Я ждал, что вы пошлёте меня куда подальше. Или скажете, что это неловко. Или что Вы не ходите на свидания. Минхо замер. Свидание. Джисон только что назвал это свиданием. Он смотрел на это слово, и внутри него боролись два противоречивых желания: отступить — потому что свидания подразумевали что-то большее, чем он планировал, — и шагнуть вперёд, потому что отступать было уже поздно.

Я не хожу на свидания. Обычно.

Опять «обычно». Вы знаете, что это Ваше любимое слово?

Это слово оставляет мне пространство для манёвра. Я уже говорил.

Тогда я рад, что сегодня — не «обычно». Я пришлю адрес утром. А сейчас — спать. Серьёзно. У Вас тёмные круги под глазами, я заметил ещё в клинике. Это моё профессиональное заключение.

Вы ставите диагнозы по переписке?

Только когда пациент невыносимо упрям и не следует рекомендациям. Минхо усмехнулся и покачал головой. Этот альфа умудрялся флиртовать даже через заботу о его здоровье, и это было до абсурдного обаятельно.

Спокойной ночи, доктор Хан. Сделайте stretching сами. А то Вы тоже сидите в неудобной позе, я видел Вас за столом в кабинете. Шея будет болеть.

Вы заметили?

Я вообще-то очень наблюдательный.

Я запомню. Спокойной ночи, Ли Минхо-сси. Я рад. Очень рад. Что Вы сказали «да». До субботы.

Не Питер

online → offline

Минхо выключил экран. В спальне стало темно и тихо, только за окном шумел ветер и качались ветви деревьев. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как уголки губ всё ещё подрагивают в улыбке — той самой, от которой он отвык за последние годы. Он не знал, правильно ли поступает. Он закрыл глаза и заснул быстрее, чем засыпал все последние ночи.

˖Ი𐑼⋆

Минхо пришёл на пятнадцать минут раньше. Минхо ненавидел опаздывать, и эта встреча не была исключением. Чайная, которую выбрал Джисон, находилась в пятнадцати минутах от его дома — небольшое, тихое место на втором этаже старого торгового центра, куда не забредали случайные прохожие. Минхо знал эту чайную давно: деревянные столы, бумажные фонарики под потолком, вдоль стен — полки с керамическими чайниками и жестяными банками, в которых хранились чаи со вкусами, о существовании которых Минхо даже не подозревал. Хозяйка, немолодая омега по имени госпожа Ким, узнала его с порога и проводила к угловому столику у окна. Минхо сел лицом ко входу, заказал чайник зелёного чая и приготовился ждать. Встреча была назначена на четыре. Сейчас на телефоне высвечивалось 15:46. Джисон должен был приехать. Минхо не волновался — он вообще редко волновался перед встречами, — но внутри что-то слабо пульсировало, и это что-то было непривычным и раздражало. Он откинулся на спинку деревянного стула и оглядел зал. Кроме него, в чайной сидела только пара за дальним столиком — они тихо переговаривались, склонившись друг к другу, и на Минхо не обращали внимания. За окном моросил дождь — мелкий, мартовский, — и капли бились о стекло с размеренной монотонностью. Пахло чаем и сухими травами. Хорошее место. Тихое. Никто не помешает. Минхо поправил воротник свитера и бросил взгляд на часы. 15:53. Хёну он оставил с Феликсом. Тот приехал за час до того, как Минхо начал собираться, и торжественно объявил, что сегодня они с Хёну будут печь печенье с имбирём и строить крепость из одеял. Минхо попросил не кормить сына одним шоколадом и держать балконную дверь закрытой. Феликс кивнул, подхватил Хёну на руки и сказал: — Езжай. И не смей возвращаться раньше девяти. Если что-то пойдёт не так — позвони. Но я надеюсь, всё пойдёт как надо. Минхо тоже надеялся. Он не знал, что именно должно пойти как надо, но впервые за долгое время позволил себе не планировать исход. Просто встретиться. Просто поговорить. Просто посмотреть, что из этого выйдет. 15:58. Он налил себе первую чашку чая. Чай был горячим, терпким, с лёгкой цветочной горчинкой. Минхо пил медленно, маленькими глотками, и смотрел в окно. На улице прохожие раскрывали зонты, машины ползли по мокрому асфальту, и в воздухе висела та особенная сеульская сырость, которая пробирается под одежду и остаётся на коже. 16:00. Джисона не было. Минхо не придал этому значения. Обычное дело — пробки, мартовский дождь, затянувшаяся пересменка в клинике. Он помнил, что Джисон работает допоздна и, возможно, просто не успел вовремя выйти. Десять минут — не опоздание. Минхо сам всегда закладывал лишнее время на дорогу, но не ждал того же от других. Он допил первую чашку и налил вторую. 16:10. Дверь чайной не открывалась. Минхо проверил телефон — никаких сообщений. Чат с Джисоном молчал. Последним висело вчерашнее сообщение — подтверждение времени и адреса, короткое «договорились» в ответ на такое же короткое «буду ждать». Минхо отложил телефон экраном вниз и снова уставился в окно. Чай уже начал остывать. Он отпил ещё глоток, но вкуса почти не почувствовал. 16:23. Внутри начало скрестись беспокойство — не за себя, а за Джисона. Минхо перебрал в голове возможные сценарии. Авария на дороге. Задержка в клинике. Срочный пациент. Телефон разрядился. Забыл. Проспал. Последний вариант он отбросил сразу. Джисон не выглядел человеком, который просыпает встречи. Но остальные — почему нет? Всё могло случиться. Минхо знал, что работа врача непредсказуема, и готов был понять. Он подождал бы и час, и два, если бы знал причину. Но он не знал. И это неизвестность начинала скрестись где-то под диафрагмой. 16:37. Он заказал второй чайник. Госпожа Ким принесла его и бросила на Минхо короткий взгляд — не любопытный, но внимательный. Минхо сделал вид, что не заметил. Чай был уже не тот. Терпкость раздражала, цветочная горчинка казалась лишней. Минхо заставил себя выпить ещё полчашки и отодвинул её в сторону. 16:45. Он открыл чат с Джисоном. Набрал: «Вы в порядке?» — и стёр. Набрал: «Я на месте, жду» — и снова стёр. Потому что не хотел выглядеть так, будто он ждёт. Не хотел выглядеть так, будто ему не всё равно. Хотя это было правдой. Ему было не всё равно. Он заблокировал телефон и сунул его в карман брюк. 17:00. Час. Прошёл ровно час. Минхо сидел за тем же столиком, перед ним стоял почти нетронутый чайник, и за окном всё так же моросил дождь. Пара за дальним столиком ушла, и теперь в чайной, кроме Минхо, никого не было. Госпожа Ким что-то переставляла на полках, не оборачиваясь. Было тихо — так тихо, что Минхо слышал, как стучат капли о карниз за окном. Он попытался дозвониться. Гудки. Длинные, ровные гудки — раз, второй, третий. Потом включился автоответчик. Минхо сбросил и положил телефон на стол. Внутри медленно, как поднимающееся тесто, росло раздражение. Он не хотел злиться. Он понимал — теоретически понимал, — что у Джисона могла быть причина. Но где сообщение? Где короткое «опаздываю»? Где хоть что-то? Он откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди. Лицо оставалось спокойным, но пальцы, прижатые к локтям, были напряжены до белых костяшек. Он не разрешал себе думать о том, что его просто продинамили. Не разрешал себе думать о том, что этот альфа — который писал ему про погоду, про кенгуру, про растяжку, про «вы невозможный человек, Ли Минхо-сси» — мог просто не приехать. Потому что если это было так, то Минхо ошибся. А он не любил ошибаться в людях. 17:20. Госпожа Ким подошла к столику и мягко спросила, не нужно ли чего-нибудь ещё. Минхо помотал головой. Она задержалась на секунду, будто хотела что-то добавить, но передумала и отошла. Минхо был благодарен ей за эту невысказанную деликатность. Он снова взял телефон. Набрал ещё одно сообщение — на этот раз в почту, на случай, если телефон Джисона не работает, а email он проверяет с компьютера: «Доктор Хан, я на месте. С вами всё в порядке?» Отправил. Ответа не было. 17:30. Минхо поймал себя на том, что смотрит на дверь не отрываясь. Каждый раз, когда на лестнице за стеной раздавались шаги, его плечи напрягались, а ладонь, лежавшая на столе, сжималась в кулак. Но дверь не открывалась. Шаги проходили мимо — в другие заведения, в офисы, в туалет, куда угодно, — и каждый раз Минхо чувствовал, как раздражение внутри него поднимается на градус. Он не хотел быть тем, кто ждёт. Он не был тем, кто ждёт. Всю свою взрослую жизнь он был тем, кто уходит первым, кто отрезает концы, кто не позволяет никому заставлять его чувствовать себя брошенным. Это было его правило, его броня, его способ выживания. А теперь он сидел в чёртовой чайной и ждал альфу, которого видел два раза в жизни, и не мог заставить себя встать и уйти. 17:45. Злость стала горячей. Она уже не скреблась — она жгла изнутри, как глоток неразбавленного соджу. Минхо чувствовал её в груди, в висках, в пальцах, которыми он сжимал край стола. Он прокручивал в голове их переписку — каждое сообщение, каждую дурацкую шутку, каждое «вы невозможный человек» и «спокойной ночи». Это всё было ложью? Игрой? Он не знал. Но если да — если Джисон просто забавлялся, просто заполнял пустоту после дежурств, просто флиртовал от скуки, — то Минхо был полным идиотом. А он ненавидел быть идиотом. 18:00. Два часа. Минхо поднялся из-за стола. Он положил на стол несколько купюр — больше, чем стоил чай, — и направился к выходу. Движения были резкими, отрывистыми, но лицо оставалось спокойным. Госпожа Ким проводила его взглядом и ничего не сказала. На лестнице он накинул пальто, не попадая в рукав с первого раза. Выругался сквозь зубы. Матерился он редко и только в моменты, когда злость перехлёстывала через край, но сейчас это было именно то, что нужно. Короткое, злое «блять» эхом отскочило от бетонных стен лестничной клетки и растаяло в шуме дождя за дверью. Он вышел на улицу. Дождь ударил в лицо холодными каплями, и Минхо на мгновение замер, подставляя разгорячённую кожу под ледяную морось. Это помогло — немного отрезвило, смыло пелену ярости, оставив только усталость и разочарование. Он засунул руки в карманы пальто и быстрым шагом пошёл к парковке. В машине пахло всё той же ванилью от мороженого, которое они ели с Хёну два дня назад, и ещё чем-то — детским шампунем, наверное, — и это вернуло его в реальность. У него был сын. У него была жизнь, которая шла своим чередом, и какой-то альфа, который не пришёл на встречу, не должен был эту жизнь нарушить. Но он нарушил. Минхо чувствовал это по тому, как дрожали руки, когда он вставлял ключ в зажигание. По тому, как сжималось горло, хотя плакать он не собирался — он вообще не плакал уже много лет. По тому, как внутри, под слоем злости, пульсировало что-то ещё — тупое, ноющее, похожее на обиду. Он ударил ладонями по рулю. Один раз. Короткий, хлёсткий звук отозвался в тишине салона. Потом выдохнул, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Телефон в кармане молчал. Никаких пропущенных. Никаких сообщений. Ничего. Минхо завёл двигатель, выехал с парковки и направился домой. Дождь усилился, и дворники скрипели по стеклу, размазывая капли в полупрозрачную плёнку. Он ехал медленно, не включая музыку, и думал о том, что скажет Феликсу. Он не пришёл. Всё. Больше нечего говорить. В квартире пахло имбирным печеньем и детским шампунем. Из гостиной доносился смех — Феликс и Хёну, судя по звукам, строили ту самую крепость из одеял и теперь с восторгом её обрушивали. Минхо скинул ботинки, повесил мокрое пальто на крючок и прошёл в гостиную. Хёну, сидевший на полу в окружении подушек, поднял голову и просиял: — Аппа! Мы испекли печенье! Оно в форме динозавров! И ещё у нас упала крепость! — Я вижу, зайка, — Минхо присел на корточки и прижал сына к груди. От Хёну пахло мукой, шоколадом и теплом, и это было именно то, что нужно. Феликс выглянул из-под одеяла, которое всё ещё держал надо головой как тент. Его улыбка медленно сползла, когда он увидел лицо Минхо. — Что случилось? — спросил он одними губами, без звука. Минхо помотал головой: не сейчас. — Аппа, ты грустный? — Хёну отстранился и заглянул ему в лицо. — Ты пахнешь дождём и ты не-весёлый. — Я не грустный, зайка. Просто устал. Пойдём, ты покажешь мне печенье? Хёну, отвлёкшись на новую задачу, тут же заковылял на кухню, забыв о больной ноге. Минхо поднялся и встретился взглядом с Феликсом. Тот уже стоял, отбросив одеяло в сторону, и его руки скрестились на груди. — Он не пришёл, — сказал Минхо сухо. — Я ждал два часа. Он не пришёл и ни о чём не написал. Феликс приоткрыл рот и снова закрыл. Потом шагнул к Минхо и положил ладонь ему на плечо. — Хён… — Не надо, — Минхо стряхнул его руку, но без резкости. — Я в порядке. Просто дай мне чашку чая, и забудем об этом. Феликс не стал спорить. Он достал из шкафа кружку, налил горячей воды из чайника и бросил туда пакетик с жасминовым чаем — любимым Минхо. Протянул кружку, и Минхо взял её обеими ладонями, чувствуя, как тепло разливается по пальцам. — Я не пойду на повторный осмотр, — сказал он через минуту. — Попрошу другое направление. Другого врача. Другую клинику. — Хён, — снова начал Феликс, но осёкся, увидев выражение лица Минхо. — Я не хочу его видеть, — отрезал Минхо. — Нет ничего сложного в том, чтобы сказать, что он передумал или у него изменились планы. Он развернулся и пошёл в гостиную, где Хёну уже расставлял на столе печенье в форме динозавров — тираннозавров, трицератопсов и что-то, что, вероятно, должно было быть брахиозавром, но больше напоминало длинную картофелину с четырьмя лапами. — Смотри, аппа! — Хёну поднял над головой тираннозавра с отломанным хвостом. — Этот упал, но я его починю! Он всё равно вкусный! Минхо сел за стол, взял печенье и откусил кусочек. Печенье было сладким, рассыпчатым, с ярким имбирным вкусом, и он сжевал его целиком, прежде чем понял, что не чувствует вкуса. Поздно вечером, когда Хёну уже спал, а Феликс уехал домой, Минхо сидел на балконе. Дождь прекратился, и в разрывах туч проглядывали звёзды — редкие, бледные, мартовские. Воздух был сырым и холодным, и Минхо, в одной футболке, замерзал, но не уходил в квартиру. Он курил и смотрел в небо, и думал о том, что последние несколько дней были ошибкой. Приятной, опьяняющей, но ошибкой. Он позволил себе поверить, что этот альфа — другой. Что он не такой, как бывший муж. Не такой, как тот, кто был до мужа. Что с ним можно просто говорить — о ерунде, о динозаврах, о погоде, — и не ждать удара в спину. Но удар всё равно пришёл. Минхо затушил сигарету, вернулся в квартиру и закрыл балконную дверь. В спальне он разделся и лёг в кровать, уставившись в потолок, а на тумбочке лежал телефон — экран был чёрным, без уведомлений. Он взял его, открыл чат с Джисоном.

Не Питер

offline

Вы не пришли и Вы не отправили мне сообщение. Мне блядски жаль, если с

Вами что-то случилось, но я не буду ждать объяснений. Осмотр Хёну я пройду у другого врача. Те омеги, на которых Вы тратили смазку, наверное, тоже были в Вас разочарованы. Теперь я один из них. Надеюсь, что у Вас есть совесть не пытаться со мной связаться после этого. Смею предположить, что Вы испугались ответственности и того, что у меня есть сын, но знаете что? Я рад. Рад, что узнал это сейчас, а не тогда, когда мой сын успел бы к Вам привязаться. Я не позволю ни одному альфе быть рядом с моим ребёнком, если этот альфа не может взять ответственность за своё слово и свои поступки. Надеюсь, в следующий раз когда Вы полезете обниматься с кенгуру Вам всё таки сломают рёбра, доктор Хан Джисон.

Нажал «отправить». Положил телефон на тумбочку экраном вниз. Это было грубо. Но Минхо плевать.