One chance

Утро дня осмотра началось с того, что Хёну отказался надевать носки. Не любые носки — а конкретно те, которые Минхо достал из ящика: серые, с маленькими трицератопсами по бокам. Хёну сидел на краю своей кроватки, забинтованная лодыжка свешивалась вниз, и мотал головой с выражением непреклонной решимости. — Они колючие. — Они хлопковые, — Минхо стоял перед ним с носками в одной руке и кружкой остывающего чая в другой. — Ты надевал их три дня назад, и они не были колючими. — Тогда были не колючие. Сегодня — колючие, — Хёну скрестил руки на груди точь-в-точь как Минхо, когда тот сердился. — Суни тоже говорит, что колючие. Суни, валявшийся на подушке вниз головой и в дискуссии не участвовал. Минхо сделал глубокий вдох. Он плохо спал третью ночь подряд — с того самого субботнего вечера, когда вернулся из чайной, просидев там два часа в ожидании человека, который так и не пришёл. Мысли о Джисоне не отпускали, но это были не тревожные мысли — это была холодная, методичная злость, которую Минхо культивировал в себе с той же тщательностью, с какой когда-то культивировал свою неуязвимость. Он прокручивал в голове их переписку — каждое сообщение, каждую дурацкую шутку, каждое «вы невозможный человек» и «спокойной ночи» — и с каждым прокручиванием злость становилась только крепче. Этот альфа флиртовал с ним, пригласил на чай, заставил поверить, что между ними что-то есть, что-то возможно будет, — а потом просто не пришёл. Ни сообщения, ни звонка, ни единого слова. Минхо чувствовал себя идиотом. А он ненавидел чувствовать себя идиотом. Сегодня утром он собирался отвезти Хёну в клинику, к новому врачу, и забыть о существовании Хан Джисона навсегда. Ему не нужны были объяснения. Ему не нужны были извинения. Ему нужно было просто вычеркнуть этого человека из своей жизни с той же точностью, с какой он вычеркнул всех альф до него. — Хорошо, — сказал он, откладывая носки. — Какие ты хочешь? — С динозаврами. Зелёные. Зелёные носки с динозаврами лежали в стирке. Минхо потратил пять минут на переговоры, которые закончились компромиссом: Хёну согласился на синие носки со звёздами при условии, что Суни поедет с ними и будет сидеть не в рюкзаке, а на руках. Минхо согласился. Спорить с трёхлеткой в семь утра было себе дороже. К тому моменту, как они вышли из дома, Минхо уже опаздывал на десять минут. Это выбивало его из колеи сильнее, чем он готов был признать: Ли Минхо не опаздывал никогда, а за последнюю неделю пунктуальность изменила ему дважды — сначала в чайной, где он прождал два часа, а теперь вот здесь, из-за носков с трицератопсами. Он чувствовал, как внутри закипает раздражение — на пробки, на мартовский дождь, на дурацкие носки и на самого себя. В машине Хёну прижимал Суни к груди и смотрел в окно на проплывающие витрины. — Аппа, мы едем к Джисони, да? Минхо стиснул руль. Он ждал этого вопроса и боялся его одновременно. — Нет, зайка. Сегодня нас посмотрит другой доктор. В зеркале заднего вида он увидел, как изменилось лицо Хёну. Сначала — непонимание. Потом — тревога. А потом — то самое выражение, которое Минхо научился распознавать задолго до того, как оно переходило в следующую стадию. — Почему? — голос Хёну дрогнул. — Я хочу к Джисони. Он хороший. Он нарисовал мне динозавра. Ты обещал, что мы поедем к Джисони! — Я не обещал, — ответил Минхо ровно, хотя внутри у него уже всё сжималось в предчувствии бури. — Я сказал, что мы поедем в клинику. Сегодня другой доктор. Его зовут доктор Ким Сынмин. Он тоже очень хороший. — Нет! — Хёну ударил ладошкой по своему детскому креслу. Звук получился глухим, но решительным. — Ты говорил, что мы поедем к Джисони! Ты говорил! Ты соврал! — Я не врал, — Минхо старался, чтобы голос оставался спокойным, но пальцы на руле сжались до побелевших костяшек. — Джисони сегодня занят. У него другие пациенты. Мы пойдём к доктору Киму. Он ждёт нас. — Я не хочу к доктору Киму! — Хёну закричал, и его голос сорвался в плач. — Я хочу к Джисони! Он мой доктор! Он нарисовал мне динозавра! Он сказал, что я смелый! А ты не даёшь мне к нему пойти! Ты плохой! Ты соврал! Ты плохой! Ты плохой аппа! Слова ударили Минхо в грудь. Он знал, что Хёну не имел в виду ничего плохого — дети в три года не умеют соизмерять слова с их весом, они просто выплёскивают эмоции, как воду из переполненной чашки, — но от этого было не легче. Он смотрел в зеркало заднего вида на раскрасневшееся, залитое слезами лицо сына и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное, удушливое. Злость на Джисона, который заставил его сына привязаться к себе, а потом исчез. Злость на себя — за то, что позволил этому случиться. Злость на весь мир, который, кажется, только и делал, что подсовывал ему альф, неспособных держать слово. — Ли Хёну, — сказал он, и его голос стал тем самым, «строгим», который Хёну хорошо знал. — Ты не будешь кричать на аппу. И обзываться не будешь. Я понимаю, что ты расстроен. Но мы едем к доктору Киму. Это решено. Хёну разразился громким, захлёбывающимся плачем. Он молотил ногами по детскому креслу, размахивал Суни, и его крик — пронзительный, отчаянный — заполнил весь салон. — Не хочу! Не хочу! Не хочу! Я хочу к Джисони! Ты меня не слушаешь! Ты никогда меня не слушаешь! Ты плохой! Плохой! Плохой! Плохой! Минхо стиснул зубы и свернул на обочину. Остановил машину, включил аварийку и повернулся к сыну. Хёну сидел в кресле красный, заплаканный, с мокрыми щеками и дрожащей нижней губой. Суни был прижат к груди так сильно, что его плюшевое тело сплющилось. Из глаз Хёну катились слёзы — крупные, частые, — и он смотрел на Минхо с выражением человека, которого предали. — Зайка, — Минхо заставил себя говорить мягче, хотя внутри всё кипело. — Посмотри на меня. Посмотри на аппу. Хёну помотал головой, уткнулся лицом в Суни и продолжал плакать. — Я знаю, что ты любишь Джисони. Я знаю, что он тебе понравился. Но сегодня он не может нас принять. Так бывает. Доктора иногда заняты. Это не значит, что он плохой. И это не значит, что аппа тебя не слушает. Я тебя слышу. Я понимаю, что ты расстроен. Но кричать и обзываться нельзя. Мы говорили об этом, помнишь? Хёну продолжал всхлипывать, уткнувшись в плюшевого кота. Его плечи вздрагивали, и из груди вырывались те самые судорожные, прерывистые вздохи, которые бывают у детей после долгого плача. Он ничего не ответил, но его пальцы, вцепившиеся в Суни, чуть ослабили хватку. Минхо протянул руку назад и погладил сына по колену. — Мы приедем в клинику, познакомимся с доктором Кимом, он посмотрит твою ножку, и всё будет хорошо. А потом мы поедем домой и испечём печенье. Хочешь? Хёну поднял голову. Его глаза были красными, нос распух, а по щекам всё ещё текли слёзы, но крик прекратился. — Печенье с динозаврами? — прошептал он. — С динозаврами. — И с шоколадом? — И с шоколадом. Хёну шмыгнул носом и кивнул. Это не было победой — скорее временным перемирием, — но Минхо принял его. Он вытер слёзы с щёк сына ладонью, поправил съехавшую шапку и снова завёл двигатель. В клинике, как и в прошлый раз, пахло антисептиком и цветочным диффузором. Минхо поднялся на второй этаж, держа Хёну за руку — мальчик шёл сам, лишь слегка прихрамывая, и Минхо не торопил его. После истерики в машине Хёну притих, но его лицо всё ещё было припухшим от слёз, а в глазах затаилась обида. Он не сказал ни слова, пока они шли по коридору, и только сильнее сжимал Суни. Кабинет доктора Кима находился в том же крыле, что и кабинет Джисона, — на три двери дальше. Проходя мимо знакомой таблички «Травматолог — Хан Джисон», Минхо заставил себя не смотреть на неё. Он смотрел прямо перед собой, сжимая ладонь Хёну чуть крепче, чем нужно, и Хёну это заметил. — Аппа, ты сильно сжимаешь руку. — Извини, зайка. Он ослабил хватку и постучал в дверь. — Войдите, — раздалось изнутри. Ким Сынмин оказался молодым мужчиной в очках, с аккуратно уложенными тёмными волосами и внимательным, цепким взглядом. Бейдж на кармане его белого халата подтверждал: «Ким Сынмин, травматолог-ортопед». На шее, чуть ниже уха, белел пластырь-блокатор — такой же, какой Минхо видел на Джисоне в прошлый раз. От Сынмина не пахло ничем, кроме больничного антисептика. — Ли Хёну? — Сынмин поднялся из-за стола и приветливо улыбнулся мальчику. — Проходите. Мне передали твою карточку от коллеги. Ты тот самый пациент, который не шевелился на рентгене. — Я играл в игру «замри», — с достоинством ответил Хёну, усаживаясь на кушетку. Голос у него был ещё хрипловатый после недавних слёз, но он старался держаться как ни в чём не бывало. — И выиграл. — Ох, это многое объясняет, — Сынмин кивнул с серьёзным видом. — Мой коллега сказал, что ты установил рекорд. Обычно дети проигрывают на третьей секунде. Хёну просиял и тут же начал рассказывать про динозавров, про магнитик, который теперь живёт на холодильнике, и про то, что его аппа тоже получил наклейку за смелость. Сынмин слушал внимательно, не перебивая, пока осматривал лодыжку — осторожно, профессионально, комментируя каждое своё действие. Отёк почти полностью спал, синяков не было, подвижность сустава восстановилась. — Отлично, — заключил он, выпрямляясь. — Бинт больше не нужен. Но ближайшую неделю — никаких горок, никаких прыжков и никаких кенгуру. Договорились? — Почему кенгуру? — удивился Хёну. — Потому что они прыгают, — пояснил Сынмин и бросил короткий взгляд на Минхо. Минхо не отреагировал. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и ждал, когда осмотр закончится. Упоминание кенгуру неприятно кольнуло — оно напомнило о дурацкой шутке Джисона, о той ночи в клубе, о переписке, которая теперь казалась ему жестоким розыгрышем, — но Минхо подавил раздражение и сохранил невозмутимое выражение лица. Он хорошо умел это делать. — Ну вот и всё, — Сынмин снял перчатки и повернулся к столу, чтобы сделать запись в карте. — Ты свободен, Хёну. Бегать пока нельзя, но ходить — сколько угодно. Хёну, который до этого сидел тихо, вдруг завозился и полез в свой маленький рюкзачок. Он достал оттуда свёрнутый в трубочку лист бумаги — тот самый рисунок с фиолетовым птеродактилем, которого он раскрашивал в кафе. — Доктор Ким, — сказал он, протягивая рисунок, — передайте это Джисони, пожалуйста. Это птеродактиль. Он фиолетовый. Я для него рисовал. Он ждёт этот рисунок. Сынмин взял рисунок и развернул его. На его лице появилась тёплая, удивлённая улыбка — такая, какой Минхо у него ещё не видел. Он явно не ожидал, что трёхлетний пациент, которого он видит впервые, принесёт рисунок для его коллеги. — Птеродактиль, — повторил Сынмин, разглядывая фиолетового динозавра с жёлтыми полосками и старательной надписью «ДЖИСОНИ» в углу. — Очень красивый. И буквы ты сам писал? — Сам, — гордо ответил Хёну. — Я только учусь и выходит не очень красиво, но аппа сказал, что ничего страшного. — Ничего страшного, — подтвердил Сынмин. — Это лучший птеродактиль, которого я видел. Джисону очень понравится. Ему сейчас такое внимание... очень важно. Минхо, уже взявший Хёну за руку и направившийся к двери, остановился. Что-то в интонации Сынмина — в этой короткой заминке перед словом «важно», в том, как он осёкся, — заставило его обернуться. — В каком смысле «важно»? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не хотел, чтобы его интерес к Джисону был заметен. Ему не должно было быть дела до того, что там у Джисона происходит. Но интонация Сынмина задела что-то, о существовании чего Минхо предпочёл бы не знать. Сынмин поднял голову от рисунка и посмотрел на Минхо. Потом перевёл взгляд на Хёну, который уже тянул Минхо к двери, и, кажется, принял решение не углубляться в подробности при ребёнке. — Доктор Хан сейчас не в клинике, — сказал он осторожно. — Поэтому я и принимаю его пациентов. К сожалению, он временно не может работать. — Почему? — спросил Минхо, и его голос прозвучал резче, чем он хотел. — Что-то случилось? Сынмин помедлил. Было видно, что он не уверен, имеет ли право рассказывать. Но Минхо смотрел на него в упор, и Сынмин, видимо, решил, что отец пациента, которому Джисон дарил наклейки и магнитики, имеет право знать. — Он попал в аварию, — сказал Сынмин тихо. — В субботу вечером. Его привезли в больницу, та, которая неподалёку от торгового центра в десяти минутах езды. Перелом руки, ушиб грудной клетки. Он до сих пор там. В кабинете повисла тишина. Минхо почувствовал, как кровь отливает от лица. Суббота. Вечер. Четыре часа. Чайная на втором этаже старого торгового центра. Джисон ехал к нему? Блять. Да, он ехал к нему. Это не может быть совпадением. — Авария? — переспросил он, и собственный голос показался ему чужим — глухим, деревянным. — Грузовик на перекрёстке, — Сынмин говорил осторожно, понимая, что сообщает новость, которую Минхо явно не знал. — Мокрая дорога, грузовик проехал на красный. Доктор Хан не успел затормозить. Его телефон разбился при ударе, он ни с кем не мог связаться, телефон вдребезги разбился, повезло, что он вспомнил мой номер и медсестра позвонила мне и я узнал, где он и что с ним. Но сейчас его состояние стабильное. Он идёт на поправку. Минхо стоял неподвижно, чувствуя, как внутри рушится всё, что он старательно выстраивал последние двое суток. Карточный домик из злости и обиды, который он возводил с методичностью архитектора, разлетелся в пыль от одного слова: «авария». Джисон не испугался ответственности. Джисон не сбежал. Джисон не оказался мудаком, который флиртовал от скуки и продинамил его в последний момент. Джисон попал под грёбаный грузовик по дороге к нему. И всё это время, пока Минхо сидел в чайной и закипал гневом, пока он говорил сыну, что «доктор занят», пока он вычёркивал Джисона из своей жизни с холодной, беспощадной решимостью, — Джисон лежал на в больнице. А потом Минхо отправил ему сообщение. То самое, где желал сломанных рёбер. — Аппа, — Хёну дёрнул его за руку, и голос у него был тонкий, испуганный, — что такое «авария»? Доктор Ким, что такое «авария»? Минхо не ответил. Он смотрел на Сынмина, но не видел его — перед глазами стояла картинка: мокрый асфальт, скрежет металла, разбитый телефон. Джисон ехал к нему на чай. На чай с жасмином в чайной госпожи Ким. И не доехал. — В какой он палате? — спросил Минхо хрипло. — Третий этаж, палата 325, — ответил Сынмин и, поколебавшись, добавил: — Он будет рад посетителям. Он лежит один, и к нему пока мало кто приходил — он не успел никого предупредить. Минхо кивнул и, не сказав больше ни слова, вышел из кабинета. Хёну он держал за руку, и мальчик почти бежал за ним, прихрамывая. В коридоре Хёну вдруг остановился. — Аппа, — сказал он, и его голос снова дрогнул, — подожди. — Что такое? — Я хочу забрать рисунок. — Ты же сам отдал его доктору Киму, — Минхо остановился и посмотрел на сына. — Я передумал! — в глазах Хёну снова начали закипать слёзы. — Я не хочу передавать через доктора Кима! Я хочу сам! Сам отдам Джисони! Ему нельзя лежать там без рисунка! Ему грустно и больно, а рисунка нет! Так нельзя! Он вырвал свою руку из ладони Минхо и бросился обратно к кабинету. Минхо не успел его остановить — Хёну уже распахнул дверь и подбежал к столу Сынмина. Его маленькие пальцы вцепились в край рисунка, который всё ещё лежал на столе. — Я забираю! — выпалил он, глядя на ошарашенного Сынмина. — Извините! Я сам отдам! Можно? Сынмин перевёл взгляд с Хёну на Минхо, который появился в дверях, и кивнул. — Конечно, можно, — сказал он мягко. — Это даже лучше. Доктору Хану будет приятно получить рисунок лично. Хёну прижал рисунок к груди и уже собирался бежать обратно, когда Сынмин вдруг сказал: — Подожди, Хёну. Ты очень смелый и очень добрый мальчик. За то, что ты так заботишься о моём коллеге, я хочу дать тебе кое-что. Он открыл ящик стола — не тот, где лежали наклейки, а другой, — и достал оттуда маленькую карамельку в блестящем фантике. — Вот. Это тебе. За смелость. Хёну посмотрел на конфету, потом на Минхо, потом снова на конфету. Минхо едва заметно качнул головой, но Хёну уже взял карамельку. — Спасибо, — сказал он вежливо и вышел из кабинета. В коридоре, как только дверь за ними закрылась, Минхо остановился и присел на корточки перед сыном. — Хёну, отдай мне конфету. — Почему? — Хёну сжал карамельку в кулачке. — Потому что мы не берём конфеты у незнакомых людей. Ты знаешь это правило. Доктор Ким хороший, но ты видел его первый раз в жизни. Хёну посмотрел на свой сжатый кулачок, потом на Минхо. Его нижняя губа задрожала, но он не заплакал — просто разжал пальцы и протянул конфету Минхо. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я не собирался её есть. Минхо взял карамельку и удивлённо посмотрел на сына. — А зачем тогда взял? — Чтобы доктор Ким не обиделся, — Хёну говорил совершенно серьёзно, глядя Минхо в глаза. — Он же хотел сделать мне приятно. Если бы я не взял, он бы расстроился. А я взял, но есть не собирался. Я её даже в рюкзак не убрал, держал в руке всё время. Потому что если бы я собирался её съесть, я бы убрал в рюкзак. А так я просто держал. Минхо смотрел на сына и чувствовал, как к горлу подступает ком. Его трёхлетний ребёнок только что объяснил ему правила дипломатии лучше, чем любой взрослый. Он принял подарок, чтобы не обидеть дарителя, но даже не подумал его съесть, потому что помнил правило: не брать ничего у незнакомцев. Он держал конфету в руке как жест вежливости, а не как угощение. — Ты очень умный, — сказал Минхо тихо. — Очень-очень умный. Я горжусь тобой. Он выбросил конфету в ближайшую урну и подхватил Хёну на руки. — А теперь поехали к Джисони. — Прямо сейчас? — глаза Хёну загорелись. — Прямо сейчас. В машине Хёну прижимал к груди Суни и рисунок и смотрел в окно. Его лицо всё ещё хранило следы недавних слёз, но теперь на нём читалась только решимость. Он больше не плакал. Он вёз подарок. — Аппа, нам надо заехать в магазин, — сказал он вдруг. — За чем? — Минхо выруливал с парковки, одновременно прокладывая маршрут до больницы. — За наклейками. Для Джисони. Когда мне было больно, он дал мне наклейку и магнитик. И мне стало лучше. Ему тоже станет лучше, если у него будут наклейки. Много наклеек. Минхо усмехнулся про себя. Логика Хёну была безупречна. — Хорошо. Заедем. Купим наклейки. И ещё что-нибудь. — И фрукты, — добавил Хёну. — Болеющим всегда приносят фрукты. Ёнён приносил нам фрукты, когда я болел. Джисони тоже надо фрукты. — И фрукты, — согласился Минхо. — И альбом! — Хёну внезапно оживился, будто его осенила гениальная идея. — И фломастеры! Джисони скучно лежать в больнице, ему надо рисовать. Он же рисовал мне динозавра. А теперь я ему дам альбом, и он нарисует ещё больше динозавров. Много-много! И я тоже буду рисовать. Мы будем рисовать вместе. Прямо на его гипсе! Можно рисовать на гипсе, аппа? Минхо представил себе Джисона, лежащего в больничной палате с загипсованной рукой, которую трёхлетний ребёнок разрисовывает акриловыми фломастерами, и неожиданно для себя усмехнулся. — Можно. Гипс — это как бумага, только твёрдая. — Тогда я нарисую ему на гипсе тираннозавра! — заявил Хёну и тут же начал планировать. — Тираннозавр будет оранжевый. С зелёными полосками. И с большими зубами. И он будет рычать на грузовик, который стукнул Джисони. Чтобы грузовик испугался и больше никогда никого не стукал. — Это хороший план, — сказал Минхо. — И ещё раскраску, — добавил Хёну. — С динозаврами. Если Джисони устанет рисовать сам, он сможет раскрашивать. Это легче. Когда я устаю рисовать, я раскрашиваю. Минхо кивнул и перестроился в ряд, ведущий к торговому центру. В магазине Хёну, всё ещё прихрамывая, но уже совершенно сосредоточенно, выбрал три упаковки наклеек с динозаврами: тираннозавры, трицератопсы и птеродактили. Потом они прошли в отдел канцелярии, где Хёну потратил не меньше пяти минут на выбор альбома. Он перебрал несколько вариантов — с котятами, с машинками, с космосом — и в конце концов остановился на толстом альбоме с чистыми белыми листами и твёрдой обложкой, на которой был нарисован тропический лес. — Здесь будут жить динозавры, — объяснил он. — Лес — это хорошо. В лесу динозаврам есть где прятаться. Фломастеры он выбрал самые большие — набор акриловых, тридцать шесть цветов в пластиковом футляре. Минхо взял футляр в руки, проверил, все ли на месте. Фломастеры были новыми, с нетронутыми наконечниками. — Акриловые — это хорошо, — сказал Хёну. — Они яркие. И не стираются. Если нарисовать на гипсе акриловыми фломастерами, рисунок будет держаться долго. Джисони будет смотреть на него и выздоравливать. В отделе детских книг они нашли раскраску с динозаврами — толстую, страниц на пятьдесят, с контурами для раскрашивания и цветными образцами на обороте. Хёну пролистал её, одобрительно кивая каждой странице, и положил в корзину. К фруктам — винограду и мандаринам — Минхо добавил коробку жасминового чая. Он взял её с полки, повертел в руках и на секунду замер. Чай с жасмином. Джисон говорил, что в той чайной подают именно такой. Минхо купил его, не думая, — рука сама потянулась к знакомой упаковке. Больница встретила их гулом голосов, запахом лекарств и ярким светом люминесцентных ламп. Минхо держал Хёну за руку, в другой руке нёс пакет с фруктами, чаем, наклейками, альбомом, фломастерами и раскраской. Рисунок с птеродактилем Хёну нёс сам — он наотрез отказался убирать его в рюкзак. На ресепшене Минхо узнал, что палата 325 находится на третьем этаже, в хирургическом отделении. Посетителям можно, но недолго — пациенту нужен покой. Минхо кивнул и повёл Хёну к лифту. В лифте было тесно. Медсестра с планшетом, пожилой мужчина с букетом цветов, молодой парень в больничной пижаме на костылях. Хёну прижимался к ноге Минхо и молчал — его решимость немного угасла при виде больничных коридоров, и теперь он выглядел испуганным, но всё ещё держался. Минхо гладил его по голове, чувствуя, как маленькая ладошка сжимает его пальцы. — Мы скоро придём, зайка, — сказал он. — Джисони ждёт тебя. — Он правда ждёт? — прошептал Хёну. — Правда. Дверь палаты 325 была приоткрыта. Минхо заглянул внутрь, и его сердце пропустило удар. Джисон лежал на кровати у окна. Бледный, с синяком на левой скуле и ссадиной на виске — там, где Минхо когда-то касался пальцем крохотного шрама от падения с велосипеда. Левая рука загипсована от запястья до локтя. Грудная клетка под больничной рубашкой перевязана эластичным бинтом. Правая нога, которую Минхо не видел под одеялом, судя по тому, как неестественно она лежала, тоже пострадала. Рядом с кроватью стояла капельница. На тумбочке лежал телефон с разбитым вдребезги экраном — чёрная паутина трещин расходилась от центра, и Минхо не мог отвести от него взгляд. Вот почему Джисон не написал. Вот почему не ответил на его сообщение. Не потому, что не хотел, а потому, что попал в аварию, потому, что этот телефон больше никогда не включится. Джисон не спал. Он смотрел в окно — на серое мартовское небо, на голые ветви деревьев, на капли дождя, стекающие по стеклу. В его лице не было ни жалости к себе, ни уныния — только усталость и какое-то отстранённое спокойствие, какое бывает у людей, которые уже приняли свою ситуацию и просто ждут, когда она изменится. Минхо постучал костяшками пальцев по дверному косяку. Джисон повернул голову. Их взгляды встретились, и на лице Джисона отразилась целая гамма эмоций — удивление, недоверие, проблеск надежды. Он не ждал их. Он понятия не имел, что Минхо был в чайной в субботу. Не знал, что Минхо сменил врача. Он просто увидел в дверях своей палаты отца и сына, которые приходили к нему на приём несколько дней назад, и которые теперь стояли здесь — в больнице, в хирургическом отделении. — Минхо, — произнёс он хрипло, и в его голосе было столько неподдельного изумления, что Минхо почувствовал, как что-то сжимается в груди. — Ты... Вы пришли. И Хёну. Вы... как Вы узнали? Он попытался сесть, опираясь на здоровую руку. Поморщился от боли в рёбрах, но не издал ни звука. — Доктор Ким сказал, — ответил Минхо, переступая порог. — Мы были у него на осмотре. Он упомянул, что Вы... что ты в больнице. — Сынмин, — Джисон слабо усмехнулся и покачал головой. — Он вечно говорит лишнее. Но... я рад. Я очень рад, что вы пришли. Хёну, который до этого прятался за ногой Минхо, вдруг выскочил вперёд и подбежал к кровати. — Джисони! — закричал он. — Ты упал! Как я! Только я упал с горки, а ты упал с машиной! Тебе больно? Джисон посмотрел на мальчика, и его глаза потеплели. — Немного, — признался он. — Но уже не так сильно. Врачи хорошие, они меня лечат. — И уколы делают? — Хёну сморщил нос. — Делают. Но я терплю. Я же взрослый. — Взрослым тоже больно, — сказал Хёну с той серьёзной интонацией, которая всегда появлялась у него, когда он говорил о важных вещах. — Аппа говорит, что плакать можно всем. Даже взрослым. Ты плакал? Джисон на мгновение замер. Потом его губы дрогнули в улыбке. — Нет, — сказал он. — Но твой аппа прав. Плакать можно всем. — Вот! — Хёну протянул ему рисунок. — Я принёс тебе птеродактиля. Я хотел передать через доктора Кима, но потом передумал. Потому что когда передаёшь — это не то. А когда сам — это другое. Вот. Держи. Он фиолетовый. И в полоску. Как тигр. Я написал «спасибо», я ещё только учусь и выходит не очень. Аппа сказал, что ничего страшного. Джисон взял рисунок здоровой рукой. Он смотрел на него долго — на фиолетового птеродактиля, на жёлтые полоски, на корявую надпись «ДЖИСОНИ СПАСИБО», Минхо видел, как пальцы Джисона чуть заметно дрожат. — Это лучший подарок, который мне когда-либо делали, — сказал он тихо. — Спасибо, Хёну. — Это не всё! — Хёну полез в пакет, который Минхо поставил на тумбочку. — Мы принесли тебе наклейки! Три упаковки! С динозаврами! И фрукты! И альбом! И фломастеры! Акриловые! И раскраску! Он выкладывал подарки на кровать один за другим: три упаковки наклеек, виноград, мандарины, коробку чая, толстый альбом с тропическим лесом на обложке, набор акриловых фломастеров в пластиковом футляре и раскраску с динозаврами. Джисон смотрел на этот развал и, кажется, не верил своим глазам. — Вы... вы всё это купили для меня? — Это Хёну выбирал, — сказал Минхо, впервые за всё время подав голос. Он всё ещё стоял у двери, скрестив руки на груди. — Он сказал, что тебе скучно лежать в больнице, и что тебе нужно рисовать. И что на гипсе можно рисовать акриловыми фломастерами, потому что они не стираются. Джисон перевёл взгляд с подарков на Хёну, и в его глазах блеснула влага. Он быстро сморгнул, но Минхо успел это заметить. — Можно рисовать на гипсе? — спросил Хёну и уже потянулся к футляру с фломастерами. — Конечно, — Джисон вытянул загипсованную руку. — У меня тут целый пустой гипс. Просто преступление оставлять его белым. Хёну просиял, открыл футляр и начал выбирать цвета. Он подошёл к делу с полной серьёзностью: оранжевый для тираннозавра, зелёный для брахиозавра, синий для трицератопса. Язык высунут набок, брови сведены к переносице — работал с полной самоотдачей. Минхо, пользуясь тем, что Джисон полностью поглощён разговором с Хёну и процессом разрисовывания гипса, тихо вышел в коридор. Он достал телефон и открыл приложение для доставки. Первое: телефон. Та же модель, что лежала на тумбочке Джисона с разбитым экраном, — только новая, в заводской упаковке. Экспресс-доставка в больницу, палата 325, на имя Хан Джисона. В графе «комментарий к заказу» он написал две небольшие строки. Второе: фруктовая корзина. В ближайшей цветочной лавке, которая доставляла в больницы: виноград, мандарины, яблоки, манго. В карточке, приложенной к заказу, он написал небольшое послание. Он оплатил оба заказа и убрал телефон в карман. Ни слова Джисону. Это было не для благодарности. Это было просто... правильно. Он вернулся в палату. За то время, что его не было, гипс Джисона заметно преобразился. Зелёный брахиозавр с длинной шеей тянулся от запястья к локтю, синий трицератопс стоял на страже чуть ниже, а между ними Хёну как раз пририсовывал маленького фиолетового птеродактиля в полоску. Джисон, приподняв голову, смотрел на свою руку, и на его лице было выражение, которое Минхо не мог расшифровать, — что-то среднее между недоверием и тихой радостью. — Аппа, смотри! — Хёну обернулся к Минхо, размахивая фиолетовым фломастером. — Я нарисовал целую семью динозавров! Джисони сказал, что это лучший гипс в больнице! Тёти-медсёстры приходят посмотреть! — Так и есть, — подтвердил Джисон и перевёл взгляд на Минхо. — У меня теперь самый красивый гипс во всём отделении. Спасибо. — Это не мне спасибо, — Минхо кивнул на Хёну. — Ему. Джисон посмотрел на мальчика, который уже снова склонился над его рукой, вырисовывая оранжевые зубы тираннозавру. — Тогда спасибо тебе, Хёну, — сказал он. — Ты делаешь моё пребывание здесь значительно веселее. Хёну поднял голову, посмотрел на Джисона и улыбнулся — широко, открыто, совершенно счастливо. — Ты поправишься, — сказал он уверенно. — У тебя теперь есть динозавры. Они охраняют твою руку. И ещё у тебя есть альбом и фломастеры. И раскраска. И чай. И мы будем приходить. Каждый день. Правда, аппа? Минхо встретился взглядом с Джисоном. В его глазах был вопрос — тот самый, который он не решался задать вслух. «Вы правда будете приходить?» — Правда, — сказал Минхо. — Каждый день. Джисон выдохнул — медленно, с облегчением, которое он явно не хотел показывать, но не смог скрыть. — Я буду ждать, — сказал он. Через полчаса Хёну начал клевать носом. Утренние слёзы, поездка и обилие впечатлений сделали своё дело. Он привалился к плечу Минхо, и его ресницы слипались. Фломастер выпал из его пальцев и покатился по одеялу. — Зайка, — тихо позвал Минхо. — Нам пора. Хёну встрепенулся, потёр глаза кулачками и посмотрел на Джисона. Потом на его гипс, который теперь был покрыт динозаврами всех цветов и размеров. — Я ещё не закончил, — пробормотал он сонно. — Там ещё есть место. Для стегозавра. — Завтра закончишь, — сказал Минхо, поднимаясь и беря его на руки. — Завтра? — Хёну прижал к груди Суни и посмотрел на Джисона. — Джисони, ты будешь здесь завтра? Джисон улыбнулся — тепло, чуть грустно. — Буду, — сказал он. — Меня пока не выписывают. Так что приходите. Я буду ждать. Минхо уже направился к двери, когда Джисон окликнул его. — Минхо. — Да? — Спасибо, — сказал Джисон. — За то, что пришли. Я не... — он осёкся, подбирая слова. — Я не знал, ждать ли мне кого-то. Кроме коллег. А тут вы. Спасибо. Минхо кивнул, не оборачиваясь. — Поправляйся, — сказал он. — Завтра придём. И вышел из палаты, плотно закрыв за собой дверь. Хёну уснул у него на плече ещё до того, как они дошли до лифта. Вечером того же дня в палату 325 вошла медсестра с большой картонной коробкой. — Доставка для Хан Джисона, — объявила она, водружая коробку на тумбочку рядом с разбитым телефоном и альбомом для рисования. — И ещё вот это. Вторая медсестра внесла плетёную корзину с фруктами. Джисон, который только что закончил ужин и собирался попросить у медсестры обезболивающее, уставился на коробку. Потом на корзину. Потом снова на коробку. — От кого? — спросил он. — В коробке записка от отправителя, — ответила медсестра и вышла. Джисон открыл коробку здоровой рукой. Внутри лежал телефон — новенький, в заводской упаковке, та же модель, что лежала на тумбочке с разбитым экраном. Он взял записку. «Оплачено. Не пытайтесь вернуть — вернуть невозможно. М.» Он смотрел на записку, и его пальцы дрожали. «М» — Минхо. Никаких сомнений. Тот самый Минхо, который сегодня молча сидел у окна его палаты, пока Хёну разрисовывал его гипс акриловыми фломастерами. Джисон перевёл взгляд на корзину с фруктами. Там тоже была карточка. «Поправляйтесь. От семьи Ли». Джисон откинулся на подушку и прикрыл глаза. В горле стоял ком. Он взял новый телефон, но не включил его — отложил в сторону. Потом потянулся за альбомом, который принёс Хёну, открыл первую страницу и взял зелёный фломастер из набора. Придерживая альбом загипсованной рукой, он начал рисовать. Через несколько минут на странице появился маленький трицератопс с тремя рогами и надписью внизу: «Для Хёну. Спасибо за лучший гипс в моей жизни». Он вырвал лист из альбома и положил на тумбочку — завтра отдать Хёну. Потом взял больничный планшет и открыл чат с Минхо. Их переписка обрывалась на сообщении Минхо: «Можете, Джисон». Дальше была пустота — телефон разбился, резервная копия не обновилась. Джисон не знал, что Минхо написал ему после. Он знал только, что сегодня Минхо и Хёну пришли к нему в больницу с пакетом подарков и разрисовали его гипс динозаврами. Он набрал новое сообщение.

Не Питер

online

Минхо. Я получил телефон. И фрукты. Тебе совершенно не стоило тратить на меня деньги. И у меня теперь самый красивый гипс во всей больнице. Хёну нарисовал на нём целую семью динозавров. Я не знаю, что написать, кроме «спасибо». Но этого мало. Когда меня выпишут — я приглашаю тебя на чай. Только ты, я и зелёный чай с жасмином. И если ты захочешь — Хёну. Я нарисую ему ещё одного динозавра. Джисон. Он нажал «отправить» и отложил планшет. За окном шёл дождь, но ему было тепло. Впервые за последние двое суток. Он смотрел на оранжевого тираннозавра на своём гипсе, на зелёного брахиозавра с длинной шеей, на синего трицератопса и фиолетового птеродактиля в полоску, на корзину с фруктами, от которой пахло весной, и думал о том, что у него никогда в жизни не было такого странного, трудного и одновременно простого начала взаимоотношений. И он ни за что не хотел бы его менять. Планшет завибрировал. Новое сообщение от Минхо.

Джисон. Поправляйся быстрее — это главное. Ничего не говори про деньги. Если ты предложишь мне вернуть их, я обижусь и заблокирую тебя. У меня к тебе длинный список банальных вопросов. Я накопил их за несколько дней. Не заставляй меня ждать.

Минхо.

˖Ი𐑼⋆

За десять дней, прошедших с того первого визита в больницу, многое изменилось. Джисон пошёл на поправку довольно быстро — сказалась хорошая физическая форма и то, что он, будучи врачом, точно выполнял все рекомендации коллег. Гипс с руки ещё не сняли, но рёбра болели меньше, и он уже мог передвигаться по палате без посторонней помощи. Нога, на которую Минхо в первый раз смотрел с тревогой, оказалась не сломана — сильный ушиб и растяжение, а также пару швов на бедре, — и теперь Джисон ходил сам, лишь слегка прихрамывая. Хёну настоял на том, чтобы они приезжали каждый день, и Минхо не спорил. Он говорил себе, что это ради сына — мальчик привязался к доктору, рисовавшему динозавров, и было бы жестоко лишать его этих визитов. Но с каждым днём Минхо всё хуже верил собственному оправданию. Он ловил себя на том, что ждёт этих поездок не меньше Хёну, и эта мысль вызывала у него глухое раздражение пополам с чем-то, чему он пока отказывался давать название. Гипс Джисона за десять дней превратился в художественную галерею. Хёну, вооружённый акриловыми фломастерами, разрисовал каждый свободный сантиметр: к брахиозавру и трицератопсу добавились стегозавр с оранжевыми пластинами на спине, два тираннозавра — большой и маленький, «потому что у всех есть семья», — и целое стадо птеродактилей, которые, по замыслу Хёну, охраняли руку Джисона с воздуха. На предплечье, ближе к локтю, красовался неуклюжий, но старательный дракон — Хёну заявил, что динозавры кончились и нужны новые виды. Джисон не спорил. Медсёстры приходили посмотреть на гипс каждый день и грозились занести его в больничный музей, если такой вообще существует. Джисон отшучивался, но Минхо видел, как он смотрит на свою разрисованную руку — с той же тёплой, чуть удивлённой нежностью, что и в первый раз. На третий день Джисон подарил Хёну рисунок из альбома — маленького трицератопса с подписью «Самому смелому пациенту от самого благодарного доктора». Хёну приклеил его на холодильник рядом с брахиозавром, и теперь их коллекция занимала почти всю дверцу. На пятый день Джисон спросил у Минхо, не хочет ли он выпить чаю. В палате был только растворимый пакетированный, но Минхо согласился. Они сидели у окна, пока Хёну раскрашивал очередную страницу в раскраске, и говорили — ни о чём и обо всём сразу. О погоде. О работе Джисона. О том, как Минхо учил Хёну кататься на велосипеде. Джисон рассказал, что в детстве сам упал с велосипеда, пытаясь произвести впечатление на одного мальчика, и с тех пор у него остался шрам на виске — тот самый, который Минхо трогал пальцем в ту ночь. Минхо не сказал, что помнит этот шрам. Просто кивнул и отпил чай. На седьмой день Джисон сообщил, что его выписывают через три дня. Хёну обрадовался и тут же потребовал, чтобы Джисон пришёл к ним в гости — «у нас есть печенье с динозаврами и крепость из одеял». Джисон, смеясь, сказал, что придёт, как только перестанет хромать. Минхо промолчал, но вечером того же дня поймал себя на том, что думает о выписке Джисона больше, чем о собственных планах на неделю. На десятый день Минхо позвонил в больницу — узнать, во сколько завтра выписывают Джисона. Медсестра сказала: в одиннадцать утра, и добавила, что доктора Хана кто-то должен забрать, потому что с гипсом и больной ногой ему будет трудно добираться самому. Минхо повесил трубку и набрал Феликса. — Ёнбок, ты можешь посидеть с Хёну завтра? Феликс ответил не сразу. Сначала он помолчал, а потом спросил: — Ты поедешь к нему? — Его выписывают. Кто-то должен отвезти его домой. — Минхо, — голос Феликса стал мягче, — ты понимаешь, что звучишь как человек, который ищет оправдание, чтобы его увидеть? — Я не ищу оправданий. — Конечно. Ты просто отвозишь домой альфу, с которым у тебя был лучший секс за три года, который попал в аварию по дороге на свидание с тобой, которому ты купил новый телефон и фруктовую корзину, и к которому ты ездил каждый день десять дней подряд. Просто отвозишь домой. Никакого подтекста. Минхо стиснул зубы. — Ты можешь просто сказать «да» или «нет»? — Да, — Феликс вздохнул. — Конечно, да. Я посижу с Хёну. Но ты мне потом расскажешь. Всё. До мельчайших подробностей. — Торгуешься? — Учусь у лучших, — хмыкнул Феликс и повесил трубку. Утром в день выписки Минхо отвёз Хёну к Феликсу. Хёну, узнав, что Минхо поедет за Джисони, потребовал, чтобы его взяли с собой, и устроил короткую, но бурную сцену протеста. Минхо пришлось объяснять, что в машине мало места, что Джисони нужно будет помочь донести вещи, что Феликс испечёт печенье и без Хёну печенье не получится, потому что кто будет вырезать динозавров формочками? Последний аргумент сработал. Хёну смирился, но взял с Минхо обещание, что Джисони приедет к ним в гости «сразу как нога пройдёт». Минхо пообещал. В больницу он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Поднялся на третий этаж, прошёл по знакомому коридору и остановился у палаты триста двадцать пять. Дверь была открыта. Джисон стоял у окна, одетый в простую чёрную футболку и свободные джинсы — больничную пижаму он наконец сменил на обычную одежду, и от этого выглядел почти как в ту ночь в клубе. Только гипс на левой руке и лёгкая бледность напоминали о том, что произошло. Он собирал вещи в небольшую спортивную сумку — те немногие, что накопились за время пребывания в больнице: альбом, фломастеры, раскраска, коробка чая, которую Минхо принёс в первый день. Рисунок Хёну с птеродактилем он аккуратно вложил между страниц альбома, чтобы не помять. Услышав шаги, Джисон обернулся. Увидел Минхо и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо в прошлый раз подогнулись колени. — Ты приехал, — сказал он. — Я обещал, — ответил Минхо, заходя в палату. — Помочь собраться? — Я почти всё собрал, — Джисон кивнул на сумку. — Осталось только дождаться, когда принесут бумаги на выписку, и можно ехать. — Тогда я подожду с тобой. Джисон посмотрел на него — внимательно, чуть дольше, чем нужно, — и кивнул. Оформление документов заняло около получаса. Медсестра принесла бумаги, Джисон подписал их здоровой рукой, получил рекомендации по реабилитации и коробку с лекарствами. Попрощался с персоналом — медсёстры явно были к нему привязаны, одна даже всплакнула, другая сунула ему в сумку шоколадку. В лифте они спускались молча. Джисон держал сумку в здоровой руке, Минхо стоял рядом, и между ними было то самое напряжение — не неловкое, но ощутимое, как воздух перед грозой. Они не касались друг друга, но Минхо чувствовал тепло Джисона так отчётливо, будто между ними не было полуметра больничного линолеума. Пластыря-блокатора на шее Джисона больше не было. Запах грейпфрута и кедра — тот самый, который Минхо запомнил с первой ночи, — разливался в замкнутом пространстве лифта, и Минхо пришлось приложить усилие, чтобы не втянуть воздух слишком глубоко. Он не чувствовал этот запах с тех пор, как вышел из квартиры Джисона в ночь после клуба. С тех пор были только пластыри-блокаторы и больничный антисептик. А теперь — снова этот запах, и Минхо не был к нему готов. На парковке Минхо открыл багажник, и Джисон положил туда сумку. Потом Минхо сел за руль, Джисон — на пассажирское сиденье, и они выехали на дорогу. В машине пахло ванилью — Хёну забыл на заднем сиденье пакет с недоеденным печеньем, и теперь этот запах смешивался с грейпфрутом и кедром. Минхо вёл машину молча, сосредоточившись на дороге, но боковым зрением видел, как Джисон смотрит в окно, как его здоровая рука лежит на колене, как пальцы рассеянно постукивают по джинсовой ткани. — Я не знал, что ты приедешь, — сказал Джисон наконец. — Я думал, вызову такси. А ты приехал. — Кто-то должен был тебя забрать, — ответил Минхо ровно. — С гипсом и больной ногой такси — не лучший вариант. — И ты решил, что этот кто-то — ты. — А ты предпочёл бы такси? Джисон повернул голову и посмотрел на Минхо. В его глазах было что-то, что Минхо не мог расшифровать, — нежность, смешанная с осторожностью, и ещё что-то, похожее на надежду. — Нет, — сказал он тихо. — Я предпочёл бы тебя. Минхо ничего не ответил. Он смотрел на дорогу, но его пальцы на руле сжались чуть крепче, и Джисон, кажется, это заметил. Во всяком случае, он ничего не добавил и снова отвернулся к окну. Квартира Джисона находилась в пятнадцати минутах езды от больницы. Минхо знал этот адрес — он помнил его с той ночи, хотя тогда, пьяный и возбуждённый, не всматривался в детали. Теперь, трезвый и собранный, он парковался у знакомого подъезда и чувствовал, как внутри всё сжимается. Джисон вышел из машины первым. Минхо достал из багажника его сумку, и они вместе поднялись на лифте. В лифте снова пахло грейпфрутом и кедром, и Минхо снова сделал вид, что не замечает. Джисон стоял рядом, опираясь на костыль, и не говорил ни слова. Дверь в квартиру открылась, и Минхо замер на пороге. В прошлый раз он был здесь пьяным. Он помнил спальню, помнил ванную с двумя стаканчиками, помнил тумбочку, на которой лежал наполовину пустой флакон смазки. Но он не помнил — или просто не заметил — саму квартиру. Теперь он видел её целиком, и она была безупречна. Светлая, просторная, с панорамными окнами, выходящими на парк. Полы — тёплое дерево, стены — светло-серый тон, мебель — простая, функциональная, без лишних деталей. Никакой пыли на поверхностях, никаких разбросанных вещей. Даже подушки на диване лежали ровно, без единой складки. Минхо снял обувь в прихожей и прошёл внутрь, стараясь не выдать своего удивления. Квартира выглядела так, будто её только что подготовили к показу риелтору. И это не вязалось с образом Джисона — того Джисона, который в клубе шутил про кенгуру и назывался Питером, который рисовал динозавров на гипсе и спорил с трёхлетним ребёнком о вкусах мороженого. — У тебя очень чисто, — сказал Минхо, ставя сумку на пол у дивана. Джисон, который в этот момент снимал куртку в прихожей, замер на секунду. Потом повесил куртку на крючок и прошёл в гостиную. — Я сделал генеральную уборку, — сказал он, и его голос прозвучал как-то странно — будто он признавался в чём-то, чего не должен был говорить. — В пятницу. Перед сменой. Я тогда подумал, что если наше чаепитие в субботу… перейдёт в мою квартиру, то я хотел, чтобы тут было чисто. Чтобы тебе было приятно здесь находиться. Он замолчал, и Минхо увидел, как он смотрит на собственную гостиную — на ровные подушки, на вымытые до блеска поверхности, на вазу с фруктами на кухонном столе, которую он, видимо, поставил туда в пятницу и которую так никто и не тронул. — Я убирался несколько часов, — продолжил Джисон тихо. — Даже окна вымыл. И купил чай с жасмином. Он до сих пор в шкафу. Я не открывал его. Он повернулся к Минхо, и в его глазах была та самая честность — простая, неприкрытая, почти болезненная, — которая обезоруживала Минхо каждый раз, когда он с ней сталкивался. — Но этого не случилось, — сказал Джисон. — Я не приехал. А ты… ты ждал. И я… Он осёкся и покачал головой. — Мне жаль, — сказал он. — Мне правда жаль. Не только за то, что я не приехал. А за то, что ты сидел там и ждал, а я даже не мог написать тебе. Мой телефон разбился, я не помнил твой номер наизусть, я не мог ничего сделать. Я лежал в операционной и думал: «Он сейчас там, в чайной, и думает, что я мудак». И ты имел полное право так думать. Минхо стоял посреди гостиной, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на Джисона. Он вспомнил субботу. Вспомнил, как сидел за угловым столиком в чайной госпожи Ким, как смотрел на дверь, как с каждой минутой злость поднималась в нём, как горячий чай остывал в чашке. Вспомнил, как написал то сообщение — злое, отчаянное, полное яда. А теперь он стоял в квартире человека, который в пятницу вечером мыл окна и расставлял подушки, потому что хотел, чтобы Минхо было приятно. Который купил чай с жасмином и не открыл его до сих пор. Который попал под грузовик по дороге к нему и думал в операционной не о своей руке, а о том, что Минхо считает его мудаком. — Я злился, — сказал Минхо глухо. — Очень злился. Я сидел в чайной и прокручивал в голове всё, что ты мне писал. Каждое сообщение. Каждую дурацкую шутку. Я думал, что ты просто… поиграл и бросил. Как все. — Я не играл, — сказал Джисон быстро. — Я никогда не играл. Ни с тобой, ни с Хёну. Я хотел прийти. Я очень хотел прийти. — Теперь я знаю, — ответил Минхо. Они стояли друг напротив друга, и между ними было расстояние в несколько шагов, которое ни один из них пока не решался сократить. Джисон смотрел на Минхо, и в его глазах читалось что-то, чего Минхо не видел уже много лет, — открытость. Полная, беззащитная, без единого намёка на притворство. — Я приготовлю чай, — сказал Джисон. — Если ты не против. — Я не против, — ответил Минхо. Джисон прошёл на кухню, и Минхо последовал за ним. Кухня была такой же чистой, как и гостиная, — ни крошки на столешнице, ни пятна на плите. Джисон достал из шкафа коробку чая, открыл её здоровой рукой и замер. — Я не могу заварить одной рукой, — сказал он и усмехнулся — кривовато, чуть смущённо. — Мне нужна помощь. Минхо молча взял коробку из его рук, достал заварник, насыпал чай, включил чайник. Джисон стоял рядом, прислонившись плечом к стене, и смотрел, как Минхо хозяйничает на его кухне. Его феромоны — грейпфрут и кедр — стали чуть гуще, чуть заметнее, и Минхо понимал, что это значит. Его собственные феромоны — роза и мята — тоже наверняка изменились, но он не пытался это контролировать. Не сейчас. Чайник закипел. Минхо залил кипятком заварник и поставил его на стол. Они сели друг напротив друга, и Джисон налил чай в две чашки — медленно, аккуратно, придерживая заварник здоровой рукой. — В ту ночь, — сказал он вдруг, не поднимая глаз, — когда ты ушёл, я подумал: «Я хочу увидеть его снова». Не просто переспать. Увидеть. Поговорить. Узнать, как тебя зовут. Ты сказал, что не хочешь знать моё имя, и я уважал это. Но я надеялся, что ты передумаешь. — Я передумал, — сказал Минхо тихо. Джисон поднял голову. Их взгляды встретились. — Ты передумал, — повторил он. — Я написал тебе на email. Помнишь? Я хотел увидеть тебя снова. Уже тогда хотел. — Я помню, — Джисон улыбнулся. — Ты написал «спасибо за магнитик. Хёну в восторге. Я тоже, честно говоря». Я перечитывал это сообщение раз десять. Одно предложение, а я чуть с ума не сошёл. Минхо отпил чай. Чай был горячим, терпким, с той самой цветочной горчинкой, которую он помнил по чайной госпожи Ким. Но здесь, в чистой кухне Джисона, этот вкус казался другим — более личным, что ли. Более важным. — У тебя в ванной два стаканчика, — сказал Минхо, глядя в чашку. — Я заметил в прошлый раз. Джисон не удивился вопросу. — Один для гостей, — сказал он. — Он стоял пустой с тех пор, как я въехал в эту квартиру. Я купил его вместе со своим, просто на всякий случай. Он отпил чай и добавил: — Ты был первым, кто вообще зашёл в мою квартиру, кроме меня и моей мамы, которая приезжала в прошлом году. Я не вожу сюда людей. Не вожу омег на одну ночь. То, что я сказал тогда в клубе про смазку и других омег… это была шутка. Глупая шутка. Я не хотел, чтобы ты подумал, что я слишком серьёзен, и испугался. Минхо вспомнил ту ночь. Вспомнил, как спросил про смазку — «судя по тому, сколько там осталось, ты тоже повторяешься», — и как Джисон тогда запнулся, но быстро перевёл всё в шутку. Значит, он врал. Не чтобы обмануть, а чтобы не спугнуть. Чтобы Минхо не почувствовал себя обязанным к чему-то большему, чем одна ночь. — Ты идиот, — сказал Минхо беззлобно. — Знаю, — легко согласился Джисон. Они пили чай молча. За окном шёл дождь — мелкий, апрельский, — и капли стучали по стеклу с размеренной монотонностью. В квартире было тепло и тихо, и Минхо поймал себя на том, что ему не хочется уходить. Ему хотелось сидеть вот так — за чужим кухонным столом, с чашкой чая в руках, напротив альфы, который мыл окна перед свиданием, на которое не попал. — Ты завтра свободен? — спросил Джисон вдруг. — Завтра? — Минхо приподнял бровь. — Завтра у меня день с Хёну. Мы собирались печь пирог. — Тогда послезавтра, — не сдавался Джисон. — Или через неделю. Я никуда не тороплюсь. Я просто хочу пригласить тебя на чай. Снова. На этот раз — без опозданий. — Ты уже пригласил, — Минхо обвёл рукой кухню. — Мы пьём чай. — Это не приглашение. Это… — Джисон замялся, подбирая слова. — Это я пытаюсь загладить вину за субботу. А приглашение — это когда я спрошу тебя заранее, и ты согласишься, и мы встретимся где-нибудь. Может быть, даже не в чайной. Может быть, в ресторане. Или в парке. Или где захочешь. — Ты приглашаешь меня на свидание? Джисон посмотрел на Минхо, и в его глазах не было ни тени шутки. — Да, — сказал он. — Я приглашаю тебя на свидание. Минхо отставил чашку и скрестил руки на груди. Ему нужно было сказать кое-что ещё — то, ради чего он, возможно, и согласился зайти в эту квартиру, хотя мог бы просто отвезти Джисона домой и уехать. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал с того самого момента, как узнал об аварии. И он не хотел, чтобы между ними оставалась бомба замедленного действия — молчаливое знание о том, что он сделал, пока Джисон лежал на операционном столе. — Прежде чем я отвечу, — сказал Минхо медленно, — я должен тебе кое-что показать. Джисон нахмурился, но кивнул. Минхо достал телефон, открыл чат с Джисоном и пролистал вверх — туда, где их переписка обрывалась его последним сообщением. Он нажал на него, чтобы раскрыть полностью, и протянул телефон Джисону через стол. — Прочитай, — сказал он. — Ты должен это увидеть. Джисон взял телефон здоровой рукой. Его глаза пробежали по строчкам — сначала быстро, потом медленнее, потом он замер, и Минхо увидел, как изменилось его лицо. Сначала — непонимание. Потом — осознание. Потом — боль, которую он явно пытался скрыть, но не смог.

Вы не пришли и Вы не отправили мне сообщение. Мне блядски жаль, если с Вами что-то случилось, но я не буду ждать объяснений. Осмотр Хёну я пройду у другого врача. Те омеги, на которых вы тратили смазку, наверное, тоже были в Вас разочарованы. Теперь я один из них. Надеюсь, что у Вас есть совесть не пытаться со мной связаться после этого. Смею предположить, что Вы испугались ответственности и того, что у меня есть сын, но знаете что? Я рад. Рад, что узнал это сейчас, а не тогда, когда мой сын успел бы к Вам привязаться. Я не позволю ни одному альфе быть рядом с моим ребёнком, если этот альфа не может взять ответственность за своё слово и свои поступки. Надеюсь, в следующий раз когда Вы полезете обниматься с кенгуру Вам всё таки сломают рёбра, доктор Хан Джисон.

Джисон прочитал сообщение до конца. Опустил телефон на стол экраном вниз. Несколько секунд он просто смотрел на свои руки — здоровую, лежащую на столе, и загипсованную, покоящуюся на перевязи. Потом поднял глаза на Минхо. — Ты написал это в субботу вечером, — сказал он. — Да, — ответил Минхо. — Сразу после того, как вернулся из чайной. Я ждал тебя два часа. Ты не пришёл. Ты не написал. Я был в ярости. — Я понимаю, — сказал Джисон тихо. — Нет, — Минхо покачал головой. — Не понимаешь. Или понимаешь, но не до конца. Я должен объяснить. Я не просто разозлился на тебя, Джисон. Я… — он осёкся, подбирая слова. — Я выстраивал защиту от альф много лет. С тех пор как развёлся. С тех пор как понял, что человек, которому я доверял, никогда меня не любил. Я поклялся себе, что больше никогда никого не подпущу близко. Ни к себе, ни к Хёну. А потом появился ты. Джисон молчал и слушал. — Ты появился со своими дурацкими шутками, со своим акцентом, со своими наклейками и магнитиками, которые ты рисуешь. Ты появился и сломал всё, что я выстраивал. Я поверил тебе. Я позволил себе поверить, что ты другой. Что ты не такой, как мой бывший муж. Не такой, как тот, кто был до него. Что ты… — Минхо запнулся, но заставил себя продолжить, — что ты можешь быть тем, кто останется. И когда ты не пришёл, я решил, что ошибся. Что ты такой же, как все. Что ты поиграл и бросил. — Я не играл, — сказал Джисон. — Я никогда не играл с тобой. — Теперь я знаю, — ответил Минхо. — Теперь я знаю, что ты попал в аварию. Что ты ехал ко мне. Что твой телефон разбился. Но тогда, в субботу вечером, я этого не знал. Я знал только, что ты не пришёл. И я написал это, — он кивнул на телефон. — Я написал это, потому что хотел сделать тебе больно. Хотел, чтобы ты почувствовал хотя бы часть того, что почувствовал я, когда сидел в чайной и ждал. И мне стыдно за каждое слово. Джисон смотрел на него. В его глазах не было ни обиды, ни гнева. Только понимание — глубокое, спокойное, какое-то очень взрослое понимание. — Ты не должен извиняться, — сказал он. — Ты имел полное право злиться. Я не пришёл. Не предупредил. Ты не знал, что случилось. Любой на твоём месте подумал бы то же самое. — Я желал тебе сломанных рёбер, — глухо сказал Минхо. — А ты в это время лежал в операционной. — И у меня не сломаны рёбра, — Джисон слабо улыбнулся. — Только ушиб. Твоё проклятие не сработало. Может, ты не так уж хорош в проклятиях. Минхо поднял на него глаза. — Ты шутишь? Сейчас? — Я всегда шучу, когда нервничаю, — признался Джисон. — Но если серьёзно… Минхо, я не злюсь. Я правда не злюсь. Ты написал это в тот момент, когда был ранен и зол. Ты не знал правды. А когда узнал — приехал в больницу. Привёз Хёну. Купил мне телефон. Ты сидел у моей кровати десять дней подряд. Ты забрал меня из больницы сегодня. Вот что имеет значение. Не те слова, которые ты написал в гневе. А то, что ты сделал потом. Минхо смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то медленно отпускает. Он ждал — может быть, неосознанно, — что Джисон обидится. Что он скажет: «Как ты мог такое написать?» Что он попросит время подумать. Но Джисон просто кивнул и сказал, что понимает. И Минхо почувствовал, как последняя стена, которую он держал между ними, начинает рушиться. — Ты должен знать ещё кое-что, — сказал он. — Я не хочу, чтобы между нами были тайны. Особенно такие. Я показал тебе это сообщение, потому что хочу, чтобы ты знал: я не идеален. Я злюсь. Я бываю жестоким. Я говорю слова, о которых потом жалею. И если ты хочешь быть со мной, ты должен понимать, на что идёшь. Джисон отложил костыль, который стоял рядом со стулом, и подался вперёд. Его здоровая рука легла на стол, почти касаясь пальцев Минхо. — Я хочу быть с тобой, — сказал он. — Я хочу быть с тобой, зная всё это. Зная, что ты злишься, что ты бываешь жестоким, что ты говоришь слова, о которых потом жалеешь. Потому что я тоже не идеален. Я болтаю чушь, когда нервничаю. Я скрываю свою неуверенность за дурацкими шутками. Я назвал себя Питером в клубе, потому что боялся, что ты узнаешь моё обычное имя и решишь, что я слишком скучный, ведь интрижка с иностранцем всегда интереснее, чем с тем, кто такой как и ты. Я неделями не проверяю почту и забываю оплачивать счета за электричество. Я рисую динозавров, хотя мне тридцать один год. Я не идеален, Минхо. Но я хочу быть с тобой. Если ты позволишь. Минхо смотрел на их руки, лежащие на столе, — его пальцы и пальцы Джисона, почти соприкасающиеся, — и чувствовал, как внутри разливается тепло. — Послезавтра, — сказал он наконец. — Хёну будет у Феликса. Я свободен с четырёх. Джисон моргнул. А потом его лицо осветилось той самой улыбкой — тёплой, чуть растерянной, — от которой у Минхо всегда что-то переворачивалось в груди. — Послезавтра, — повторил он. — В четыре. Я буду ждать. — Только без грузовиков, — добавил Минхо. — Второй аварии я просто не переживу. — Обещаю. Никаких грузовиков. Пешком пойду. Минхо фыркнул и покачал головой. Допивать чай он не стал — чашка уже опустела, да и время поджимало. Он бросил взгляд на часы на стене — кухонные, круглые, с крупными цифрами, — и поднялся из-за стола. — Мне пора, — сказал он. — Хёну скоро вернётся от Ёнбока, и если он вспомнит, что я был у тебя без него, будет скандал. Джисон тоже поднялся, опираясь здоровой рукой о край стола. — Спасибо, что забрал меня, — сказал он. — И за то, что зашёл. Я знаю, что ты не обязан был. Он обулся, накинул пальто и обернулся. Джисон стоял в дверях кухни, всё ещё без костыля, и смотрел на него тем самым взглядом, который Минхо уже начал узнавать, — тёплым, внимательным, с едва заметной надеждой, которую Джисон явно пытался не показывать слишком явно. — Послезавтра, — напомнил Минхо. — В четыре. — Я буду ждать, — ответил Джисон. Минхо кивнул и вышел из квартиры. Дверь закрылась с мягким щелчком. В лифте он прислонился спиной к стене и выдохнул — медленно, размеренно, чувствуя, как отпускает напряжение, которое держало его последние несколько часов. Он сделал то, что должен был. Показал Джисону сообщение. Объяснил свою злость. Услышал в ответ, что его понимают. И теперь, когда это было позади, он чувствовал странную, почти забытую лёгкость — как будто он снял с плеч что-то, что носил много лет. Вечером, уложив Хёну спать и выслушав подробный отчёт о печенье, которое они с Феликсом пекли («оно было с шоколадом и с динозаврами, и одно печенье убежало под стол, но Ёнён его догнал!»), Минхо сел на диван и открыл телефон. Чат с Джисоном теперь выглядел иначе. Последнее сообщение в нём было не тем — злым, полным яда, — а новым. Джисон написал его, видимо, сразу после ухода Минхо:

Не Питер

online

Спасибо, что показал мне то сообщение. Я знаю, как трудно тебе это далось. И спасибо, что приехал за мной. Я не очень хорошо умею просить о помощи, но ты как-то понял, что она мне нужна. Послезавтра в четыре. Я уже считаю часы. Джисон. Минхо перечитал сообщение дважды и ответил коротко:

Я тоже.

˖Ი𐑼⋆

Послезавтра не случилось. На следующее утро Минхо проснулся от звонка. Звонил его редактор — тот самый, с которым они работали над переводом уже два месяца, — и голос у него был напряжённый. — Минхо-сси, у нас проблема. Заказчик перенёс дедлайн на послезавтра. Им нужно всё на три дня раньше. Я понимаю, что это невозможно, но… — Сколько страниц осталось? — перебил Минхо, уже садясь в кровати и протирая глаза. — Сорок. И правки по первым двадцати. Я пришлю файл через десять минут. Минхо посмотрел на спящего в соседней комнате Хёну, потом на календарь на телефоне. Послезавтра. Четыре часа. Чай. Джисон. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю. Но в ближайшие два дня меня лучше не трогать. Он повесил трубку и потёр переносицу. Сорок страниц перевода плюс правки — это значило, что ближайшие сорок восемь часов он будет существовать в режиме «кофе, текст, сон урывками». Феликс мог бы взять Хёну на день, но не на два. Значит, придётся работать ночами, пока сын спит. Минхо открыл чат с Джисоном.

Не Питер

offline

Прости. Дедлайн сдвинули на послезавтра. Сорок страниц перевода и правки. Я не смогу приехать в среду. Давай перенесём, пожалуйста?

Не Питер

offline → online

Ответ пришёл через несколько минут. Конечно. Никаких проблем. Я всё равно собирался гонять балду и смотреть телевизор ближайшие два дня. Так что ты не один такой занятой. Перенесём, когда тебе будет удобно. Я никуда не тороплюсь. Минхо фыркнул, читая про «гонять балду», и написал:

Ты в гипсе, на больничном и смотришь телевизор. Ты не гоняешь балду, ты на реабилитации.

Звучит гораздо солиднее. Буду использовать эту формулировку, когда меня спросят, почему я не мою посуду.

У тебя одна рука здоровая. Ты не можешь мыть посуду.

Вот именно. Реабилитация. Минхо покачал головой и отложил телефон. Ему нужно было работать. Следующие два дня прошли как в тумане. Минхо работал ночами, когда Хёну спал, и днём, когда Феликс забирал мальчика на прогулку. Он пил кофе литрами, забывал есть и отвечал на сообщения Джисона с задержкой в несколько часов — коротко, сухо, но Джисон, кажется, понимал. Он не требовал внимания, не обижался на долгие паузы. Просто раз в несколько часов присылал что-то нелепое: фотографию телевизора с каким-то дурацким шоу, скриншот статьи про кенгуру, напавшего на туриста в Австралии («видишь, я не врал!»), или короткое «не забудь поесть, переводчик». На последнее Минхо отвечал смайликом с закатанными глазами, но послушно шёл к холодильнику. К вечеру второго дня он сдал перевод. Редактор подтвердил получение, и Минхо отключил ноутбук с чувством глубокого, почти физического облегчения. Хёну уже спал, Феликс уехал домой, и в квартире было тихо. Минхо взял телефон и набрал Джисону:

Не Питер

online

Дедлайн закрыт. Я жив. Суббота в силе.

Ответ пришёл почти мгновенно: Поздравляю. Ты герой. Я бы предложил отметить, но у меня гипс, так что я просто поаплодирую одной рукой.

Очень смешно.

Я старался. Суббота. Парк. Ты, Хёну и я. Минхо улыбнулся и отложил телефон. До субботы оставалось два дня.

˖Ი𐑼⋆

Суббота выдалась солнечной и по-весеннему тёплой — первая настоящая апрельская суббота, когда воздух уже пахнет травой, а не сыростью, и дети на площадках снимают шапки. Минхо разбудил Хёну в восемь, и мальчик, который обычно сопротивлялся подъёму, вскочил с кровати быстрее, чем Минхо успел сказать «завтрак». — Мы идём в парк! — закричал он, подпрыгивая на кровати. — С Джисони! Сегодня! — Сначала завтрак, — напомнил Минхо, но губы уже дрогнули в улыбке. — И почистить зубы. И одеться. — Я оденусь в динозавра! — заявил Хёну и полез в шкаф. Динозавром оказалась ярко-зелёная футболка с тираннозавром, которую Хёну надел поверх водолазки, заявив, что «динозавры не мёрзнут». Минхо спорить не стал. В парк они приехали к десяти. Джисон уже ждал их у входа — в лёгкой ветровке, без костыля, но всё ещё с гипсом на левой руке. Рядом с ним на скамейке лежал ярко-оранжевый мяч, упакованный в прозрачную сетку с пластиковой ручкой. Хёну, увидев Джисона, побежал к нему, размахивая Суни, но на полпути замер. Его взгляд упал на мяч. — Ой, — сказал он и остановился так резко, что Суни чуть не вылетел из его руки. — Это… это мячик? Джисон поднялся со скамейки, взял мяч за сетку и сделал несколько шагов навстречу. — Это тебе, — сказал он, протягивая мяч Хёну. — Я вчера ходил в торговый центр, просто прогуляться. И случайно зашёл в детский отдел. А там лежал этот мяч. Оранжевый. Как тираннозавр. Я подумал, что ему нужен хозяин. Хёну смотрел на мяч, и его глаза становились всё больше и больше. Он уже протянул было руки, но вдруг одёрнул их и обернулся к Минхо, который как раз подошёл ближе. — Аппа, — сказал он, и в его голосе было столько надежды, что Минхо почувствовал, как что-то сжимается в груди, — можно мне взять? Это подарок. От Джисони. Можно? Минхо перевёл взгляд с сына на Джисона. Тот стоял с мячом в руке, и на его лице не было ни напряжения, ни ожидания — только лёгкая, чуть смущённая улыбка человека, который купил игрушку, потому что она показалась ему красивой. — Можно, — сказал Минхо. — Что ты должен сказать Джисону? Хёну просиял, схватил мяч обеими руками и прижал его к груди. Мяч был почти такого же размера, как его голова, и Хёну пришлось встать на цыпочки, чтобы заглянуть поверх него на Джисона. — Спасибо! — выпалил он. — Спасибо, Джисони! Он оранжевый! Как тираннозавр! Аппа, смотри, он оранжевый! — Вижу, зайка, — Минхо улыбнулся и посмотрел на Джисона. — Ты решил его подкупить? — Нет, — Джисон покачал головой. — Просто зашёл в детский отдел и увидел его. Он лежал на полке один, последний. Я не мог его там оставить. Это было бы преступление. — Ты ходил в торговый центр с гипсом? — А что ещё делать на больничном? — Джисон пожал плечами. — Телевизор надоел, балду гонять надоело. Решил прогуляться. Заодно купил молока и хлеба. И мяч. Хёну, который уже успел вытащить мяч из сетки и теперь вертел его в руках, поднял голову. — Джисони, а давай играть! Ты будешь кидать, а я ловить! Аппа будет судьёй! — Судьёй? — переспросил Минхо. — Да! Ты будешь сидеть на скамейке и говорить, кто выиграл! — Мне нравится эта роль, — сказал Минхо и направился к ближайшей скамейке. Следующие полчаса он наблюдал, как его сын и альфа с загипсованной рукой играют в мяч на траве. Джисон кидал мяч одной рукой — здоровой, — стараясь, чтобы бросок был не слишком сильным. Хёну, в своей зелёной футболке с тираннозавром, носился по траве, ловил мяч, ронял его, подбирал и кидал обратно. Каждый удачный бросок он сопровождал победным криком, а каждый промах — взрывом смеха. Суни сидел на скамейке рядом с Минхо и наблюдал за игрой с выражением плюшевого достоинства. — Аппа, я поймал пять раз! — закричал Хёну, подбегая к скамейке. — Джисони кидает хорошо, но я ловлю ещё лучше! — Он ловит ещё лучше, — подтвердил Джисон, подходя следом. Он слегка запыхался, но глаза блестели. — Я кидаю криво, потому что у меня одна рука здоровая. Но мне кажется, дело не в руке. Дело в ловце. — Дело во мне! — гордо заявил Хёну и погладил мяч, который держал под мышкой. — Мой мяч меня слушается. — Твой мяч тебя слушается, — согласился Джисон. — Значит, я угадал с тем, кто должен быть его владельцем. Минхо сидел на скамейке и смотрел на них. На сына, прижимающего к груди оранжевый мяч. На Джисона, который купил этот мяч не потому, что хотел понравиться, а потому, что зашёл в детский отдел и не смог пройти мимо. Просто так. Потому что мяч был оранжевый и лежал на полке один. — Ладно, — сказал Минхо, поднимаясь. — Пора идти. Ещё немного — и Хёну устанет так, что не дойдёт до дома. — Я не устану! — возмутился Хёну. — Я могу играть ещё… сто часов! — Сто часов — это четыре дня, — заметил Джисон. — Я могу играть четыре дня! — тут же поправился Хёну. Минхо закатил глаза, но уголки его губ дрогнули. — В кафе, — сказал он. — Мороженое. Чай. Кто со мной? — Я! — закричал Хёну, подхватывая Суни со скамейки. — И Джисони! Джисон рассмеялся — тихо, хрипловато, — и Минхо почувствовал, как от этого смеха у него внутри снова теплеет. Он поймал взгляд Джисона и едва заметно кивнул. Джисон кивнул в ответ. Они двинулись к выходу из парка. Хёну шёл впереди, пиная мяч ногой и следя, чтобы тот не укатился на дорогу. Минхо и Джисон шли следом, почти плечом к плечу. — Ты правда просто зашёл в детский отдел? — спросил Минхо негромко. — Правда, — ответил Джисон. — Я не планировал ничего покупать. Просто увидел этот мяч. И подумал, что он понравится Хёну. — Он понравился. — Я заметил, — Джисон улыбнулся. Минхо фыркнул и покачал головой. Впереди Хёну уже ждал их у входа в кафе, размахивая мячом и требуя, чтобы они шли быстрее, потому что мороженое само себя не съест. — Идём, — сказал Минхо. — Мороженое ждёт. — И чай, — добавил Джисон. — И чай, — согласился Минхо. Кафе оказалось тем же самым, куда Минхо водил Хёну после падения с горки, — небольшое, светлое, с панорамными окнами и стойкой, за которой высилась стеклянная витрина с пирожными. Господин Чон, хозяин, узнал Минхо с порога и приветливо кивнул, а увидев Хёну с оранжевым мячом под мышкой, и вовсе расплылся в улыбке. — О, Хёну-я, у тебя новый мяч? Какой красивый! — Это мне Джисони подарил! — тут же отрапортовал Хёну, поднимая мяч над головой, чтобы господин Чон мог оценить его по достоинству. — Он оранжевый! Как тираннозавр! Мы играли в парке, и я ловил сто раз! Джисони кидал одной рукой, потому что у него вторая в гипсе, но всё равно хорошо кидал! А я ловил ещё лучше! Господин Чон перевёл взгляд на Джисона, который стоял чуть позади, и понимающе улыбнулся. — Рад познакомиться, Джисони-сси. Проходите, выбирайте столик. Они заняли тот же угловой столик у окна, что и в прошлый раз. Минхо усадил Хёну на диванчик, поставил мяч на соседний стул — Хёну настоял, чтобы мяч сидел как полноправный участник, — и пошёл к стойке делать заказ. Вернулся он с подносом, на котором стояли два горячих шоколада, большой и маленький, чайник зелёного чая с жасмином для Джисона и три порции мороженого: клубничное, шоколадное и мятное. — Ты заказал мятное? — спросил Джисон, заглядывая в креманку. — Это для Хёну, — ответил Минхо, расставляя посуду. — Он любит мятное. Я не вмешиваюсь в его вкусы. — Мятное мороженое — это как зубная паста, только сладкая, — сообщил Хёну Джисону с таким видом, будто делился секретной информацией. — Но мне нравится. И Суни нравится. Хёну, вооружившись ложкой, немедленно атаковал шоколадное мороженое. Рядом с креманкой лежала раскраска, которую он вытащил из своего рюкзачка, и три зелёных мелка — Хёну заявил, что сегодня будет раскрашивать только зелёным, потому что «динозавры живут в траве, а трава зелёная, значит, и динозавры должны быть зелёные». Логика была сомнительной, но Минхо не спорил. Джисон налил чай — сначала Минхо, потом себе, — и подул на горячую жидкость. — Ты говорил, что работаешь переводчиком, — сказал он, отпивая глоток. — А что именно переводишь? Если не секрет. — Не секрет, — Минхо пожал плечами. — В основном техническую документацию. Иногда — статьи, если заказчики попадаются интересные. В этот раз переводил руководство по эксплуатации какого-то промышленного станка. Сорок страниц про болты, гайки и диаметры сверл. К концу второго дня я начал видеть эти гайки во сне. — Звучит увлекательно. — Очень. Особенно когда заказчик в последний момент решает, что ему нужно на три дня раньше, и ты сидишь ночами, пытаясь не перепутать «фланец» с «штуцером». — А в чём разница? — Джисон наклонил голову, и Минхо не сразу понял, шутит он или нет. — Ты серьёзно спрашиваешь? — Абсолютно. Я травматолог, а не инженер. В моей работе есть суставы, связки и кости. Фланцы и штуцеры — это за пределами моей компетенции. Минхо фыркнул и отпил чай. — Фланец — это плоская деталь с отверстиями для болтов, используется для соединения труб. Штуцер — это патрубок для присоединения шланга. Если ты перепутаешь их в переводе, никто не умрёт, но механики будут материться. — Значит, механики не матерились. Ты спас чью-то производственную линию. — Я герой, — сухо сказал Минхо. — Спаситель фабрик и заводов. — Теперь понятно, откуда у Хёну страсть к точным формулировкам, — Джисон кивнул на мальчика, который в этот момент сосредоточенно раскрашивал трицератопса, высунув кончик языка. — «Мне не три, а три с половиной». Яблоко от яблони. Минхо проследил за его взглядом и ничего не ответил, но в груди у него потеплело. Джисон заметил это — не вслух, но заметил. Заметил связь между тем, как Минхо работает со словами, и тем, как его сын учится говорить. Это было внимание к деталям, которое не требовало подтверждения, — просто наблюдение, брошенное между глотками чая. — А ты? — спросил Минхо. — Почему травматология? Из всех медицинских специальностей. Джисон опустил взгляд в чашку и задумался. Не так, как задумываются люди, которые не хотят отвечать, а так, как задумываются те, кто подбирает честные слова. — Я в детстве много падал, — сказал он наконец. — С велосипеда, с деревьев, с забора. Один раз с крыши гаража — мы играли в супергероев, и я решил, что умею летать. Не умел. В общем, я был частым гостем в травматологии. И меня всегда поражало, как врачи умеют успокоить. Не просто вылечить, а именно успокоить. Сказать: «Сейчас будет немножко больно, но потом пройдёт». И это работало. Я решил, что хочу так же. — И теперь ты успокаиваешь детей наклейками и магнитиками, — сказал Минхо. — И рисую динозавров, — добавил Джисон. — Это не входит в должностные инструкции, но я считаю, что это важная часть терапии. — Динозавротерапия. — Запатентую термин. Хёну, который до этого молча раскрашивал трицератопса, вдруг поднял голову. — Джисони, а ты лечишь только детей или взрослых тоже? — Взрослых тоже, — ответил Джисон. — Но с детьми интереснее. Они честнее. Если ребёнку больно, он скажет: «Мне больно». А взрослый может терпеть и говорить, что всё в порядке, даже когда у него перелом. Я это не очень люблю. Минхо хмыкнул в чашку. Джисон покосился на него, но комментировать не стал. Хёну тем временем вернулся к своему мороженому. Шоколадное он уже доел, и теперь перед ним стояла креманка с мятным — тем самым, которое Джисон в прошлый раз назвал «зубной пастой». Хёну, к счастью, об этом не знал и уплетал его с таким же энтузиазмом, с каким до этого ел шоколадное. Правда, энтузиазм этот имел обратную сторону: мороженое таяло быстрее, чем Хёну успевал его есть. Капли уже стекали по стенкам креманки, и лужица собиралась на салфетке, подложенной под донышко. — Аппа, оно тает! — возмутился Хёну, тыкая ложкой в остатки мятного шарика. — Почему оно тает так быстро? Оно же только что было холодное! — Потому что в кафе тепло, — объяснил Минхо. — Ешь спокойно, не торопись. — Оно всё растает! — в голосе Хёну зазвучала паника. — И тогда я не смогу его съесть! Оно станет водой! Я не хочу воду, я хочу мороженое! — Ешь по чуть-чуть, — сказал Минхо терпеливо. — Ложку за ложкой. Успеешь. Но Хёну уже отправил в рот огромную ложку мороженого. Оно было холодным, слишком холодным, и он замер на мгновение, а потом попытался проглотить всё сразу. Мороженое скользнуло не в то горло. Хёну закашлялся — сначала тихо, потом громче, — и его глаза наполнились слезами. Минхо вскочил со стула, но Джисон оказался быстрее. Он уже был рядом с Хёну, присел на корточки и положил здоровую руку ему на спину. — Тише, тише, — сказал он спокойно, без паники, — не запрокидывай голову. Смотри на меня, Хёну. Вот так. Теперь покашляй. Сильнее. Хёну кашлянул раз, другой, и кусочек мороженого вылетел на салфетку. Он всхлипнул, но дышать стал ровнее. Слёзы текли по щекам, но это были уже не слёзы удушья, а просто испуг. — Всё, — сказал Джисон, поглаживая его по спине. — Всё прошло. Ты молодец. Ты справился. Хёну шмыгнул носом и посмотрел на Джисона. — Оно… застряло, — прошептал он. — Такое бывает с мороженым, — сказал Джисон серьёзно. — Оно холодное и скользкое. Я сам однажды подавился мороженым, когда мне было пять лет. С тех пор я ем его медленно. По чуть-чуть. — По чуть-чуть, — повторил Хёну, глядя на свою ложку. Минхо, который за эти несколько секунд успел обойти стол и теперь стоял рядом, присел на корточки и вытер слёзы с щёк Хёну салфеткой. — Ты как, зайка? — Нормально, — Хёну шмыгнул носом. — Но мороженое… дурацкое! Оно тает и торопится. Я буду есть медленно. Как Джисони сказал. — Это правильное решение, — Джисон кивнул и вернулся на своё место. Хёну ещё пару раз шмыгнул носом, вытер глаза тыльной стороной ладони и взял ложку снова. Теперь он ел осторожно — зачерпывал понемногу, дул на мороженое, хотя оно было холодным, и отправлял в рот маленькими порциями. Через пять минут он уже улыбался и снова раскрашивал трицератопса, как ни в чём не бывало. Минхо смотрел на него и чувствовал, как внутри медленно отпускает. Он повернулся к Джисону и встретился с ним взглядом. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — Джисон удивился. — Я просто знаю, что делать, когда человек давится. Я врач, помнишь? — Помню, — ответил Минхо. — И всё равно, спасибо. Телефон завибрировал на столе. Минхо бросил взгляд на экран. Хёнджин. Он нажал на кнопку отклонения вызова и перевернул телефон экраном вниз. Через несколько секунд телефон завибрировал снова — Хёнджин перезванивал. Минхо снова сбросил. Через минуту пришло сообщение: Хёни: Возьми трубку, это важно. Минхо поморщился и взял телефон в руку, но не поднялся из-за стола. Он не мог выйти — это было кафе, а не его квартира, и оставить Хёну за столом одного, пусть даже с Джисоном, было неправильно. Джисон, конечно, не был чужим человеком — не после десяти дней в больнице, не после сегодняшнего утра в парке, — но Минхо всё ещё не был готов оставлять сына наедине с кем-то, кому не доверял на сто процентов. Может, на девяносто девять, но не на сто. Телефон завибрировал в третий раз. — Ответь, — сказал Джисон спокойно. — Всё в порядке. Я посижу с ним. Минхо посмотрел на него, потом на Хёну, который увлечённо раскрашивал трицератопса и, кажется, вообще не обращал внимания на происходящее. Потом снова на Джисона. Тот смотрел на него без нажима — просто ждал. — Ответь здесь, — добавил Джисон. — Я не против. И Хёну не против, правда, Хёну? Хёну поднял голову от раскраски. — Аппа, кто звонит? — Хёни, — ответил Минхо, глядя на экран. — Хёни! — Хёну тут же бросил зелёный мелок, и тот покатился по столу, упав на пол. — Я хочу поговорить с Хёни! Аппа, дай мне! Я хочу сказать ему про мяч! И про Джисони! И про мороженое! И про то, что я подавился! Дай! — Хёну, тише, — Минхо прижал трубку к уху, принимая вызов, и свободной рукой попытался усадить сына обратно на диванчик. — Алло? — Ну наконец-то! — голос Хёнджина звучал возмущённо. — Ты почему сбрасываешь? Я звоню уже третий раз! Я думал, у тебя что-то случилось! — Ничего не случилось. Я в кафе. С Хёну и... — он бросил взгляд на Джисона, — с Джисоном. В трубке повисла пауза. Минхо буквально слышал, как в голове Хёнджина щёлкают шестерёнки. — С Джисоном, — повторил Хёнджин медленно. — С тем самым, о котором ты мне ничего не рассказываешь? С доктором Джисоном, который попал в аварию? С которым ты сидишь в кафе? Вместе с Хёну? — Да, — сказал Минхо коротко. — Ты что-то хотел? — Я хотел спросить, не хочешь ли ты в следующую субботу... подожди, это подождёт! Ты сидишь в кафе с Джисоном и Хёну? Ли Минхо, ты представил его своему сыну? — Аппа! — Хёну уже почти сполз с диванчика, пытаясь дотянуться до телефона. — Дай мне поговорить с Хёни! Я хочу! Дай! — Хёни, — сказал Минхо, пытаясь удержать сына одной рукой, — я тебе перезвоню. — Нет! — закричал Хёну, и его голос сорвался в тот самый плаксивый регистр, который всегда предвещал истерику. — Я хочу поговорить с Хёни! Я скучаю по Хёни! Ты обещал, что я увижу Хёни! Ты говорил, что он придёт! А он не приходит! Я хочу к Хёни! — Хёну, тише, — Минхо прикрыл микрофон рукой и наклонился к сыну. — Мы в кафе. Здесь люди. Не кричи. — Я не кричу! — закричал Хёну, и его глаза наполнились слезами. — Я скучаю! Хёни не приходит! Джисони пришёл, а Хёни не приходит! Где Хёни? Дай мне телефон! Я сам ему скажу! Он бросился к руке Минхо, в которой был зажат телефон, и вцепился в неё обеими руками. Минхо попытался отвести руку в сторону — не резко, просто чтобы сын не выхватил телефон и не уронил его, — но Хёну уже не контролировал свои движения. Он дёрнулся вперёд, перегнулся через стол, и его пальцы сомкнулись на корпусе телефона. — Хёну, отпусти, — сказал Минхо строго. — Нет! — Хёну рванул телефон на себя. Минхо не ожидал такой силы от трёхлетнего ребёнка, и его пальцы разжались на долю секунды. Этого хватило. Телефон оказался в руках Хёну, и мальчик, прижав его к уху обеими руками, закричал в трубку: — Хёни! Ты где? Ты почему не приходишь? Я скучаю! У меня новый мяч! Оранжевый! Мне Джисони подарил! И я подавился мороженым! Но Джисони меня спас! А ты не пришёл! Ты обещал! Ты обещал прийти, а сам не пришёл! — Хёну, — Минхо протянул руку, пытаясь забрать телефон, — отдай мне телефон, пожалуйста. Ты поговорил, теперь дай аппе. — Нет! — Хёну отдёрнул руку с телефоном за спину, и его мокрое от слёз лицо исказилось от гнева. — Я ещё не договорил! Ты всегда забираешь! Ты всегда говоришь «хватит»! А я хочу говорить! Я хочу говорить с Хёни! Минхо сделал ещё одну попытку — осторожно, без резких движений, стараясь не напугать сына ещё больше. Он положил ладонь на плечо Хёну и мягко потянулся к телефону. — Зайка, я понимаю, что ты скучаешь. Но так нельзя. Ты можешь говорить спокойно, не крича. Давай я подержу телефон, а ты скажешь Хёни всё, что хочешь. Громко и чётко. Он услышит. — Ты заберёшь! — закричал Хёну, отступая на шаг. — Ты всегда забираешь! Ты меня не слушаешь! Ты Хёни мне не даёшь! Ты плохой! Он размахнулся — и Минхо увидел это движение. Увидел, как маленькая рука с зажатым телефоном поднимается вверх и уходит назад, чтобы швырнуть телефон на пол. На плитку. С высоты детского роста — но этого было достаточно, чтобы экран разбился вдребезги. Минхо перехватил его руку за запястье. Мягко, но крепко. Телефон выскользнул из детских пальцев и упал бы на пол, если бы Минхо не поймал его второй рукой. Он прижал телефон к груди, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и встретился взглядом с сыном. Хёну замер на секунду. Его лицо, красное и мокрое от слёз, исказилось — теперь уже не от гнева, а от обиды. Той самой глубинной, детской обиды, когда весь мир рушится, потому что тебе не дали сделать то, что ты хотел. — Ты... ты... — он захлебнулся слезами и закричал так громко, что несколько посетителей за соседними столиками обернулись. — Ты забрал! Ты всегда забираешь! Ты меня не любишь! Ты никого мне не даёшь! Ни Хёни, ни Джисони, никого! Ты хочешь, чтобы я был один! Чтобы у меня никого не было! Ты плохой аппа! Плохой! — Достаточно, — сказал Минхо глухо. Он нажал отбой, не глядя на экран, и сунул телефон в карман. — Мы идём в уборную. Сейчас же. Он подхватил Хёну на руки. Мальчик вырывался, молотил кулачками по его плечам, кричал что-то неразборчивое — слова смешались в сплошной поток слёз и крика. Суни упал с диванчика на пол, и Минхо пришлось наклониться, чтобы подобрать его одной рукой, продолжая удерживать бьющегося в истерике сына. Кто-то из посетителей проводил их взглядом, но Минхо этого не замечал. Он шёл через зал к двери с табличкой «Уборная», чувствуя, как горят щёки, как дрожат руки, как крик Хёну отдаётся в висках тупой, пульсирующей болью. Дверь закрылась за ними, отрезая звуки кафе. Здесь было тихо и прохладно, пахло мылом и хлоркой. Минхо опустил Хёну на пол — не резко, но твёрдо, — и мальчик тут же сел на холодную плитку, подтянув колени к груди. Он больше не кричал — он рыдал. Громко, захлёбываясь, размазывая слёзы и сопли по щекам. Его плечи вздрагивали, а из груди вырывались те самые судорожные, прерывистые всхлипы, которые бывают у детей, когда они уже не могут остановиться. — Ты... меня... не... лю... бишь... — выдавил он между всхлипами. — Ты... хочешь... чтобы... я... был... один... Минхо присел на корточки перед ним. Он не пытался поднять сына сразу — он знал, что сейчас это бесполезно. Вместо этого он положил ладони на его плечи и заглянул в заплаканные глаза. — Ли Хёну, — сказал он тихо, но отчётливо. — Посмотри на меня. Хёну помотал головой, уткнулся лицом в колени и продолжил рыдать. — Посмотри на меня, — повторил Минхо. — Я не ругаюсь. Я просто хочу, чтобы ты меня услышал. Прошло несколько секунд. Хёну поднял голову — медленно, неохотно. Его лицо было красным и опухшим, нос распух, а на щеках блестели дорожки слёз. Он смотрел на Минхо с выражением человека, который уверен, что его сейчас будут ругать. Минхо не ругал. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя больше всего на свете. Больше, чем кого-либо. Ты слышишь меня? Я люблю тебя, даже когда ты кричишь. Даже когда ты хочешь бросить мой телефон на пол. Даже когда ты говоришь, что я плохой. Я всё равно тебя люблю. Это не меняется. Хёну всхлипнул. Его нижняя губа дрожала, и слёзы всё ещё текли по щекам, но крик прекратился. — Тогда почему... — он икнул, — почему ты не даёшь мне говорить с Хёни? — Потому что ты кричал, — сказал Минхо. — Ты не просил. Ты требовал. Ты вырывал телефон из моих рук. Ты пытался бросить его на пол. Разве так можно? Хёну опустил глаза и помотал головой. — А как можно? — Можно сказать: «Аппа, я очень хочу поговорить с Хёни. Можно мне, пожалуйста, телефон?» И я бы дал. Ты же знаешь, я всегда даю тебе поговорить с Хёни, когда ты просишь спокойно. Но ты не просил. Ты кричал и вырывал телефон из моих рук. И чуть не разбил мой телефон. Хёну шмыгнул носом и ничего не ответил. — Ты злился, — продолжил Минхо. — Я понимаю. Ты скучаешь по Хёни. Ты хотел ему всё рассказать. Это нормально. Но злиться можно по-разному. Можно сказать: «Аппа, я злюсь!» — и мы поговорим об этом. А можно кричать и бросаться вещами. Второй вариант — плохой. Ты понимаешь? — Понимаю, — прошептал Хёну. — Ты испугал Джисони. Ты кричал на всё кафе. Ты чуть не разбил мой телефон. Как ты думаешь, это хорошее поведение? — Плохое поведение, — признал Хёну и снова всхлипнул. Минхо протянул руку и погладил сына по мокрой щеке. — Я не ругаю тебя, — сказал он. — Я просто хочу, чтобы ты понимал: когда ты так кричишь, тебе самому становится хуже. Ты устаёшь, у тебя болит голова, ты не можешь остановиться. Я не хочу, чтобы тебе было плохо. Поэтому я взял тебя и унёс сюда — не чтобы наказать, а чтобы ты успокоился. Чтобы тебе стало легче. Понял? Хёну кивнул и потянулся к Минхо. Минхо подхватил его с холодного пола и прижал к груди. Хёну обхватил его шею руками, уткнулся мокрым лицом в плечо и затих. Его дыхание всё ещё было прерывистым, а плечи вздрагивали, но плач становился тише. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя не люблю, — прошептал Минхо ему в макушку. — Я люблю тебя. Всегда. Что бы ни случилось. Даже когда ты кричишь. Даже когда я злюсь. Ты — мой сын. Ты — самое важное, что у меня есть. Никто и никогда не займёт твоё место. Ни Хёни, ни Джисони, ни кто-то ещё. Ты понял? — Да, аппа, — выдохнул Хёну и прижался крепче. Минхо качал его, стоя посреди уборной, и гладил по спине круговыми движениями. Он не торопился. Он знал: чтобы истерика прошла до конца, нужно время. Нельзя выходить отсюда, пока Хёну не успокоится полностью. Прошло несколько минут. Хёну перестал всхлипывать. Его дыхание выровнялось, а пальцы, вцепившиеся в футболку Минхо, разжались. Он поднял голову и посмотрел на Минхо красными, опухшими глазами. — Я устал, — прошептал он. — Знаю, — Минхо поцеловал его в лоб. — Ты много плакал. Это утомляет. Давай приведём тебя в порядок и вернёмся к Джисони. Хорошо? — Хорошо. Минхо опустил его на пол — на этот раз Хёну стоял спокойно, не садился и не вырывался. Минхо взял бумажное полотенце, смочил его холодной водой и присел на корточки перед сыном. Осторожно, мягкими движениями он вытер его щёки — сначала одну, потом другую, — убирая разводы от слёз. Кожа под его пальцами была горячей и чуть припухшей. — У тебя глаза красные, — сказал Минхо. — Как у кролика. — Я не кролик, — Хёну шмыгнул носом. — Нет, — согласился Минхо, — ты трицератопс. Хёну слабо улыбнулся — первый раз за последние десять минут. — Высморкайся, — сказал Минхо, беря ещё одно бумажное полотенце. Он поднёс его к носу сына. Хёну высморкался, Минхо вытер ему нос ещё раз, выбросил бумажное полотенце в урну и достал из кармана платок, он вытер остатки влаги на щеках Хёну, поправил его растрепавшиеся волосы и одёрнул футболку, которая съехала набок во время борьбы за телефон. — Теперь ты чистый, — сказал он. — Но есть ещё кое-что. — Что? — Хёну поднял на него глаза. — Ты должен извиниться перед Джисони. Хёну нахмурился и опустил взгляд. — Почему? — Потому, что ты кричал при нём. Потому, что испугал его. Потому, что он сидел и ждал, пока мы разбирались. Это невежливо — кричать в кафе, когда рядом сидит твой друг. Джисони не виноват, что ты расстроился. Но ему пришлось это слушать. Ты должен сказать ему: «Прости, что я кричал». Хёну задумался. Его пальцы теребили край футболки, а брови сдвинулись к переносице — он явно обдумывал услышанное. Потом он поднял голову и посмотрел на Минхо. — Джисони расстроился? — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Но даже если нет, извиниться всё равно нужно. Потому что ты вёл себя плохо, и это видели другие люди. — Я скажу «прости», — решил Хёну. — Я не хотел его пугать. — Вот и хорошо, — Минхо поднялся и взял сына за руку. — Пойдём. Они вернулись в зал. Джисон сидел за их столиком, и перед ним стояла уже наполовину пустая чашка чая. Суни сидел на диванчике, аккуратно прислонённый к подлокотнику, — видимо, Джисон подобрал его с пола и посадил обратно. На столе лежала раскраска с недорисованным трицератопсом, а рядом валялся зелёный мелок — тот самый, который Хёну уронил, когда бросился к телефону. Джисон поднял голову, когда они подошли. Его лицо было спокойным — ни тени раздражения, ни неловкости. Он просто ждал. Хёну остановился перед столом, опустил голову и сказал тихо, но внятно: — Джисони, прости меня. Джисон отставил чашку и повернулся к мальчику. — За что ты извиняешься? — За то, что я кричал, — сказал Хёну, не поднимая глаз. — Я испугал тебя. Я злился, но это было неправильно. Я не хотел тебя пугать. Прости, пожалуйста. Джисон посмотрел на Минхо — коротким, почти незаметным взглядом, — а потом снова на Хёну. Он наклонился вперёд, опираясь здоровой рукой о колено, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Я принимаю твои извинения, — сказал он серьёзно. — И я не испугался. Я знаю, что иногда люди злятся. Со мной тоже такое бывает. Главное, что ты понял, что было неправильно, и извинился. Это поступок взрослого человека. Хёну поднял голову. Его глаза всё ещё были красными и припухшими, но в них больше не было ни злости, ни страха. — Ты правда не испугался? — Правда. Я же врач. Меня сложно напугать криком. Вот если бы ты бросил в меня мячом — тогда да. А криком — нет. Хёну неожиданно хихикнул — тихо, неуверенно, но это был первый смех за последние полчаса. — Я не буду бросать в тебя мячом, — сказал он. — Мяч оранжевый. Я его люблю. — Вот и договорились, — Джисон выпрямился и подвинул к Хёну раскраску. — Твой трицератопс заждался. У него всё ещё нет второго рога. Хёну залез на диванчик, взял зелёный мелок и снова склонился над раскраской. Его дыхание было ровным, плечи расслаблены, и он уже что-то тихо напевал себе под нос — какую-то мелодию без слов, которую сам придумал. Минхо сел на своё место. Он посмотрел на Джисона, и тот встретил его взгляд — спокойный, понимающий, без тени осуждения. — Всё в порядке? — спросил Джисон негромко. — Теперь да, — ответил Минхо. — Хорошо, — Джисон кивнул и подвинул к нему чашку с чаем, которую Минхо не допил. — Чай остыл. Заказать новый? Минхо взял чашку и сделал глоток. Чай действительно остыл, но он всё равно пил — скорее по привычке, чем из желания. — Не стоит. Этот нормальный. Джисон не стал настаивать. Он просто налил себе ещё чая из заварника и откинулся на спинку стула, глядя в окно. За окном светило солнце, и по тротуару шли люди — кто-то с коляской, кто-то с собакой, кто-то просто так, без повода. Минхо смотрел на них и думал о том, что последние десять минут были одними из самых трудных за этот день, но он справился. И Джисон остался. И Хёну успокоился и извинился. И теперь они снова сидели втроём за столом, как будто ничего не случилось. Кроме одного: теперь Минхо знал, что Джисон не пугается детских истерик. И что он умеет ждать. И что он подбирает с пола плюшевых котов и аккуратно сажает их на диванчик, пока никто не видит.