Code

Минхо завис. Просто выпал из реальности, уставившись на Джисона. На то, как его длинные, блядски красивые пальцы стучат по клавишам. На хмурую складку между бровей. На прикушенную губу, от которой у Минхо внутри всё сжималось. Джисон даже не замечал, что за ним следят, а Минхо не мог перестать это делать. В комнате было тихо, только клавиши ноутбука издавали мягкий, ритмичный стук. Джисон сидел за столом, сосредоточенно вглядываясь в экран, и даже не подозревал, что стал объектом пристального наблюдения. Минхо не мог отвести взгляда. Он смотрел на его руки — длинные пальцы с аккуратными костяшками легко и уверенно касались клавиш. На лбу Джисона залегла лёгкая складка — он всегда хмурился, когда погружался в работу. А губы… Минхо задержался взглядом на прикушенной нижней губе, и внутри привычно, но каждый раз остро что-то сжималось. Джисон даже не замечал, что за ним следят, поглощённый своими делами, а Минхо не мог и не хотел переставать это делать. В последнее время он вообще много смотрел на Джисона. И не только потому, что чувства, которые он испытывал, с каждым днём становились только глубже. Было и ещё кое-что, другое, более личное и уязвимое. С наступлением пятого месяца беременности Минхо стал замечать за собой, что его тело всё больше расширяется и округляется, что его тонкая талия становится менее заметной, а бёдра становятся ещё шире, чем были. Каждое утро начиналось с узнавания собственного тела заново. Талия, всегда тонкая, теперь сглаживалась, уступая место округлости. Бёдра тяжелели и расширялись медленно, но неотвратимо. Минхо чувствовал это в том, как иначе сидела одежда, как изменилась походка, как по-другому распределялся вес, когда он просто стоял на месте. Минхо не чувствовал себя неуверенно, когда смотрел в зеркало и видел мягкий животик, когда видел, какими мясистыми стали его ляжки или как его щёки стали мягче. Он чувствовал себя комфортно в том весе, который постепенно набирал по совету акушера и врача, который вёл его беременность. Он принимал витамины и много гулял на свежем воздухе, поэтому чувствовал своё тело на отличном уровне и не жаловался на своё состояние, разве что иногда на боль в пояснице или отекающие ноги. И вместе с тем как менялось его тело внешне, менялось что-то и внутри. Минхо всегда любил секс. Он любил чувствовать себя наполненным, любил, как хорошо ему было, когда его альфа вжимал его в матрас, когда толкался в него со всей силой и оставлял на теле множество засосов и синяков от своих рук. Но с наступлением второго триместра беременности он стал помешанным, словно в голове что-то отключилось и словно заевшая пластинка звучала у него в мыслях: «Альфа!», «Узел!», «Альфа наполнит!», «Альфа-Альфа-Альфа!». А Джисон… отказывал ему. Минхо помнил слова доктора: первые три месяца беременности лучше избегать активного секса: риск выкидыша выше. Они оба подходили к этому ответственно, знали рекомендации ещё до зачатия, ведь малыша планировали на протяжении нескольких лет. Но сейчас им было разрешено и даже рекомендовано заниматься любовью, а Джисон всё время находил причину перенести близость на другой раз. Другой раз так и не наступал. Минхо плавно поднялся с кровати, потянулся, подол рубашки Джисона — единственной вещи, которая была на нем надета, — приподнялся, открывая мягкие линии бедер. Он лениво подошёл к столу, за которым сидел Джисон, и опустил руки ему на плечи. — Что делаешь, чаги-я? — спросил мягким голосом Минхо. Пальцы Минхо скользнули по плечам Джисона, ощущая под тканью футболки знакомое тепло и напряжение мышц. Он принялся мягко разминать их, надавливая подушечками пальцев в тех местах, где обычно скапливалась усталость. Вместе с движением его рук в воздухе растекся сладковатый, чуть терпкий аромат жасмина, смешанный с теплой ванилью — запах Минхо стал глубже и насыщеннее с беременностью, обволакивающим, призывным. Джисон на секунду прикрыл глаза, позволяя себе вдохнуть этот пьянящий аромат, но тут же мотнул головой, прогоняя наваждение. — Минхо-я, — голос его звучал хрипловато, с нотками сожаления. — Чаги-я, мне осталось совсем немного. Нужно доделать этот отчет, завтра сдавать. Иди пока отдохни, я скоро приду. Минхо замер. Пальцы его перестали массировать плечи, но он не убрал руки. Он слышал эти слова уже не в первый раз. «Скоро», «потом», «завтра». В груди зашевелилось что-то тягучее и недовольное, похожее на обиду, которая у омег в его положении быстро перерастала в нечто большее. Он надул губы совсем по-детски. Не говоря ни слова, Минхо обошел стол и, прежде чем Джисон успел среагировать, мягко, но уверенно опустился к нему на колени, устраиваясь сверху. Его тело, тяжелое и округлившееся, привычно нашло место в объятиях альфы. Он обвил руками шею Джисона, прижимаясь щекой к его шее, и глубоко вздохнул, вдыхая его запах. Тонкий свежий аромат зелёного чая и солнечного апельсина, который всегда действовал на Минхо успокаивающе, сейчас, смешиваясь с его собственным возбуждённым жасмином, создавал пьянящий, дурманящий коктейль. — Ты всегда говоришь «ещё немного», — пробормотал Минхо ему в шею, горячее дыхание касалось кожи. — А я уже соскучился. Он слегка качнул бедрами, удобнее устраиваясь на коленях Джисона, и этот жест был одновременно невинным и совершенно неприкрыто провокационным. Тонкая ткань его рубашки задралась еще выше, обнажая округлость бедра. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием, и запахи — жасмин с ванилью — теперь яростно переплетались с зелёным чаем и апельсином, заполняя собой всё пространство. Минхо почувствовал, как под ним на секунду напряглись мышцы Джисона. Руки альфы инстинктивно легли ему на талию, поддерживая, придерживая это тяжелое драгоценное тело ближе. Пальцы Джисона дрогнули, сжимая мягкую ткань его рубашки на боках Минхо, и на мгновение показалось, что он сдастся — просто прижмёт омегу к себе и унесёт в спальню, забыв про все отчёты на свете. Но Джисон лишь шумно выдохнул, зарываясь носом в волосы Минхо, позволяя себе секунду слабости, чтобы вдохнуть этот сводящий с ума запах жасмина. А потом отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Чаги-я, — его голос был ниже обычного, с хрипотцой, которая выдавала, чего ему стоит этот разговор. — Я правда скучал. Не меньше твоего. Он потянулся вперёд и быстро, почти украдкой чмокнул Минхо в губы — короткое, мимолетное прикосновение, больше похожее на извинение, чем на поцелуй. — Но мне нужно доделать, — Джисон кивнул на экран ноутбука, где мигал незаконченный код. — Правда. Я на самом важном месте, если сейчас отвлекусь, потеряю мысль и потом буду час собирать её заново. Это срочно, Минхо-я. Я быстро, обещаю. Он говорил мягко, убедительно, но в его голосе сквозила та самая усталая занятость, которая преследовала их последние недели. Минхо слышал это «быстро» слишком часто, чтобы верить в него безоговорочно. Но зацепило его другое слово. Оно впилось куда-то под ребра острой занозой. — Не отвлекаться? — переспросил Минхо, и в его голосе зазвенел холодок. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо Джисона целиком. Руки его по-прежнему лежали на плечах альфы, но в них появилось напряжение. Он смотрел прямо в глаза Джисона, и его зрачки чуть расширились — не от возбуждения, а от внезапно вспыхнувшей болезненной обидой. — То есть, по-твоему, я отвлечение? — спросил Минхо, и в его тихом голосе отчетливо послышался наезд. Не громкий, не истеричный, но тяжелый, вязкий, как его собственные феромоны. — Я тебе мешаю? Я тебя от кода отрываю? Джисон моргнул, не сразу уловив смену тона. Он чувствовал, как под его пальцами, всё еще сжимающими бока Минхо, мелкой дрожью отдается напряжение омеги. Тёплая тяжесть на коленях вдруг перестала быть уютной, превратившись в тлеющий уголёк, который обжигал через ткань спортивок. — Я не это имел в виду, — быстро сказал он, пытаясь поймать ускользающий взгляд Минхо. — Ты не отвлечение, ты… ты же знаешь. Просто работа. Один блок кода. Мне нужно закончить мысль, и я сразу твой. Весь. Минхо молчал. Его пальцы медленно сползли с плеч Джисона, безвольно повиснув вдоль тела. Он смотрел куда-то в сторону, на монитор, где мелькали бездушные строки кода, которые значили для Джисона больше, чем омега, сидящий у него на коленях. В груди разрасталось липкое горячее чувство. Оно не было похоже на гнев. Оно было похоже на детскую всепоглощающую обиду, когда мир сужается до одной точки — несправедливости, которую тебе причинили. — Весь, — эхом повторил Минхо. Голос его звучал глухо, безжизненно. — Ты уже не мой. Ты принадлежишь своему ноутбуку. Он резко, одним движением оттолкнулся руками от груди Джисона, пытаясь встать. Тело, отяжелевшее за последние месяцы, слушалось не так быстро, как хотелось бы. Ему пришлось опереться ладонью о край стола, чтобы перенести вес и высвободиться из рук альфы, которые рефлекторно сжались крепче, не желая отпускать. — Минхо, — Джисон потянулся за ним, в его голосе зазвучала паника. — Чаги-я, не обижайся. Ну пожалуйста? Я неправильно выразился. Ты для меня важнее любой работы. Минхо замер, наполовину поднявшись, и бросил на него короткий взгляд через плечо. В этом взгляде, тёмном и влажном, плескалось столько боли, что Джисону стало физически больно. — Ты уже две недели так говоришь, — тихо сказал Минхо. — Не замечаешь? «Важнее», «скоро», «потом». А потом отворачиваешься к экрану и не замечаешь меня, пока я сам не приду и не сяду тебе на руки, как… как надоедливая кошка, требующая ласки! Он высвободил руку из ослабевшей хватки Джисона и наконец поднялся на ноги, опираясь о стол. Подол рубашки, в которой он был, упал на место, скрывая округлости бедер, но только подчёркивая мягкий, уже немного выступающий живот, к которому Минхо инстинктивно прижал руки. От него волнами расходился жасмин, но теперь в этом аромате не было призыва к ласкам — только горечь и затаённая обида. Он развернулся и, не глядя больше на Джисона, медленно, тяжело ступая босыми ногами по полу, направился обратно к кровати. Каждый шаг давался ему с трудом — не физически, а морально. Ему хотелось обернуться, хотелось, чтобы Джисон встал, подошёл, обнял со спины, прижался к его шее и прорычал, что он дурак, что работа подождёт, что ему плевать на код, когда его омега нуждается в нём. Но за спиной было тихо. Лишь прерывистое дыхание Джисона нарушало эту тишину. Минхо не слышал скрипа компьютерного кресла, не слышал шагов. Он слышал только, как гудит вентилятор ноутбука и как бешено колотится его собственное сердце, гоняя по венам кровь, отравленную гормонами и разочарованием. Он сел на край кровати, боком к Джисону, и уставился в одну точку на стене. Ладони его так и лежали на животе, поглаживая округлость — жест, ставший уже привычным, успокаивающим. Он чувствовал, как внутри толкнулся малыш, будто чувствуя напряжение его аппы, и на глаза навернулись слезы. Глупые, гормональные, обидные слезы, которые он изо всех сил старался сдержать, шмыгая носом и сглатывая подступивший к горлу ком. Тонкий аромат зелёного чая, смешанный с апельсином, дрогнул в воздухе, попытался потянуться к нему, обвить, успокоить. Но Минхо отгородился, сжался, не позволяя себе поддаться на этот немой зов. Обида сидела в нем слишком глубоко, пустив корни в самую уязвимую часть души омеги, которая сейчас разрывалась от негодования. Минхо понимал, что Джисон не отказывается от него, что он любит и ценит его, но беременные гормоны сводили его с ума. Ему нужно было получать подтверждение, что его любят, что его желают. В комнате повисла тягучая звенящая тишина, в которой гул вентилятора ноутбука звучал как набат. Джисон смотрел на прямую спину Минхо, на то, как он сидит на краю кровати, обхватив руками округлившийся живот, и чувствовал, как его собственная грудь сдавливает стальным обручем. Слова омеги всё ещё звенели в воздухе, смешиваясь с горьковатым остывающим жасмином. Джисон моргнул, переводя взгляд на экран. Мелькающий курсор, незаконченная строка кода, которую он считал критически важной всего несколько минут назад. Сейчас она казалась просто бессмысленным набором символов. Мусором. Он резко выдохнул и, не позволяя себе больше ни секунды сомнений, одним движением пальцев сохранил файл и с силой захлопнул крышку ноутбука. Щелчок прозвучал в тишине неожиданно громко, но Минхо даже не пошевелился. Джисон встал. Его движения были бесшумными, когда он обходил стол, но в воздухе вслед за ним потянулся тонкий настойчивый аромат зелёного чая с цитрусовой нотой апельсина. Он осторожно приблизился к кровати. Минхо сидел неподвижно, глядя в стену. Ладони его всё так же лежали на животе, пальцы мелко дрожали. Джисон опустился на пол у его ног бесшумно и мягко. Скрипнули половицы под его весом, когда он встал на колени прямо перед Минхо. Минхо почувствовал его присутствие раньше, чем увидел. Тепло, исходящее от тела альфы, и его запах, свежий, успокаивающий, который сейчас пытался пробиться сквозь стену его обиды. Он не повернул головы, только сильнее сжал пальцы на ткани рубашки, натянутой на животе. И тогда он почувствовал прикосновение. Тёплое, осторожное, почти невесомое. Губы Джисона коснулись его голой коленки, выступающей из-под задравшегося подола. Поцелуй был долгим, медленным, полным такой невысказанной нежности, что у Минхо перехватило дыхание. Джисон не пытался заговорить, не пытался поднять голову. Он просто целовал его колено, потом чуть выше, по внутренней стороне бедра, оставляя на коже дорожку из едва ощутимых, горячих прикосновений. От этого тихого покорного обожания обида в груди Минхо не исчезла, но странным образом трансформировалась. Острая боль притупилась, превратившись в глухую саднящую тоску. Он шмыгнул носом, смаргивая непрошенные слёзы, и наконец повернул голову, посмотрев вниз. Джисон сидел у его ног на коленях на холодном полу и смотрел на него снизу вверх. В его глазах, тёмных и влажных, не было ни капли жалости к себе. Только любовь, смешанная с отчаянием и мольбой о прощении, причины которого он, казалось, до конца не понимал. Минхо сглотнул ком в горле. Голос прозвучал тихо, хрипло и обречённо: — Джисон-а… Скажи мне правду. Он говорил медленно, с трудом подбирая слова, которые выворачивали ему душу наизнанку. — Это из-за этого? — Минхо свободной рукой — не той, что прижимала ладонь к животу — провёл вдоль своего тела, указывая на округлившиеся бёдра, на мягкий выступающий живот под тонкой тканью. — Из-за того что я теперь… такой? Что я толстый, неповоротливый и у меня растёт живот? Поэтому ты… Поэтому у нас уже больше месяца ничего нет? Поэтому тебя не возбуждаю я, одетый в одну лишь твою рубашку? Аромат жасмина, исходивший от него, стал влажным и тяжёлым, пропитанным слезами, которые вот-вот должны были пролиться. Джисон замер. Его губы, только что касавшиеся тёплой кожи Минхо, остановились. Он смотрел на омегу снизу вверх, и в его глазах отражалось такое искреннее абсолютное потрясение, будто Минхо ударил его по лицу. — Что? — выдохнул он. Голос его сел, превратившись в хриплый шёпот. — Минхо-я… ты… ты серьёзно? Он не вскочил, не начал суетливо оправдываться. Он так и остался стоять на коленях, только руки его сами собой потянулись вверх и легли на бёдра Минхо, сжимая их с какой-то отчаянной бережной силой. — Э-э, разве я не наседал на тебя? — спросил он, и в его голосе звучало неподдельное замешательство. — В первый триместр тебе было плохо, тебя тошнило, и нам не разрешали заниматься сексом, потому что это может быть небезопасно для тебя и нашего малыша, больший риск выкидыша. А потом… мне казалось, что я был просто навязчивым, что я тебя достаю. Он нахмурился, глядя на Минхо, пытаясь сопоставить две реальности: свою, где он, обезумев от желания, сдерживал себя, боясь навредить или показаться озабоченным идиотом, когда его омега и так мучается токсикозом и переменами в теле, и реальность Минхо, где он чувствовал себя брошенным и нежеланным. — Я думал, — продолжил Джисон медленно, будто пробуя слова на вкус, — что даю тебе пространство, что ты устаёшь, что тебе нужно привыкнуть к новому телу, что тебе не до моих… хотелок. Я боялся даже лишний раз прикоснуться, чтобы ты не подумал, что для меня ты только тело. Он провёл ладонями вверх по бёдрам Минхо, останавливаясь на талии, которая, хоть и стала мягче, всё ещё была его, родной, любимой. — Минхо-я, — его голос дрогнул. — Для меня ты стал… Ещё красивее. Я с ума схожу, когда смотрю на тебя. На твой живот. На то, как ты ходишь, как пахнешь. Я хочу тебя так, что иногда ночами не сплю, просто смотрю и дышу тобой. А ты думаешь, что я могу тебя не хотеть? Что я, находясь в здравом уме, отказался бы от возможности заняться с тобой сексом? Минхо слушал, чувствуя, как внутри, поверх саднящей обиды, разрастается что-то тёплое и тягучее. Он смотрел в глаза альфы, стоящего перед ним на коленях, видел в них отражение собственной боли и такого острого, такого голодного желания, что у него перехватило дыхание. Страх, который Минхо носил в себе последние недели, — страх стать ненужным, непривлекательным — рассыпался в прах под этим откровенным жадным взглядом. Он всё ещё дулся. Обида не исчезла полностью: она тлела где-то в уголке груди тёплым угольком, но теперь это было другое чувство. Оно требовало не слов, а действий. Требовало доказательств. Минхо молча поднял руку и медленно опустил ладонь на макушку Джисона. Пальцы его скользнули в мягкие, чуть влажные на ощупь волосы. Он не стал гладить, не стал успокаивать. Вместо этого он сжал пряди в кулак — крепко, но не больно. И слегка потянул, оттягивая голову альфы назад. Джисон послушно запрокинул голову, открывая шею. В его горле что-то дрогнуло — сдавленный, почти беззвучный стон. Он не сопротивлялся, не пытался высвободиться. Наоборот, он подался навстречу этому жёсткому, требовательному прикосновению, и в его запахе зелёного чая резко, обжигающе всплеснула цитрусовая нота — пряная, острая, нетерпеливая. Минхо шумно выдохнул, чувствуя, как от этого движения внизу живота сладко и тяжело потянуло. Жасмин вокруг них стал гуще, влажнее, призывнее. Он разжал пальцы, позволяя голове Джисона вернуться в прежнее положение, и убрал руку. Джисон понял без слов. Он снова склонил голову, и его губы коснулись того же места — выступающей коленной чашечки. Поцелуй был таким же медленным, но теперь в нём чувствовалась другая энергия. Уверенность. Он целовал его колено, потом чуть выше, по внутренней стороне бедра, оставляя на коже влажный горячий след. Его руки мягко, но настойчиво легли на бёдра Минхо. Джисон чуть сжал пальцы, ощущая под тканью рубашки податливую округлившуюся плоть, и медленно, осторожно потянул омегу на себя, сдвигая его с края кровати чуть ближе к середине. Минхо не сопротивлялся, позволяя альфе двигать себя, чувствуя, как под спиной оказывается мягкая поверхность матраса. Джисон раздвинул его колени шире, устраиваясь между ними на полу. Ткань его спортивных штанов касалась голых ног Минхо. Губы Джисона снова прижались к коже — теперь к внутренней стороне бедра, совсем близко от того места, где тело уже начинало гореть от нетерпения. Он целовал медленно, смакуя, прокладывая влажную дорожку всё выше, раздвигая ноги омеги всё шире. Подол рубашки, в которую был одет Минхо, задрался, открывая бёдра целиком. Джисон, не отрывая губ от разгорячённой кожи, потянул тонкую ткань вверх, пока она не собралась складками на талии, полностью обнажая низ живота и то, что было между ног. Он замер. Всего на секунду. Между ног Минхо было влажно и жарко. По внутренней стороне бедра от самой дырочки, уже набухшей и розовой, тянулся тонкий прозрачный след смазки. Она блестела в тусклом свете, стекая медленно, вязко. Член омеги, твёрдый, потяжелевший, упирался в низ живота, отбрасывая маленькую тень на округлившуюся кожу. В воздухе взорвался жасмин. Сладкий, тяжёлый, невыносимо призывный. Он смешался с апельсиновой горечью возбуждения Джисона, создавая пьянящий дуэт, от которого у обоих темнело в глазах. Джисон выдохнул хрипло, рвано. И, не в силах больше ждать, склонился ниже, касаясь губами самого чувствительного места. Минхо выгнулся ещё до того, как почувствовал прикосновение, просто от горячего дыхания, коснувшегося влажной набухшей кожи. Просто от понимания того, что сейчас произойдёт. Просто от того, как Джисон смотрел на него снизу — жадно, потерянно, как на единственный источник кислорода в мире, где больше нечем дышать. Джисон не стал тянуть. Он знал Минхо слишком хорошо, чтобы понимать: после их разговора, после вывернутых наизнанку признаний и обид, омеге нужны были не прелюдии и не медленные подходы. Ему нужно было чувствовать себя желанным. Нужно было, чтобы его взяли. Поэтому первый поцелуй был глубоким, открытым и безжалостным. Джисон прижался ртом к самому центру, к пульсирующему расслабленному отверстию и просто вдохнул. Горячо. Вкусно. Почти до головокружения. Жасмин здесь, в самой интимной точке, становился не просто запахом, а чем-то осязаемым — густым, пряным, текучим, оседающим на языке сладковатой горечью. Он лизнул медленно, плоскостью языка, собирая выступившую смазку. Минхо дёрнулся, и его ноги, и без того раздвинутые, дрогнули, пытаясь сжаться, но Джисон уже держал его за бёдра, впиваясь пальцами в мягкую округлившуюся плоть, удерживая на месте. — Не смей, — выдохнул он в самое чувствительное место, горячее дыхание обожгло влажную кожу. — Не закрывайся. Дай мне просто... И Минхо послушался. Расслабил ноги, позволяя им бессильно раскинуться по обе стороны от тела Джисона, откинул голову глубже в подушку и прикрыл глаза, полностью отдаваясь ощущениям. Язык Джисона снова прошёлся по скользкому от смазки входу — на этот раз увереннее, настойчивее, собирая влагу и размазывая её по горячей набухшей коже вокруг. Он не торопился проникать внутрь, будто дразня, будто заставляя Минхо ждать и хотеть сильнее. Водил кончиком языка по самому краю, чуть надавливая, почти входя, и тут же отступая, скользя ниже, к яйцам, которые тут же отозвались дрожью на прикосновение. Минхо всхлипнул коротко, сдавленно. Его пальцы вцепились в покрывало по бокам от тела, сжимая ткань до побелевших костяшек. Запах жасмина стал невыносимо густым, влажным, тяжёлым — так пахнет омега, который на грани, которому слишком хорошо и слишком мало одновременно. Джисон понял. Он всегда понимал его без слов. Он снова приник ртом к расслабленному отверстию и на этот раз не стал дразнить. Язык его вошёл внутрь медленно, глубоко, настолько, насколько позволяли напряжённые мышцы, которые тут же дрогнули, сжимаясь вокруг вторжения. Джисон застонал прямо туда, внутрь, чувствуя, как вибрация отдаётся в теле Минхо, заставляя его мелко, судорожно вздрагивать. Вкус Минхо был везде. На языке, на нёбе, в горле. Густой, сладковатый, с горьковатой нотой возбуждения, которая делала его абсолютно, бесповоротно родным. Джисон двигал языком внутри медленно, но настойчиво, проталкиваясь глубже, раздвигая тугие стенки, чувствуя, как они пульсируют в ответ на каждое движение. Он обхватил губами самый край, всасывая в рот набухшую, влажную плоть, и Минхо выгнулся дугой, не в силах сдержать рваный, почти испуганный стон. — Джи-исон, — выдохнул он. Джисон не ответил. Он был занят. Его язык снова скользнул внутрь, на этот раз быстрее, ритмичнее, имитируя то, чего они оба хотели по-настоящему. Он чувствовал, как под его пальцами дрожат бёдра Минхо, как смазка течёт всё обильнее, стекая по его собственному подбородку, капая на простыни, как член омеги, твёрдый и тяжёлый, дёргается и как головка наливается кровью. Он хотел довести его. Хотел, чтобы Минхо кончил просто от этого: от языка внутри, от того, как Джисон вылизывал его до дна, до последней капли, показывая, что он нужен, что он желанен, что его тело, изменившееся, округлившееся, тяжёлое, — это самое прекрасное, что Джисон видел в своей жизни. Он усилил натиск. Язык работал глубже, быстрее, настойчивее, входя почти на всю длину, насколько это было возможно. Одна его рука по-прежнему сжимала бедро Минхо, не давая ему отстраниться или сдвинуть ноги, а вторая скользнула выше, на живот, пальцами накрывая ладонь омеги, которая всё ещё лежала на округлости, прикрывая малыша. Джисон сжал его пальцы в своих, переплетая, и Минхо, почувствовав это простое, такое важное прикосновение, сломался окончательно. Он кончил тихо — только рот открылся в беззвучном крике, только тело выгнулось до хруста в позвоночнике, только смазка хлынула новым потоком прямо в рот Джисону, который продолжал вылизывать его, не останавливаясь, продлевая удовольствие, собирая языком каждую каплю. Семя Минхо толчками выплёскивалось ему на грудь, на животик, на простыни — тёплое, густое, пахнущее тем самым жасмином, от которого у Джисона темнело в глазах. Только когда тело омеги обмякло, когда дрожь, сотрясавшая его, стихла, превратившись в мелкую, расслабленную вибрацию, Джисон оторвался от него, медленно, неохотно облизывая влажные блестящие губы. Джисон отстранился ровно настолько, чтобы видеть Минхо целиком. Тот лежал, раскинувшись на кровати, тяжело дыша, с прикрытыми глазами и влажными от пота висками. Грудь вздымалась глубоко и неровно, на животе, там, где остывало собственное семя Минхо, медленно расплывалось влажное пятно. Подол рубашки сбился куда-то под грудь, открывая взгляду всё: мягкую линию округлившегося живота, раздвинутые бёдра, расслабленную, всё ещё подрагивающую дырочку, из которой медленно сочилась прозрачная влага вперемешку со слюной Джисона. Джисон смотрел на это жадно, не отрываясь, обводя взглядом каждую линию, каждую складочку, каждую каплю, блестящую на коже. Медленно, с каким-то собственническим, сытым удовлетворением он провёл языком по нижней губе, собирая остатки смазки Минхо. Терпкий жасмин с ванильной сладостью всё ещё стоял у него в горле, оседал на нёбе, смешиваясь с его собственным возбуждением, которое сейчас, после увиденного и сделанного, стало почти невыносимым. — Ну надо же, — голос Джисона сел до хриплого шёпота, но в нём явственно слышалась усмешка. Тёплая, довольная, чуть ленивая. — А ты, оказывается, всё ещё можешь быть тихим. Я уж думал, беременность лишила тебя способности замолкать хоть на минуту. Минхо приоткрыл один глаз. Тёмный, всё ещё затуманенный только что пережитым оргазмом, но с привычной колючей искоркой где-то в глубине. Он перевёл взгляд на Джисона, всё ещё стоящего на коленях между его раздвинутых ног, с блестящим от смазки и слюны подбородком, со спутанными волосами и этим его дурацким самодовольным выражением лица. Минхо фыркнул. Коротко, почти беззвучно. — Заткнись, — выдохнул он, но в этом «заткнись» не было ни капли злости. Только усталая, расслабленная нежность. — Развёл тут… сопли. Он попытался отмахнуться, вяло поведя рукой в воздухе, но жест вышел смазанным. Ладонь бессильно упала обратно на простыню. Минхо прикрыл глаза снова, давая себе секунду, чтобы просто… быть. Чувствовать, как тяжело и медленно бьётся сердце, как приятно тянет внизу живота — не больно, а тем особенным сытым теплом после разрядки, как внутри слабо, но настойчиво толкнулся малыш, будто тоже давая о себе знать. Но тишина длилась недолго. Ровно столько, сколько Минхо позволил себе эту минуту слабости. Он снова открыл глаза, на этот раз оба, смотрел прямо и ясно. Взял руку Джисона, всё ещё лежащую на его бедре, и медленно, с нажимом потянул вверх. Запястье альфы оказалось прижатым к его груди, прямо над соском, который тут же отозвался на тепло и шершавость ладони. — Думаешь, что это всё? — спросил Минхо. Голос его, хоть и хриплый после стонов, обрёл привычную, чуть насмешливую твёрдость. Он смотрел на Джисона из-под полуопущенных ресниц, и в этом взгляде читалось то, от чего у альфы внутри всё сжалось в тугой горячий узел. — Мы только начали, чаги-я. Он не отпускал его руку. Вместо этого он переплёл их пальцы — мокрые, горячие, свои и Джисона — и с силой потянул альфу на себя. Джисон, не ожидавший такого рывка, качнулся вперёд, упираясь свободной рукой в матрас рядом с головой Минхо, чтобы не рухнуть на него всем весом. Теперь он нависал над омегой, чувствуя, как живот Минхо упирается ему в низ живота, чувствуя жар, исходящий от его разгорячённого тела, чувствуя, как переплетённые пальцы сжимаются всё крепче. — Минхо-я, — выдохнул Джисон. В его голосе смешались удивление, восхищение и та самая голодная нетерпеливая нотка, которая появлялась только рядом с этим омегой. — Ты… охренеть можно. Только что кончил и снова хочешь? Минхо не ответил. Вместо слов он дёрнул его за сплетённые пальцы вниз, прижимая ладонь Джисона к своему животу, к тому самому месту, где под тонкой натянутой кожей угадывалась округлость. Потом, не отпуская взгляда, медленно повёл его руку выше, к груди, заставляя провести ладонью по влажной, липкой от пота и семени коже. Губы Минхо дрогнули в усмешке. Той самой кошачьей, от которой у Джисона всегда подкашивались колени. — Я вообще-то разговор с тобой не закончил, — сказал Минхо. Спокойно, будто речь шла о погоде. — Ты мне должен, альфа. За то время, которое мы потеряли. За то, что я тут сидел и думал, что ты меня больше не хочешь, пока ты там… — он кивнул в сторону стола, где сиротливо стоял закрытый ноутбук, — …код свой писал. Он разжал пальцы, освобождая руку Джисона, и тут же, не давая ему опомниться, обхватил его за шею, притягивая к себе. Жёстко, требовательно, но при этом так отчаянно, будто боялся, что Джисон сейчас исчезнет. — Так что давай, — выдохнул Минхо ему прямо в губы. Жарко, влажно, пахнуще жасмином и потом. — Доказывай. Прямо сейчас. И не смей останавливаться, пока я не скажу. Он впился в его рот поцелуем — глубоким, открытым, безжалостным. Кусал губы, проталкивал язык внутрь, смешивая их дыхание и их запахи в один общий, пьянящий, неразрывный коктейль. Зелёный чай с апельсином тонул в жасмине с ванилью, и наоборот, и уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Джисон зарычал — низко, гортанно, почти по-звериному — и ответил. С той же жадностью, с той же отчаянной, выкручивающей внутренности потребностью, которая копилась в нём все эти недели вынужденного воздержания. Он вдавил Минхо в матрас, накрывая своим телом, чувствуя, как под ним податливо прогибается тяжелое, округлившееся тело омеги, чувствуя, как бёдра Минхо сами обхватывают его талию, притягивая ближе, теснее, до боли. Он оторвался от его губ ровно на секунду, чтобы посмотреть в эти тёмные глаза с расширенными зрачками. Минхо смотрел на него снизу вверх — мокрый, растрёпанный, с припухшими от поцелуев губами и этим его вызовом, за которым пряталась такая хрупкая, такая уязвимая потребность в любви. — Ни за что, — прохрипел Джисон в ответ на его немой вопрос. — Понял? Ни за что не остановлюсь. Пока не забудешь, как вообще можно сомневаться в том, что я тебя хочу. И снова поцеловал. Жёстко, глубоко, собственнически. Одна его рука скользнула вниз, по боку Минхо, по округлости бедра, минуя подрагивающий член, и дальше, прямо к тому месту, которое всё ещё было влажным, расслабленным и готовым. Пальцы Джисона, длинные, с аккуратными костяшками, которые Минхо так любил разглядывать, когда они стучали по клавиатуре, сейчас касались самого интимного. Медленно, осторожно, но с твёрдой уверенностью. Он провёл подушечками по горячему пульсирующему входу, собирая остатки влаги, чувствуя, как мышцы Минхо дрожат, сжимаются в ожидании. И, не отрываясь от его губ, начал давить внутрь, медленно, плавно проталкивая палец сквозь тугое послушное тепло. Минхо выдохнул ему в рот. Коротко, рвано. Его тело на секунду напряглось, принимая вторжение, и тут же расслабилось, подаваясь навстречу, приглашая глубже. Джисон улыбнулся прямо в поцелуй. Сыто, довольно. И добавил второй палец. Комната утонула в запахах. Зелёный чай с апельсином больше не пытались казаться спокойными — они яростно вплетались в тяжёлый влажный жасмин Минхо, создавая густой пьянящий коктейль, от которого у обоих плавились где-то в затылке последние тормоза. Джисон двигал пальцами медленно, методично, проталкивая их всё глубже в расслабленное, послушное тепло. Второй вошёл легче первого — мышцы Минхо уже не сжимались в защитном спазме, они пульсировали в такт сердцебиению, приглашая, требуя больше. Минхо выгнулся, запрокидывая голову, открывая шею, и Джисон не удержался — припал губами к бьющейся под кожей жилке, втягивая в рот солоноватую от пота кожу. — Тише, — выдохнул он, хотя Минхо молчал. Только дышал часто, рвано, всхлипывая на каждом выдохе, когда пальцы Джисона задевали что-то внутри, отчего в глазах темнело. — Расслабься. Я тебя чувствую. Ты так сжимаешься… Он развёл пальцы в стороны, растягивая, подготавливая, и Минхо дёрнулся, вцепившись свободной рукой в его плечо, оставляя на коже красные полосы от ногтей. — Хватит, — голос Минхо сел до хриплого шёпота. Он дёрнул бедрами навстречу, насаживаясь глубже на пальцы Джисона, и зашипел от остроты ощущений. — Джисон, хватит тянуть! Войди в меня. Сейчас же. Джисон поднял голову, встречаясь с ним взглядом. Минхо смотрел снизу вверх — тёмные, расширенные зрачки, влажные ресницы, припухшие от поцелуев губы. Его тело, тяжёлое, округлившееся, мягкое в одних местах и твёрдое в других, лежало перед ним полностью раскрытое, доверчивое, требующее. И пахло от него так, что у Джисона сводило скулы от желания. Он медленно вытащил пальцы, чувствуя, как мышцы Минхо сжимаются им вслед, не желая отпускать. Поднёс мокрую руку к лицу, вдохнул запах — терпкий, густой, жасминовый — и облизал пальцы, не отрывая взгляда от омеги. Минхо заворожённо следил за этим движением, и в низу живота у него сладко, тяжело потянуло. Член, уже успевший обмякнуть после оргазма, снова налился кровью, приподнимаясь, упираясь головкой в собственный живот. Джисон усмехнулся уголком рта и потянулся вниз, одной рукой стягивая с себя спортивные штаны вместе с бельём. Член выскочил наружу — твёрдый, напряжённый, с влажной головкой, блестящей в тусклом свете. Он провёл ладонью по длине, размазывая выступивший преякулят, и подался вперёд, нависая над Минхо. — Смотри на меня, — попросил он тихо. Минхо послушно опустил взгляд вниз, туда, где головка члена Джисона касалась его расслабленного влажного входа. Он чувствовал это прикосновение каждой клеткой — горячее, пульсирующее, обещающее. В груди перехватило дыхание от предвкушения. Джисон надавил. Медленно, плавно, давая Минхо время привыкнуть к ощущению наполненности. Головка вошла легко — смазки Минхо было достаточно, мышцы были расслаблены после пальцев. Но дальше пошло туже. Джисон замер, давая им обоим секунду, и толкнулся глубже, проталкивая член сквозь плотное горячее сопротивление. Минхо выдохнул длинно, со стоном на конце. Его пальцы вцепились в плечи Джисона, ноги сильнее сжались на его талии, притягивая ближе, глубже. Он чувствовал, как член альфы скользит внутри, раздвигая стенки, касаясь того самого места, от которого искры летели из-под век. Как наполняет его до краёв, до самого нутра. — Ещё, — выдохнул он. — Джисон, ещё... Джисон зарычал — низко, гортанно — и толкнулся до конца, входя на всю длину, впечатываясь бёдрами в мягкие округлившиеся ягодицы Минхо. На секунду замер, чувствуя, как внутри омеги всё пульсирует, сжимается, принимает его, как член обжигает тесным, влажным жаром, как Минхо дрожит под ним мелкой, судорожной дрожью. — Красиво, — выдохнул он, глядя в расширенные зрачки омеги. — Ты даже не представляешь, как это красиво — быть в тебе. Чувствовать тебя. Он начал двигаться. Медленно, глубоко, протаскивая член почти до головки и снова вбиваясь на всю длину. Ритмично, тяжело, напористо. Бёдра шлёпали по бёдрам Минхо, влажная кожа скользила по влажной коже, и в комнате, кроме запахов и дыхания, появились новые звуки — хлюпающие, влажные, неприличные, от которых у обоих темнело в глазах. Минхо стонал. Негромко, но постоянно — на каждом толчке, на каждом выдохе. Он не контролировал эти звуки, они вырывались сами, как дыхание, как пульс. Он чувствовал, как член Джисона трётся внутри о простату, как электрическими разрядами простреливает в низ живота, в кончик своего собственного члена, который уже вовсю истекал смазкой, пачкая живот. Он провёл ладонью по животу, накрывая округлость, и наткнулся на руку Джисона, которая уже лежала там, сжимая его пальцы. — Я люблю тебя, — выдохнул Джисон ему в губы, не переставая двигаться. — Слышишь? Люблю. Такого. Любого. И малыша нашего люблю. И живот твой люблю. И бёдра эти. И то, как ты пахнешь. И то, как ты кончаешь. И как сжимаешься на моём члене. Всё люблю. Он задвигался быстрее, глубже, почти теряя ритм. Минхо захлёбывался стонами, выгибаясь ему навстречу, принимая в себя каждый толчок, каждое движение. Жасмин вокруг них стал невыносимо густым — так пахнет омега перед оргазмом, когда готов отдать всё, только бы альфа не останавливался. — Близко, — выдохнул Минхо. — Джисон, я… почти… — Я знаю, — Джисон прикусил мочку его уха, дыша горячо и рвано. — Я чувствую. Ты сжимаешься так сильно… Давай, чаги-я. Кончи для меня. Он толкнулся в последний раз глубоко, насколько позволяло тело Минхо, до самого основания, чувствуя, как внутри омеги всё сжимается в тугом невыносимом спазме, как пульсирующие стенки обхватывают член, выжимая из него всё до капли. Минхо кончил без крика — только рот открылся в беззвучном всхлипе, только тело выгнулось дугой, прижимаясь к Джисону, только тёплые струи семени ударили по их сплетённым на животе пальцам. Джисон застонал — низко, протяжно — и кончил следом, уткнувшись носом в запаховую железу на шее Минхо, разряжаясь глубоко внутри горячими пульсирующими толчками. Он чувствовал, как наполняет омегу, как смазка смешивается с семенем, как всё это вытекает обратно, пропитывая простыни, и как Минхо вздрагивает от каждого нового спазма внутри. Они замерли, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетённые, неразрывные. Джисон первым нашёл в себе силы пошевелиться. Он осторожно, стараясь не делать резких движений, перекатился на бок, увлекая Минхо за собой, укладывая его голову себе на грудь. Минхо послушно прильнул, ткнулся носом в ключицу, вдохнул запах — свежий, апельсиновый, с горьковатой нотой пота. И выдохнул. — Не смей больше так делать, — пробормотал он куда-то в кожу. Голос был хриплый, уставший, но в нём слышалась та самая привычная колючая нотка. — Не смей игнорировать меня. Даже если думаешь, что помогаешь. Я лучше знаю, что мне нужно, понял? Джисон усмехнулся, проводя ладонью по его влажной спине, по позвонкам, по округлости ягодиц. — Понял, — ответил он тихо. И поцеловал в макушку. — Прости меня, чаги-я. Я был дураком. Больше не повторится. Минхо фыркнул, но руку, которая лежала на груди Джисона, не убрал. Только прикрыл глаза, чувствуя, как медленно успокаивается сердце, как внутри, там, где только что было горячо и тесно, теперь разливается приятная тягучая истома. Минхо приподнял голову, глянул на стол, потом перевёл взгляд на Джисона. Усмехнулся уголком губ. — Код свой дописывать пойдёшь? Джисон закатил глаза, прижимая его к себе крепче. — Пошёл он на хуй, этот код.