Покаюсь в грехах

***

Искупить грехи Альберт уже никогда не сможет, даже если будет пытаться изо всех сил. Убийство, пусть даже совершённое во благо великой цели, никогда не станет чем-то простительным. Особенно убийство собственной матери. Особенно когда ты сидишь в церкви, под высокими сводами, где подобное не искупается ни молитвами, ни жертвами. Только через собственную смерть. Только если ещё пять поколений минимум будут расплачиваться за это. Так считают на небесах, и Мориарти готов поплатиться — но только за иной поступок. Главный грех, который по сей день гложет Альберта, заключается не в убийстве матери или брата, а в том, что он втянул в это Уильяма. Осквернить чистую душу невинного ребёнка, взвалить на него грехи всего мира, сделать из него «Лорда Преступности» — это было то, чем Мориарти не мог гордиться. В принципе, гордиться собой было не за что. Наказание в любом случае ожидало его, готовилось в неожиданный момент сообщить без предупреждения, что всё — пора. И эти мысли давали о себе знать каждый день. Они больше не прятались в тишине ночи — они прорастали сквозь разговоры с братьями, сквозь рабочие встречи, сквозь улыбки, которые он выдавливал из себя для окружающих. Даже в компании близких вина тяготила Мориарти, напоминала об огромном грузе на его плечах, который он нёс так долго, что уже сросся с ним, стал частью его плоти. И почему-то только в церкви этих мыслей словно не существовало. Удивительно — такой как Альберт, ходить на исповедь? Сидеть и молиться в святом месте? Его руки по локоть в крови, его собственное сердце чернее и холоднее, чем у тех аристократов, что безжалостно обращались с крестьянами. Он не имел права находиться здесь. Но всё равно приходил. Снова и снова. Может быть, правду говорят — Бог любит всех. Для него чужих нет. А может, Альберт всё ещё не чужой? Может, у него всё же есть шанс искупить грех, пока он это осознаёт? Снова мысли. Он сидит на деревянной скамье, смотрит на иконы — от Девы Марии до Иисуса Христа, распятого на кресте. Свет свечей отражается в золотых окладах, создавая тёплое, почти живое мерцание. Где-то в глубине церкви капает вода, и этот звук отдаётся эхом от высоких стен. Альберт всегда задумывался, глядя на распятие, что у всех хороших людей исход один — быть непринятым обществом. И только после того, как люди уничтожат тебя, они начинают осознавать, что ты нёс свет и добро в этот мир. Может быть, и его когда-нибудь поймут. Но вряд ли простят. Альберт с братьями нёс свет. Но не такой, какой описан в Библии. Они несли правду, которую никто не хотел видеть. Справедливость, которую боялись принять. И за это их руки стали чёрными — не от грязи, а от крови, которую они пролили, чтобы очистить этот мир. Но разве можно очистить мир, если сам в нём утопаешь? Вокруг тишина. Людей нет — все давно разошлись по домам. Только Альберт коротал здесь время, разглядывая иконы, огромные люстры, и порой заходящего священника, который уже давно привык видеть его здесь. Мориарти был для него почётным гостем — аристократ в церкви это честь. Тем более Альберт — он хорошо знал его и братьев. Знал, что они делают. Знал, что они не просто убийцы. Но это не делало их святыми. Священник уже не появлялся — то ли ушёл, забыв закрыть церковь, то ли у него были дела за пределами основного зала. Теперь Альберт остался один. Один с Богом, один со своими грехами, один с молитвами, которые он так и не научился произносить вслух. И тогда он почувствовал прикосновение к плечу. Холодное, но не чужое. Мягкое, но уверенное. Он вздрогнул — не потому что испугался, а потому что узнал эту ладонь. Майкрофт всегда так обозначал своё присутствие. Не словами, не шагами, только этим прикосновением, от которого Альберт никак не мог перестать вздрагивать. Сколько бы раз это ни происходило, сердце всё равно пропускало удар, и это бесило его больше, чем он готов был признать. Он не повернулся. Сидел неподвижно, чувствуя, как Холмс опускается на скамью рядом. Слишком близко, чтобы быть случайным. Альберт смотрел на алтарь, но видел только боковым зрением уставшее лицо Майкрофта — серьёзное, обычно скрытое за маской высокомерного чиновника, но сейчас почти открытое. Сейчас здесь не было правительственного чиновника, который вершит судьбы империи. Был просто человек, который тоже пришёл сбросить груз. Альберт знал его давно. Знакомство было случайным, общение — осторожным, работа — почти интимной по степени доверия. Но в церкви они никогда не встречались раньше. Он понял это, когда голос Майкрофта нарушил тишину — ровный, без обычной колкости. И в этом голосе Альберт услышал то, что слышал в своём собственном каждую ночь: усталость. Не физическую — ту, что годами копится внутри и не находит выхода. — Не ожидал тебя здесь увидеть. Он едва заметно усмехнулся, всё ещё глядя вперёд. Ему не нужно было смотреть на Холмса, чтобы знать, что тот выглядит не так, как на приёмах или заседаниях. Здесь, в этом полумраке, он был другим. — Не ожидал, что мы перейдём на «ты» так быстро, — заметил Альберт, и в голосе его проскользнула та самая лёгкая насмешка, которую они оба позволяли себе только в редкие минуты. — Мы не на работе, — услышал он в ответ, и в голосе Майкрофта послышался тот редкий смешок, который Альберт слышал всего несколько раз за всё время знакомства. — Или это смущает? — Наоборот. Они замолчали. Церковь наполнилась тишиной, но она была не тяжёлой, а той, что позволяла дышать. Свечи мерцали, и их свет падал на каменный пол, создавая длинные танцующие тени. Альберт смотрел на иконы и чувствовал, что Майкрофт смотрит на них же. Они оба искали здесь что-то одно. Может быть, прощение. Может быть, надежду. Может быть, просто способ не возвращаться домой. — Ты часто здесь бываешь? — спросил Альберт первым. — Я тебя раньше не видел. — По утрам, — ответил Майкрофт. — Исповедоваться. Альберт не удивился. Он знал, что Холмс носит в себе ровно столько же, сколько и он сам. Они были слишком похожи в этом. — И давно? — Не сосчитать. И снова тишина. Но в этой тишине что-то менялось — медленно, почти незаметно, как сгорающая свеча. — Я следил за тобой, — вдруг сказал Майкрофт, и слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. — Ты ходишь сюда каждый день. Не пропускаешь ни одного. Альберт застыл. Не от страха или удивления — от того, как это было сказано. Без угрозы, без игры. Просто факт. И в этом факте было больше откровенности, чем во всех их официальных разговорах вместе взятых. — Зачем? — спросил он тихо, и голос его не дрогнул. — Потому что я тоже каждый день здесь, — ответил Майкрофт, и в голосе его проскользнула усталость, которую он так долго прятал. — Только утром. Мы никогда не пересекались. Будто кто-то специально разводит нас в разные стороны. Альберт не ответил. Он смотрел на распятие и чувствовал, как внутри него что-то теплеет. Не прощение — что-то более простое. Понимание. Майкрофт повернулся к нему. Альберт чувствовал на себе его взгляд — тяжёлый, пристальный, как у человека, который привык видеть больше, чем ему показывают. И этот взгляд не был взглядом врага или соперника. Это был взгляд того, кто тоже пытался отмыть свои руки в этой церкви. Кто тоже знал, что вода не поможет. — Я не знаю, что ты сделал, — сказал Майкрофт, и в его голосе появилась та едва заметная мягкость, которая появлялась только когда он переставал притворяться. — Но ты давно чист, Альберт. Чище всех, кого я знал. Альберт замер. Слова ударили куда-то глубже, чем он ожидал, и он не нашёл сил возразить. Потому что впервые в жизни он слышал это от человека, который не должен был лгать. От человека, который был старше, мудрее и, возможно, тоже прощённым. Он не мог пошевелиться. Он просто сидел, чувствуя, как в груди разливается что-то, чему он не мог дать названия. И тогда Майкрофт прикоснулся губами к его виску. Медленно, заботливо, почти благоговейно — как священник, касающийся распятия. Альберт вздрогнул. Всё тело отозвалось на это прикосновение, и он понял — это не просто жест. Это обещание. Или просьба. Или прощение. Он не знал. Он знал только одно: в этом прикосновении было больше тепла, чем во всех молитвах, которые он читал в этой церкви за последние годы.