Hardcore

Запах жжёной резины вгрызался в лёгкие настолько глубоко, что казалось, он останется там навсегда, ну или до самой смерти. Смесь бензина, масла и раскалённого асфальта — вот настоящие духи уличных гонок. Не эти ёбучие цветочные ароматы из бутиков, а тяжёлый, удушающий смрад свободы, за которую платят кровью и потом. Если вообще платят. Гараж представлял собой заброшенный ангар на окраине города. Стены из прохудившегося гофрированного железа покрывала ржавчина и старая краска, местами облупившаяся до голого металла и проступавших граффити какой-то левой херни от местных подростков, которые почувствовали себя художниками. В углах валялись покрышки — изношенные, с катышками, хранящие память о сотнях километров бешеной гонки. Инструменты лежали прямо на залитом маслом бетоне, потому что никому не было дела до порядка. Здесь ценилось только одно — скорость. И результат. Вокруг — грязь. Реальная, настоящая грязь. Не та стерильная херня, которую вылизывают в «Формуле-1». В вашей эфадине даже носки маршалов, блядь, без единой дырочки, а тут дырки только в жопе, у нас это — отверстия. Макс стоял, опершись тяжёлым, грязным кулаком на помятый капот своего «Шевроле», и слушал, как раскалённый металл щёлкает, остывая после того, как он выебал из машины всё до последней капли. Она — его железная шлюха. В машине и скорости всегда легче найти напарника, чем в уёбках, которых называют людьми. По крайней мере так думал Ферстаппен. Не то чтобы он пробовал с кем-то подружиться по-настоящему… Ну а нахера, если у тебя уже есть верный, железный друг, который никогда не предаст, не съебет при первой опасности и не будет срать тебе в уши о своих проблемах? — МАКС! — ор раздался откуда-то из тёмного угла. Это был Лиам, его инженер. Новозеландский парнишка вылез из-под днища, перепачканный в густом, чёрном масле с ног до головы, и в руках у него, как обычно, была очередная, уже наполовину опустошённая банка дешманского пива. — Ты кончил уже обниматься с этой шалавой, или мне начать готовиться к твоим похоронам? — Завали ебало, — рыкнул Макс, даже не оборачиваясь, продолжая поглаживать шершавый капот. — Я просто проверяю, не обиделась ли она на меня за то, что я выбил из неё всё дерьмо сегодня. Лиам лишь усмехнулся на эти слова Ферстаппена. Его пилот редко переживал за состояние машины — обычно ему было насрать, лишь бы ехала. А тут вдруг решил посюсюкаться с этой старой развалиной. — Обиделась? — Лиам хрипло заржал. — Да она кончила, Макс! Ты её трахал как последнюю уличную шлюху! Я слышал, как она визжала и стонала на прямых. — Заткнись, пидор, — сказал Макс, но на его губах всё же промелькнула кривая, жёсткая усмешка. — Ладно, поебали бухать. Мне нужно забыть этот долбаный день. — Бухать? — Лиам подошёл ближе и сунул ему в свободную руку ещё одну холодную, мокрую банку. — Только после того, как мы обсудим твою проблему. — Какую, нахуй, проблему? — Макс сделал обильный, жадный глоток, чувствуя, как кислое, нефильтрованное пиво обжигает пересохшее, прокуренное горло. — Ты прекрасно знаешь какую, — Лиам смотрел на него серьёзно, без тени своей обычной дурашливой улыбки. — Монегаска. Макса передёрнуло, как от удара током, при одном только упоминании этого имени. Шарль Леклер. Этот грёбаный, идеальный аристократ с выбритой задницей и ледяными зелёными глазами. Макс сжал банку с такой силой, что тонкий алюминий хрустнул у него в пальцах, и пенная жидкость выплеснулась наружу, смешиваясь с масляной лужей на грязном полу. — Не напоминай мне, сука, — цедил он сквозь зубы. — Я знаю, что он завтра будет стоять на старте рядом со мной. И я знаю, что он будет улыбаться, как будто уже выиграл чемпионат. Но я лучше. — А он и выиграет, если ты продолжишь быть эмоциональной пиздой, — спокойно сказал Лиам. — Он — тактик. Он ждёт, когда ты сделаешь ошибку. И ты их делаешь, Макс. Нахуй ты в прошлой гонке попёрся на обгон по внешней? Ты чуть не разъебал тачку. А потом свои смехуятинки делал на финише. — Но я же выиграл, нет?! — заорал Макс, швырнув банку в стену. Она взорвалась фонтаном пива. — Я выиграл! И мне насрать, как я это сделал. Я плевать хотел на правила, на трассу, и на этих ёбаных организаторов! — Именно поэтому они тебя ненавидят, — Лиам покачал головой. — Ты слишком много себе позволяешь. Ты проблема для них, понимаешь? — А ты не проблема? — Макс подошёл к нему вплотную, сверля глазами. — Ты работаешь на меня. И я плачу тебе, чтобы ты делал мою машину быстрее, а не читал мне нотации, как и что мне, блядь, делать. — Я работаю на тебя, потому что ты — ахуенный гонщик, — сказал Лиам, не отводя взгляда. — Ты — сумасшедший ублюдок, который не умеет проигрывать. Но ты проиграешь, если не возьмёшь себя в руки. Ты уяснил? — с явным нажимом спросил Лоусон. Макс молчал. Глухо, тяжело, сдавливая челюсти так, что на скулах вздулись тугие желваки. Потому что Лиам был прав. Сука, он был, блядь, абсолютно прав. И это бесило больше, чем если бы он нахуй ошибался. Макс любил говорить правду людям, наслаждаясь тем, как они морщатся, как сглатывают и отводят глаза. Он привык быть тем, кто бьёт, а не тем, кого бьют. В свой адрес он привык слышать только лесть, приторное восхищение, пережёванные комплименты от фанатов и дрожащий шёпот спонсоров. А тут — хуй те в рот. Но Ферстаппен молчал. Потому что не мог ничего сказать. Потому что внутри всё кипело, но слова застревали в глотке. — Ладно, — выдохнул Макс, разжимая кулаки. — Пошли бухать. — Пошли, — кивнул Лиам, и они вышли из гаража в ночной город. ⛐ ⛐ ⛐ Воздух ударил в лицо — резкий, холодный, с примесью городской сырости, обещающей дождь. Небо над головой было грязно-оранжевым, подсвеченным сотнями уличных фонарей, неоновых рекламных вывесок и фар мимо проезжающих машин. Макс оглянулся на гараж — на эту ржавую, промасленную конуру, которая была его берлогой и убежищем долгие годы и до сих пор им остаётся. Оттуда доносился запах, который уже въелся в его одежду, в кожу, в волосы. Запах жизни и свободы, что так ценил Ферстаппен. — Куда поедем? — спросил Лиам, садясь на пассажирское сиденье. — В «Искру», — бросил Макс, заведя двигатель. Мотор взревел, и машина дёрнулась, выезжая с парковки перед гаражом. — Там всегда есть чем заняться. — Надеюсь, ты не собираешься снова драться? — Лиам покосился на него, пристёгиваясь. — Ты уже в прошлом месяце разбил парню лицо. Хорошо, что он был кто-то из местных, а не из спонсоров. — Если кто-то полезет — получит, — пожал плечами Макс, вдавливая педаль газа. — Я не ищу проблем. Просто они сами меня находят. — Как Шарль, да? — усмехнулся Лиам, но в голосе не было веселья. — Он тебя находит? Макс резко ударил по тормозам, и машина встала посреди пустынной улицы. — Лиам, сука, — сказал он, поворачиваясь к блондину. В голосе был чистый металл. — Ещё раз при мне произнесёшь его имя — выйдешь и поедешь сам, но не на машине, а на инвалидной коляске. Понял? Лиам поднял руки в примирительном жесте. — Понял, понял. Спокойно, чувак. Макс пару секунд сверлил его взглядом, потом снова нажал на газ. Машина рванула вперёд, рассекая ночной город. Мимо проносились витрины магазинов, грязные подворотни, редкие прохожие, которые шарахались в стороны от ревущего мотора. ⛐ ⛐ ⛐ «Искра» была источником разврата в этом шумном городе. Идеальное место для тех, кто хотел забыться в алкоголе, громкой музыке и чужих телах. Когда они зашли внутрь, Макса накрыло волной звука — тяжёлый, уёбанский техно, от которого дрожали внутренности, выворачивая их наизнанку. Басы вбивались в грудную клетку с такой силой, что казалось, ещё немного — и сердце нахуй вырвется. В зале царил густой, вязкий полумрак, рассекаемый красным, синим и даже жёлтым светом, который резал глаза, пульсируя под каждый долбаный бит, превращая танцпол в уебанское месиво. Повсюду были люди — пьяные, обдолбанные, готовые трахаться прямо на полу, не стесняясь никого и ничего. Пахло дешёвым парфюмом, приторным и липким, женским потом, который смешивался с мужским тестостероном, создавая эту густую, удушающую атмосферу, от которой болела голова. Спирт был разлит по всему полу и наполнял эти бездушные тела. Макс пробивался к бару, расталкивая всех тяжёлым, широким плечом. Кто-то орал ему вслед, кто-то матерился, но ему было глубоко похуй. Его знали все — каждый уёбок в этом городе знал его лицо, его имя, его победы. А он — никого. Они были для него просто мелькающими тенями, говорящими мордами без смысла. «Чё за клуб? Чё за день недели? Я нихуя не выкупаю, почему снова бухаю?» — такие мысли постоянно рождались в мозгах нидерландца, когда он тусовался в клубах, и этот раз не был исключением. Всё это месиво должно было заглушить что-то внутри. Но не заглушало. — Двойной виски, — рявкнул он бармену, перекрикивая шум. Бармен — здоровый, татуированный с ног до головы мудак с кабаньей рожей — молча поставил перед ним заляпанный стакан и мутную бутылку с дешёвым терпким пойлом. Макс налил себе не глядя и залпом выпил, чувствуя, как обжигающая жидкость разливается внутри. Это было то, что нужно. Чтобы забыть о том, что завтра он будет бороться не за победу, а за жизнь с этим ублюдком и другими хуйлушами. К нему тактично и элегантно подошла какая-то девица. Сиськи вываливались из топика, губы накачаны так, что утки бы завидовали. Она облизывалась и тёрлась об него, как сучка в течке. — Макс, — сексуально прошептала она, проводя пальцем по его груди. — Ты сегодня так круто гнал. Я хочу... — Я не хочу, — перебил он, даже не глядя на неё. — Слезь с моих ушей и перестань мне их ебать. Она обиженно надула губы, но он уже отвернулся, не оставляя ей ни малейшего шанса. Макс налил второй. Потом третий. После третьего стакана он почувствовал, как алкоголь разъедает злость, превращая её в тупую, липкую, сосущую пустоту. Но сосал тут только какой-то педик. Ферстаппен смотрел на танцующие тела, на пьяных мудаков, которые обнимались и целовались, и чувствовал себя чужим. Они не понимали его, не знали, что значит выживать на трассе, когда от тебя зависят жизни механиков, спонсоров, когда от тебя зависит победа. И тут он увидел его. Леклер стоял в углу, в окружении своих вылизанных, идеальных дружков, с бокалом минеральной воды в руке. Просто ёбучей воды. В этом аду, где все пили как последние свиньи, он стоял и попивал водичку, как ёбаный хуй его знает кто. Белая рубашка — идеально выглажена, ни одной складочки, будто мамочка только погладила. Чёрные брюки — без единой пылинки. Волосы уложены так, будто он только что вышел от лучшего парикмахера. Он не танцевал. Не бухал. Просто стоял и улыбался своим уёбкам, этой своей снисходительной, аристократичной улыбкой, от которой хотелось выгрызть ему кадык. От этой картины Макса переклинело. Внутри что-то щёлкнуло, и он сорвался, как голодный пёс. — Макс, не надо, — услышал он голос Лиама, который стоял рядом, пытаясь удержать его за плечо. — Завали хлебало, — бросил Макс, сбрасывая его руку, и пошёл сквозь толпу, не видя никаких препятствий. Он подошёл к Шарлю и встал напротив, вплотную, так, что между ними оставалось всего несколько сантиметров. Макс слышал его дыхание — ровное, спокойное, чувствовал его запах — идеальный, свежий, дорогой, с нотками цитруса и чего-то неуловимо чистого. Сука, он даже пах как ёбучий порошок. — Шарль, — прорычал Макс. — Ты решил испортить мне вечер своим присутствием? — нидерландец поднял бровь и оскалился. Леклер медленно повернул голову. Его зелёные глаза, холодные и пронзительные, смотрели на Макса подозрительно спокойно. Это бесило так, что Ферстаппен сжал зубы до скрежета. — Макс. Ты пьян, — сказал тот, и голос его был ровным, без единой эмоции. — А ты — наблюдательный мудила, — огрызнулся Макс, сжимая кулаки. — Молодец. Может, тебе тоже выпить? Или боишься обоссаться, если потеряешь контроль? Шарль снисходительно усмехнулся. Как будто Макс был капризным ребёнком, который устроил истерику в магазине игрушек, ведь карапузу не купили Лего-болид. — Я не пью, — сказал тот спокойно. — Алкоголь мешает ясности мышления. — О, конечно! — засмеялся Макс, но смех был истеричным, на грани безумия. — Ты вообще понимаешь, что такое адреналин? Что такое свобода? Ты когда-нибудь чувствовал, как машина уходит из-под контроля, и ты держишь её только потому, что хочешь жить, сука? Шарль смотрел на него с прищуром, с лёгкой улыбкой на идеальных пухлых губах. — Ты хочешь меня спровоцировать, Макс. Это не сработает. — Не сработает?! — кровь прилила к лицу Макса, заливая его жаром. — Я тебя сейчас так спровоцирую, что ты обосрёшь свои идеальные штаны, мразота! Он крепко схватил Шарля за запястье. Так, что костяшки побелели, а пальцы впились в кожу до синяков. Дружки монегаска машинально сделали шаг вперёд, но тот поднял свободную руку. — Стойте, — сказал он им тихо, но властно. — Он не опасен. — Не опасен?! — Макс почти орал, чувствуя, как ярость застилает глаза красной пеленой. — Я тебя в стену вмажу, вылизанный хуй! — Ты не вмажешь, — сказал Шарль, глядя прямо в глаза Макса, пронзая его этим ледяным зелёным взглядом. — Ты слишком меня хочешь, чтобы бить. Это слово ударило под дых сильнее любого кулака. Макс замер, как вкопанный. — Чё ты сказал? — прошептал он, и голос его дрогнул. — Ты слышал, — ответил Шарль, и на его губах появилась идеальная, дразнящая улыбка. Макс сжал его запястье до хруста. Он видел, как Шарль слегка поморщился, но продолжал улыбаться. — Слушай меня, ублюдок, — сказал Макс, наклоняясь к его уху, так близко, что его губы почти касались кожи. — Завтра я размажу тебя по асфальту, как дерьмо. Ты не выиграешь этот сезон. Ты проиграешь. Потому что я — пизже. — Ты — грязный уличный пацан, который не умеет проигрывать, — ответил Шарль, и его голос стал жёстче и острее. — Тогда покажи себя на трассе, — прорычал Макс, притягивая Шарля к себе так, что их лица почти соприкасались, дыхание смешивалось, горячее и влажное. — Покажи мне свои эмоции, сука. Шарль смотрел на него долго. Так долго, что Макс начал чувствовать, как запястье Шарля пульсирует под его пальцами, как бьётся его пульс — быстрее, чем он хотел бы показать. — Ты этого хочешь? — прошептал Шарль, и в его голосе появилась хрипотца. — Хочу, — выдохнул Макс, чувствуя, как всё его тело напрягается в ожидании. И тогда Шарль его поцеловал. Нет, это был не поцелуй. Это было что-то дикое. Леклер впился в его губы с такой яростью, с такой ненавистью и желанием, что Макс почувствовал вкус крови. Своей или чужой — он не понял, да и ему, если честно, было похуй. Но это было чертовски хорошо, это было пиздец как хорошо. Макс ответил, прижимая Шарля спиной к холодной бетонной стене, вдавливая его в неё всем своим весом. Между ними не осталось ни миллиметра свободного пространства. Он чувствовал каждое движение Шарля, каждый его выдох, каждое биение грёбаного сердца, которое стучало так же бешено, как и его собственное. Рубашка Шарля была разорвана в мгновение ока, пуговицы разлетелись по полу, обнажая идеальную, рельефную грудь, бледную и влажную от пота. — Ты — мой, — прорычал Макс в его губы, прикусывая нижнюю, до крови. — Сегодня ты — мой. Шарль не ответил. Он просто впился пальцами в плечи Макса, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Он был таким же диким, как и Макс. Просто прятал это лучше. Но сейчас маска была сорвана и разбита в дребезги. — Здесь нельзя, — страстно прошептал Шарль, когда Макс оторвался, чтобы перевести дыхание, и его голос дрожал. — Насрать, — сказал Макс, схватил его за руку и потащил за собой в тёмный коридор. ⛐ ⛐ ⛐ Туалет был вонючим. Смесь дешёвого освежителя и спермы, которая, казалось, въелась в плитку. Стены были влажными, скользкими, покрытыми конденсатом. Пол был мокрым и липким, каждый шаг отдавался хлюпающим звуком. Но Максу было абсолютно поебать. Он впихнул Шарля в стену, развернул его лицом к кафелю и прижал всем телом, вдавливая в холодную, влажную поверхность. Шарль упирался ладонями в плитку, его пальцы скользили по мокрой поверхности, пытаясь найти опору. Макс чувствовал, как он дрожит — мелко, судорожно, — но это была не дрожь страха. Чистое, неприкрытое желание и похоть, которую они оба пытались подавить месяцами, когда гонялись бок о бок. — Ты — идиот, — выдохнул Шарль, его голос срывался на хрип. — Ты уже говорил, — ответил Макс, расстёгивая его ремень с грубой, нетерпеливой силой. Он стянул с Шарля брюки, обнажая его задницу. Блядски идеальную, округлую, бледную в тусклом свете туалета. Кожа была гладкой, горячей, покрытой мурашками от холода и возбуждения. Макс сплюнул на ладонь, грубо провёл по своему члену, даже не пытаясь быть нежным. Но Леклер и не ждал этой занудной нежности. — Приготовься, — прошептал Макс и вошёл. Без подготовки. Без смазки. Только слюна и грубая, звериная сила. Он вошёл резко, глубоко, до самого основания, чувствуя, как Шарль сжимается вокруг него, как его тело сопротивляется и принимает одновременно. Парень выдохнул, громко, почти как стон, и вцепился в кафель так сильно, что побелели костяшки, чтобы не упасть на колени. — Да, — прорычал Макс, начиная двигаться. Каждый толчок был ударом, каждое движение — актом доминирования. Он вбивался в него снова и снова, чувствуя, как влажные стенки сжимаются вокруг его члена, как Шарль непроизвольно подаётся назад, навстречу каждому движению. — Да, сука. Ты — мой. Ты всегда был моим. С первого дня, как ты появился на этой трассе. Шарль не отвечал. Он только дышал — тяжело, сбивчиво, хрипло, — и его тело откликалось на каждое движение Макса. Его задница сжималась вокруг члена Макса, пульсировала, и это было грязно, но поуёбански прекрасно. Макс вколачивался в него, чувствуя, как пот стекает по его спине, как рубашка прилипает к мокрому телу, как мышцы горят от напряжения. Он смотрел на Шарля в грязном, заляпанном зеркальном отражении кафеля — на его разбитое, искажённое лицо, на припухшие, искусанные губы, на глаза, которые горели ненавистью и похотью одновременно. Он был прекрасен. И полностью принадлежал Максу. — Ты видишь? — прохрипел Макс, ускоряя темп, входя в него так глубоко, что Шарль выгибался дугой, вжимаясь грудью в холодную плитку. — Ты видишь, какой ты сейчас? Ты дрожишь подо мной, как последняя уличная шлюха. Шарль застонал. Громко, почти криком, заглушая шум музыки, доносившийся из зала. Его тело начало дрожать сильнее, он приближался к разрядке. Макс чувствовал это — как его мышцы сжимаются вокруг него, как он теряет контроль, как его дыхание становится прерывистым и глубоким. — Нет, — прошептал Макс, останавливаясь на мгновение и входя до конца, до предела. — Нет, сука. Ты кончишь только когда я разрешу. Ты понял меня? Ты будешь ждать, как покорная проститутка. Он вышел из Шарля, развернул его резко, грубо и толкнул спиной к стене, прижимая к холодной, мокрой плитке. Шарль смотрел на него, его глаза были влажными, блестящими, но не от слёз, а от похоти, которую он больше не мог скрывать да и не желал. Макс прижался к нему всем телом, вдавливая в стену, и снова вошёл. Теперь медленно, глубоко, чувствуя, как Шарль сжимается вокруг него, как его дыхание сбивается. — Смотри на меня, — прорычал Макс, хватая его за подбородок и заставляя смотреть в глаза. — Смотри, как я трахаю тебя. Смотри, кто сейчас держит тебя. Шарль смотрел. Его зелёные глаза горели, и в них была такая смесь ярости и желания, что у Макса перехватило дыхание. Он начал двигаться — жёстко, глубоко, чувствуя, как Шарль отвечает ему, как его бёдра подаются навстречу, как его руки впиваются в плечи Макса, оставляя новые царапины. — Ты... ты — животное, — прошептал Шарль, его голос срывался. — Ты хочешь этого. Ты всегда хотел этого. Каждый раз, когда ты смотрел на меня, ты хотел этого. Шарль не отрицал. Он просто закрыл глаза, откинул голову назад, врезаясь затылком в кафель, и позволил Максу взять всё, что он хотел. Макс чувствовал, как напряжение нарастает у него внутри, как член пульсирует в горячей, влажной глубине. Он ускорился, почти теряя контроль, входя в Шарля грубо, глубоко, до самого основания. — Сейчас, — прошептал он. — Сейчас ты кончишь. И Шарль кончил. Громко, криком, выгибаясь под Максом, его сперма разлетелась по животу, по груди, смешиваясь с потом. Макс чувствовал, как его тело сжимается вокруг него, пульсирует, и это было слишком ахуенно. Он вошёл в Шарля в последний раз, глубоко, до предела, и кончил. Внутри него. Он чувствовал, как его член пульсирует, как Шарль дрожит под ним, как их дыхание смешивается в одном ритме. Макс замер на мгновение, потом медленно вышел. Он застегнул штаны, чувствуя, как его руки дрожат от напряжения. Он посмотрел на Шарля. Тот стоял, прислонившись к стене, его рубашка висела клочьями, брюки были спущены, на бёдрах алели следы от пальцев. Его тело было покрыто потом и спермой. Его лицо было разбитым, губы припухшими, а в глазах всё ещё горел огонь. — Ну что? — сказал Макс, его голос звучал грубо и хрипло. — Всё ещё хочешь быть идеальным? Шарль смотрел на него. И вдруг улыбнулся. Криво, разбито, с привкусом крови на губах. — Идиот, — прошептал он. — Настоящий идиот. — Я знаю, — ответил Макс. Он развернулся и вышел из туалета, оставляя Шарля стоять в разбитой, грязной кабинке. Но прежде чем закрыть дверь, он бросил взгляд назад. Леклер уже приводил себя в порядок — поправлял рубашку, вытирал лицо. Его руки дрожали. Но улыбка всё ещё была на его разбитых губах. Макс вышел на улицу, в холодный ночной воздух. В груди горело. Не только от алкоголя. От Шарля. От грязи. От победы. — Макс! — Лиам выбежал из клуба, его лицо было растерянным. — Где ты был? Я тебя обыскался! — Трахал Шарля, — ответил Макс спокойно, садясь в свою машину. Лиам замер, открыв рот. — Ты... что? — Трахал Шарля, — повторил Макс, завёл двигатель и посмотрел на Лиама. — В туалете. Да, он кончил на свой живот. Потом я кончил в него. Лиам стоял с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова. — Ты... ебанутый, — выдохнул он наконец. — Я знаю, — сказал Макс и нажал на газ. — Завтра я убью его на трассе. — Если он не убьёт тебя. — Он не сможет, — Макс сжал руль так сильно, что костяшки побелели, чувствуя, как адреналин снова закипает в крови. — Потому что я не проигрываю.