Dans les Lignes de ta Main

      Антонио Сальери не желал здесь находиться, это было совершенно очевидно. Угрюмое выражение лица, по обыкновению выдающее его настроение, усугублялось напряжёнными плечами и усталым взглядом, блуждающим по залу и останавливающимся на каждой двери — словно он видел в них возможность отступления. Он сидел на диване, подальше от Розенберга, который непринуждённо болтал с несколькими дворянами, жаждущими сплетен. Они у графа, как известно, никогда не переводились, да и слушатели его, казалось, не прочь были продолжать выслушивать его жалобы на всех, кому не посчастливилось его разочаровать. Взгляд Сальери остановился как раз на самом частом объекте язвительных стенаний Розенберга. Вольфганг Амадей Моцарт.              К величайшему разочарованию маэстро, юнец остался верен себе: кричащий наряд, в котором он казался важно вышагивающим павлином, голос, в котором каждое слово звучало с лёгкостью и естественностью, редко встречавшейся при венском дворе, и этот смех. Этот глупый смех, придававший ему облик серафима, этот глупый смех, заканчивающийся ухмылкой, которую Сальери считал непристойной. Вопреки всему этому, он был очарован способностью молодого композитора привлекать всеобщее внимание, где бы он ни находился и что бы ни делал. В его движениях было что-то, притягивающее взгляд, будто аура — сияние, которое продолжало ослеплять его с момента их первой встречи.              Даже не имея намерения, Сальери не мог не прислушаться к тому, что Моцарт с таким энтузиазмом рассказывал столпившимся вокруг него людям.              — Даю вам слово, всё написано на вашей руке — ваше прошлое, настоящее и даже будущее. Я могу вам доказать. Дайте мне вашу руку.              Молодая девица, с которой говорил Моцарт, хихикнула, явно забавляясь его уверительным тоном. Сальери закатил глаза. Его нисколько не удивило, что Моцарта интересует такая тривиальная и глупая вещь, как хиромантия — это было очень… в его духе.              — Ну же, мой друг, вы слишком хорошо меня знаете, чтобы это можно было счесть доказательством. Нам нужен кто-то более сдержанный, кто-то, чья жизнь — настоящая загадка.              — О, прошу, дорогая моя. Сделайте меня счастливым.              Он произнёс это, отвесив один из своих величественных и одновременно нелепых поклонов, очевидно секрет которых был известен лишь ему. Собеседница слегка улыбнулась, прежде чем протянуть ему руку.              — Итак, дорогой Вольфганг, что же вам говорит моя рука?              Сальери понял, что не знает её имени, но всё же лицо казалось очень знакомым. Должно быть, она была близка к Моцарту, раз позволяла себе называть его по имени.              Моцарт улыбнулся, принимая ладонь, его ловкие пальцы заскользили по каждой извилистой линии, задерживаясь на некоторых, позволяя коротко стриженым ногтям легко провести по юной коже. Сальери не мог не представить, как ощущались бы эти касания на его ладони. Тепло руки Моцарта, держащей его, дрожь, которая пробежала бы по его телу от прикосновения тонких пальцев. Он невольно задавался вопросом, мягкие ли руки у молодого гения? Был бы он достаточно близко, чтобы почувствовать его дыхание на каждом из пальцев?              Пронзительный смех вывел его из задумчивости.              — Что мне говорят линии вашей ладони, мадам…              Не успев закончить фразу, Моцарт повернул руку своей собеседницы и поцеловал её, подняв на неё взгляд с хитрым выражением лица.              — Вы одно из самых прекрасных созданий, что я когда-либо видел.              Все наблюдающие за этим цирком, включая собеседницу, дружно рассмеялись над его вопиющим отсутствием манер и скромности. Моцарту не были чужды подобные выходки, он часто вёл себя, как ребёнок, пытающийся привлечь к себе внимание любым способом. И эта его детская распущенность нравов была хорошо известна каждому, кто был с ним знаком.              — А вы, месье, всего лишь подлый льстец. Подлый льстец, который ничего не доказал.              — Это правда, мадам, но меня отвлекло ваше обаяние. Вы были совершенно правы — я слишком хорошо вас знаю, чтобы мои слова могли служить доказательством. Поэтому я предлагаю новый эксперимент, — сказал он, переводя взгляд на окружающих и не останавливаясь ни на ком из них. — Выберите кого-нибудь в этой комнате, кого угодно, и я расскажу вам, что поведают его ладони.              Услышав это, Антонио едва заметно нахмурился. Моцарт вот-вот выставит себя дураком, но, в конце концов, какая разница? Сальери задавался вопросом, знал ли Моцарт, что уже и так является объектом многочисленных насмешек, и что нет смысла добавлять к этому длинному списку ещ` и увлечение эзотерикой. Зачем такому гению стремиться произвести впечатление легкомысленного балаганщика? Сальери никогда этого не пойм`т. Такой блестящий человек, играющий придворного шута. Этот образ так сильно сросся с ним, что многие в итоге поверили в его правдивость. Что молодой композитор — лишь претенциозный мальчишка, которому посчастливилось родиться с таким талантом. Однако Сальери знал, что это не так, что Моцарт гораздо больше, чем он показывает. Он наблюдал за ним, следил при каждой их встрече, запечатлевая каждую его странность, каждое движение в своей памяти. Он видел его за работой, уже после того, как все остальные разошлись по домам. Моцарт был таким гением, что любой, кто пытался приблизиться к его стилю, казался лишь бледной тенью, мрачной несмешной шуткой.              Вид этого недостижимого гения, этого необыкновенного человека, притворяющегося дураком, чтобы произвести впечатление на двор — который без колебаний растопчет его, как только тот надоест, — оставлял в душе Сальери горько-сладкий осадок. Казалось, никто другой его так не понимал. Масштаб всех его талантов, его арии, его симфонии были бы ничем без Моцарта, а этот гений был бы ничем без усердной работы.              — Дорогие друзья, маэстро Моцарт! — объявила женщина.              Моцарт снова поклонился, растянул губы в широкой улыбке.              — Продемонстрируйте нам один из ваших многочисленных талантов. И для этого мне нужна будет невинная рука, — сказала мадам, её взгляд скользнул по толпе, прежде чем остановиться на бедняге, которому предстояло пережить это унижение рядом с Моцартом. ёе взгляд упал на Сальери. И когда улыбка озарила нежное лицо молодой женщины, он взмолился, чтобы что угодно, возможно, божественное вмешательство, спасло его от этого ада.              — Герр Сальери, прошу! Если здесь и есть кто-то осмотрительный, так это вы.              Прежде чем он успел ответить или даже попытаться сбежать, молодая женщина схватила его за руку и силой потянула к Моцарту, который выглядел таким же растерянным, как и он. Два композитора оказались лицом к лицу, и впервые за этот вечер Моцарт, казалось, не чувствовал себя уверенно. Будто просто нахождение рядом с Сальери сильно его встревожило. Сальери подумал, что, должно быть, он очень низкого мнения о нём, если само его присутствие вызвало у него такую ​​реакцию.              Тёмные глаза молодого человека, которые до этого метались от одного присутствующего к другому, благоговейно скользнули в глаза Сальери, их взгляды слились воедино. Сальери всегда думал, что глаза Моцарта чёрные, но теперь, увидев их вблизи, он уставился в его радужки — единственное убежище от всех этих взглядов, устремлённых на него, — и только тогда осознал, что они на самом деле карие.              — Маэстро, могу я?.. — спросил Моцарт, протягивая руку. Это движение вывело Сальери из задумчивости и заставило вновь нахмуриться.              — Прошу. И давайте покончим с этим быстрее.              На тонких губах молодого человека растянулась лёгкая улыбка, его рука так нежно коснулась пальцев, что Сальери мог бы усомниться в его присутствии, если бы не тепло, исходящее от ладони, прижавшейся к тыльной стороне его собственной. Он сглотнул, в горле внезапно пересохло. Моцарт услышал его? Он молился, чтобы этого не произошло.              Моцарт наклонился над ладонью, дыхание коснулось протянутой руки. Кончиком большого пальца он осторожно расправил ладонь Сальери, чтобы лучше рассмотреть её линии. Он не подходил к молодой женщине так близко, не брал её руку с таким… благоговением. Его пальцы скользили по каждой из этих складок, словно он боялся, что мужчина отдёрнет руку, если его прикосновение станет слишком настойчивым. Сальери почувствовал, как его ладони становятся влажными, дыхание учащается, и он снова помолился, чтобы ничего из этого не было… очевидным.              — И вправду, Сальери, ваша рука восхитительна.              — Моя рука, неужели? — ответил он с отстранённой усмешкой, и эта простая ложь позволила немного прийти в себя.              — Ну и что же в ней такого интересного, друг мой? — спросила молодая женщина, которая тоже слегка наклонилась к руке музыканта.              Сальери вздрогнул от напоминания о её присутствии; он совершенно забыл, что вокруг есть публика. В те несколько мгновений он чувствовал лишь тонкие пальцы на своей руке. Были только он и Моцарт. Но этот интимный момент никогда не был по-настоящему таковым, и они оба находились в центре внимания толпы знатных людей, которые жаждали услышать следующее слово гения.              — Что касается вашего прошлого, я вижу довольно глубокую линию жизни, и эта линия неровная. Я бы скорее склонился к тому, что у вас было сложное детство, — он подчеркнул свою мысль, проведя ногтем по линии. По спине Сальери пробежал холодок, но он оставался бесстрастным — под пристальным взглядом толпы, которая следила за ним, обжигая с головы до ног. — Но я чувствую поддержку… Возможно, брата?              Сальери удивлённо нахмурился. Моцарт был прав. Почему? Он никогда не говорил ему ни о чём подобном.              — Я правильно понял, маэстро? — спросил он, не отрывая взгляда от Сальери, словно мог напрямую почерпнуть информацию из его души. Сальери выпрямился, откинув волосы назад, пытаясь развеять нарастающее беспокойство.              — У меня есть брат, и я не собираюсь комментировать остальные ваши слова.              — Значит, я был прав, — Моцарт улыбнулся ещё шире, продолжая перебирать пальцы собеседника. — Но я также вижу, что вы человек, который глубоко обдумывает каждое своё действие; вы позволяете разуму, а не сердцу, руководить вами.              Сальери успокоили эти расплывчатые выводы, которые больше походили на простую наблюдательность, чем на какой-либо ясновидящий дар. Возможно, его первое предсказание было всего лишь счастливой случайностью. Но даже в этом случае публика, казалось, была очарована, восхищённая правдивостью и точностью слов Моцарта.              — Как впечатляюще. Есть ещё какие-нибудь подобные откровения? — спросил он тоном, который мог бы показаться почти насмешливым всем, кто не знал его достаточно хорошо.              — Могу рассказать вам о вашем будущем, если это вас больше интересует.              — Дерзайте. С такими наблюдениями я, пожалуй, чему-нибудь научусь.              Моцарт лишь снова ухмыльнулся, откровенно забавляясь едкими ответами. Сальери поражало, с каким юмором он всё воспринимал. Не то чтобы Моцарт был глупцом, не понимающим, что над ним издеваются, нет. Моцарт отвечал тем же и шёл дальше, словно обида уже исчезла, словно она никогда по-настоящему и не существовала. Как бы Сальери ни смеялся над ним, как бы ни пытался оттолкнуть его, Моцарт всегда возвращался.              — Вижу, линия вашего успеха довольно отчётливо видна; у вас, без сомнения, большое будущее… — сказал он, и Сальери невольно наклонился вперёд, чтобы поближе рассмотреть эту знаменитую линию, предопределившую его великое будущее. — А вот, видите, линия вашего сердца. Посмотрите, как она пересекается линией, пророчащей ваш успех.              Моцарт придвинулся ближе, встал рядом с Сальери — почти слишком близко, и тепло, исходящее от него, касалось кожи. Он тяжело сглотнул — это тело так близко к его собственному обжигало его, пока Моцарт продолжал свою игру. Для него это была всего лишь игра в кошки-мышки, игра, в которой он проверял на прочность пределы возможностей Сальери. Его пальцы становились всё более настойчивыми, сильнее надавливая на глубокую линию.              — И что вам говорит это пересечение? — спросил Сальери, не отрывая взгляда от собственной руки, которую Моцарт продолжал трогать с порочным удовольствием мучителя.              — Ну, что ваш талант и ваша личная жизнь тесно связаны, мой дорогой…              Сальери, почти задыхаясь, рассмеялся, в его голове нарастала паника, и удивлённый вздох, прокатившийся по толпе, нисколько ему не помог. Неужели они восприняли эти небрежные замечания всерьёз?              — Моя личная жизнь, в самом деле?              — А что насчет этого, маэстро? Вы всё же не высечены изо льда, насколько мне известно.              Моцарт выглядел довольным, даже слишком довольным тем беспокойством, охватывающим Сальери. Его проклятая рука, всё ещё перебирающая пальцы, только усугубляла ситуацию. Пальцы скользили по каждому суставу, словно по клавишам фортепиано.              — Это кто-то, связанный с музыкой, возможно, певица?              — Моцарт…              Юный гений, казалось, дрожал от веселья. Понимал ли он, что говорит, что подразумевает? И эти глаза были прикованы к нему, к каждому его жесту, к каждому его вздрагиванию, когда Моцарт приближался. Сальери пытался сосредоточиться на чём-то другом, на чём угодно, что могло бы помочь ему дышать, хотя бы на мгновение.              — Так певица? Нет, кто-то ближе к вам, кто-то вашего уровня.              — Моцарт, этого достаточно…              У него кружилась голова, голос был слабым, почти умоляющим.              — Ну же, мой друг, мы только начали. Помогите мне немного, — он сказал это, наклонившись ближе, и свободной рукой легко коснулся его спины.              Моцарт был так близко, что Сальери чувствовал его дыхание на своей коже. Во рту пересохло, и он не смог ответить, когда Моцарт прошептал ему в ухо:              — Или, может быть, это другой композитор? Так я был прав, маэстро?              Сердце Сальери сжалось в груди, в ушах зазвенело. Как такое могло случиться? Он никогда не показывал своих чувств. Но был ли Моцарт прав? Могло ли это презрение, смешанное с восхищением его музыкой, скрывать что-то ещё? Что-то более тёмное, что-то, чего он предпочёл бы никогда не обнаруживать. Что-то, что он предпочёл бы сгноить в глубине, подальше от глаз.              Ему нужно было бежать, быстро и под любым предлогом. Головокружение не проходило; руки, прижатые к рукам Моцарта, горели, всё тело покалывало. Он оттолкнул Моцарта, изо всех сил стараясь скрыть свою панику.              — Поздравляю, Моцарт, ваша блестящая затея удалась. Однако прошу меня простить, у меня есть дела поважнее, чем участвовать в подобном вздоре.              Когда он уходил, Сальери почувствовал, как за ним следят — те самые глаза, которые насмехались над его неудобным положением, приклеились к его спине. Моцарт знал, что делал, и Сальери подумал, что его сейчас стошнит.       

      

***

      Прошла неделя с того рокового вечера. Следующей ночью Сальери не мог уснуть ни на минуту. Он ворочался, пытаясь стереть из памяти прикосновение Моцарта. Стереть с лица земли жгучее ощущение, которое оно оставило. Но оно осталось, запечатлённое в его памяти, выжженное в его плоти. И следующей ночью тот же ритуал повторился, лишив его отдыха без малейшего колебания. После дня, который Сальери провёл взаперти дома за работой, сокрывшись от всех, кто стал свидетелем его позора, Морфей снова отказался открыть ему объятия.              Только на третью ночь, измученный усталостью и убаюканный выпитым абсентом, он наконец смог закрыть глаза. Всего несколько часов, в течение которых его беспокойный разум, казалось, был полон решимости лишить его столь необходимого отдыха. Этот демон преследовал его даже во снах, его тело умоляло его вернуть себе те руки, те ловкие пальцы, но он не мог, не должен был. Это влечение, эта тоска были не чем иным, как грехом, проклятым семенем, посеянным в его разуме безбожным Моцартом.              После той ночи он начал употреблять алкоголь, чтобы заглушить своих демонов; затуманенный разум больше не позволял ему подпитывать непристойные мысли, лишившие его всякого здравого смысла. Дни пролетали, затянутые туманом, и он больше не мог разглядеть в них смысла. Он ждал кого-то, чего-то, что спасёт его. Спасёт его от собственного разума, от тела, которое его предавало.              После недели уединения в доме и бессонных ночей к нему пришёл посетитель. Моцарт стоял на пороге, со своей глупой улыбкой на губах. Той самой улыбкой, которая растаяла, как снег на солнце, когда он увидел Сальери. Его волосы, обычно собранные в тугой хвост, теперь были распущены и касались плеч. Он был одет в простую белую рубашку с испачканными чернилами рукавами, из которых выглядывали измазанные пальцы. Рубашка даже не была заправлена в чёрные брюки, и запах алкоголя, казалось окутывавший его, чувствовался без труда. Тёмные круги под глазами не оставляли сомнений в том, что он давно не знал сна.              — Мой Бог, Сальери, что с вами произошло?              Сальери не мог поверить своим ушам. «Что с ним произошло?» А этот идиот Моцарт ещё и осмелился притвориться обеспокоенным, словно не он был причиной всех его страданий. Его разум, притуплённый алкоголем, стал ещё более озлобленным, ещё отчаяннее стремился положить конец этой чепухе раз и навсегда. Сальери схватил его за лацканы жилета, втащил внутрь и швырнул к стене, прежде чем закрыть дверь. Он прижал его изо всех сил, на которые были способны его уставшие руки.              — Что со мной случилось? Это вы со мной случились! И у вас хватает наглости приходить и мучить меня в моём собственном доме?              Кровь закипела, когда он увидел, что Моцарт продолжает свою маленькую игру, притворяясь обеспокоенным.              — Друг мой…              — Мы не друзья, — перебил Сальери, усталость отразилась на его лице, а невнятная речь явно не производила должного впечатления. Но на мгновение Моцарт, казалось, был задет, и Сальери почти почувствовал, что сожалеет о своих словах.              — Маэстро… клянусь, я никогда не хотел причинить вам страданий…              Медленно, словно приближаясь к дикой кошке, Моцарт взял руки Сальери в свои, пытаясь уговорить его ослабить хватку. Его большие глаза, полные необъяснимой печали, были устремлены на Сальери. Возможно, он действительно чувствовал хотя бы каплю вины за это.              — Я просто хотел повеселиться, я не хотел причинить вреда…              — И как же это вас оправдывает? Вы никогда не думаете, Моцарт; вы ведёте себя, словно капризный ребёнок, который не понимает, что его действия имеют последствия!              Сальери оттолкнул эти руки, которые обжигали его, это прикосновение, которым он наслаждался только один вечер и которое уже стало слишком знакомым, слишком приятным. Он боялся, что если ситуация повторится, он уже не сможет без этого обойтись. Ему пришлось бежать от него, от самого себя, от этого безумного голоса в голове, который умолял его позволить ему остаться. Тот голос, который умолял поднести руку к губам, позволить тонким пальцам снова провести по коже.              — Моцарт… Уйдите…              Его голос был умоляющим, отчаяние и боль переполняли эти два маленьких слова, и он почувствовал, как глаза наполнились непрошенными слезами.              — Нет, прошу, Сальери. Я просто хочу поговорить с вами.              Сальери почувствовал, как у него перехватывает дыхание от гнева, сжимавшего его грудь, в то время как Моцарт, со своей стороны, всё больше и больше волновался, видя, что тот снова пытается сбежать.              — Вы уже достаточно сказали, ваши слова ничего не стоят! Вы говорите то, чего не имеете в виду.              — Это ложь! — воскликнул Моцарт, глаза Сальери расширились от удивления, увидев такой всплеск гнева со стороны младшего. Тот, кто до этого момента был таким спокойным, наверняка попросту пытался пощадить Сальери, который и так был в очень плохом состоянии. — Всё, что я вам сказал, я имел в виду!              Сальери смотрел на него, не веря своим глазам, увидев вновь появившуюся страсть в его словах. Он видел его теперь таким же взволнованным, как и тогда, когда тот говорил о своей музыке, когда защищал своё творчество, когда защищал что-то… ценное.              — Я восхищаюсь вами, маэстро. С момента нашей первой встречи я пытался произвести на вас впечатление, очаровать вас. Но вы упорно избегаете меня. Я устал от этой игры.              Он подошёл немного ближе, его руки безвольно опустились вдоль тела, словно он не знал, что с ними делать. Знал ли он, что одно лишь его прикосновение было для Сальери сладкой пыткой? Знал ли он, что Сальери ужасно боялся того, что может с ним случиться, если эта рука снова коснётся его кожи? Осознавал ли он вообще ту власть, которой обладал над Сальери — отчаянно боровшимся с Дьяволом, проникшим в его сердце?              — Не насмехайтесь надо мной! Вы единственный, кто воспринимает эту ересь, как игру. Я не стану жертвой вашей очередной развратной прихоти.              Сальери почувствовал, словно мрамор заполнил его рот, каждое слово было пропитано ядом, который он больше не мог сдерживать. Каждое произнесённое слово источало ярость, которую он слишком долго подавлял. Юный гений смотрел на него, на его глупом лице застыло выражение побитой собаки. Сальери должен был признать, что тот был хорошим актёром.              — Маэстро, вы никогда не были просто прихотью, и хотя я признаю, что мои мысли часто блуждают, я не хочу, чтобы вы думали, что это единственная причина, по которой вы занимаете мои мысли.              Моцарт казался таким искренним, таким уязвимым. Его пальцы вцепились в ткань жилета, щеки покраснели от поднимающегося в нем гнева. Сальери никогда не видел его таким серьезным.              — Моцарт… Не говорите о вещах, которых не понимаете…              — А откуда вам знать, что я понимаю, а что нет? Я знаю себя, я знаю, что вы меня очаровываете, и я устал притворяться, что не знаю, что эти мысли живут и в вас.              Сальери почувствовал, как в нём нарастает новая волна паники, этот гнетущий страх, что он больше не сможет игнорировать свои извращённые фантазии, обрушился на него с полной силой. Моцарт загонял его в угол, заставляя смотреть своим слабостям, своим неудачам прямо в глаза.              — Моцарт, вы забываете о приличиях!              — К чёрту ваши приличия! К чёрту вашу благопристойность! Я говорю о действительно важных вещах! Я хочу знать, что думаете вы, а не что могут подумать другие, не то, что ваша добродетель заставляет вас думать. Что думаете вы сами.              Гнев, который, казалось, ещё несколько мгновений назад зарождался в Моцарте, теперь переполнял его, этот непрерывный поток слов уносил всю злость, которую испытывал Сальери. Он чувствовал, как на него накатывает усталость; глаза горели, во рту пересохло. Он не сможет долго продержаться. Моцарт должен уйти.              — Я не… Вы… Я не могу.              — Пожалуйста, Сальери. Я знаю, я не мог придумать, как вы на меня смотрели, как вы реагировали, когда я вас касался. Я больше не могу вам лгать, и вы тоже не можете мне лгать. Я знаю, что вы, как и я, отчаянно хотите, чтобы некоторые из моих предсказаний сбылись.              Сальери не знал, что сказать. Всё же, Моцарт не мог говорить о том, что ему шепнули на ухо. Моцарт подошёл ближе, его руки медленно двинулись к Сальери, давая ему время отступить, если бы тот захотел. Он не стал. Те мягкие руки, которые вторгались в его ночи, теперь лежали на его щеках. Он боролся с искушением уткнуться лицом в их нежное тепло. Он больше ничего не чувствовал: ни бешено колотившегося сердца, ни жжения в глазах от накопившейся усталости, ни сухости во рту от алкоголя. Он чувствовал только эти руки на своих щеках.              — Моцарт… — его голос был слабым, гнев ушёл, сменившись усталостью.              — Друг мой… Антонио… Пожалуйста, позвольте мне поверить, что это мои руки занимали ваши мысли, а не отвращение к моим словам. Пожалуйста, позвольте мне поверить, что вы меня не ненавидите.              «Антонио», — редко кто называл его по имени, и услышать это от Моцарта было почти невыносимо. Он отвёл взгляд, стыдясь румянца на лице. Он хотел оттолкнуть его, ему нужно было это сделать, но было уже слишком поздно, и одна мысль о том, чтобы оставить эту руку, согревающую его кожу, казалась непреодолимой.              — Я не знаю, как вас ненавидеть. Я пытался презирать вас. Я не преуспел.              Это было словно именно то, чего Моцарт ждал услышать; улыбка расплылась по его губам, его пальцы коснулись пальцев Сальери. Удивлённый, он снова уставился на весёлое лицо напротив. Он почувствовал, как пересохло в горле. Это нежное тепло, к которому он только начинал привыкать, снова превратилось в жгучее ощущение, без которого он больше не мог жить.              — Значит, я был прав, Антонио?              Это имя на его губах, это тело, приближающееся всё ближе и ближе, пока не оттеснило его на другую сторону вестибюля… он вот-вот упадёт в обморок. Лицо Моцарта было так близко к его собственному, что ему достаточно было лишь наклониться вперёд. Моцарт дразнил его нижнюю губу. Он не был наивным и ясно видел, как Сальери щурился, глядя на его губы.              — Давайте же, Маэстро, я знаю, вы этого жаждете, — прошептал он, его губы с каждым словом касались губ Сальери.              Сальери задыхался, почти сипел, его влажные руки нерешительно скользнули вверх по плечам другого мужчины и легли на затылок. Холод ладоней заставил Моцарта шумно выдохнуть, и эта сладкая мелодия стала сигналом, необходимым Сальери, чтобы решиться на этот шаг.              Его сухие губы неловко прижались к нежным губам Моцарта. Он чувствовал, как тает в этих губах, в этих руках, которые преследовали его, тоскливо скользящих вниз к пояснице. Он притянул его к себе, и Сальери почувствовал, как Моцарт улыбнулся в поцелуй. Он держал глаза закрытыми, сосредоточившись только на этом теле, прижатом к его, на этих любопытных руках, исследующих его спину, и на мгновение он забыл о себе, забыл о приличиях, о своей вере, о своих принципах. Был только Моцарт. Моцарт жадно пожирал его губы, словно умирал от голода, Моцарт крепко обнимал его, словно боялся, что исчезнет, ​​и Моцарт вторгался в его разум, оставляя его конечности онемевшими, жаждущими большего.              Молодой человек отступил назад, давая ему возможность дышать. Сальери медленно открыл глаза, моргнул, постепенно возвращаясь к реальности. Он тяжело дышал, глаза были полуоткрыты, губы слегка порозовели от поцелуя. Сердце теперь билось так, что в ушах стоял глухой непрерывный гул, а не ритмичный стук, и Моцарт, прижимающий Сальери к себе руками за поясницу, никак этому не помогал.              Но по мере того, как он медленно приходил в себя, мука снова захлестнула его разум, это коварное существо парализовало его на месте. Его широко раскрытые глаза наполнились слезами, когда он слабо оттолкнул Моцарта. Его руки дрожали, ослабевшие от усталости.              — Я… Нам не стоило…              Они совершили ошибку, кощунство, которое уже не исправить. Пути назад не было; было слишком поздно, он прогнил насквозь. Эта простая тяга к похоти приведёт его в ад, ибо он теперь знал, что слаб и никогда больше не сможет вырваться из его объятий, из его рук. Он сознательно угодил в ловушку. Именно руки другого мужчины, прижатые к его собственным, приковали его к настоящему. Моцарт смотрел на него с такой нежностью, словно знал, о чём думает Сальери, словно сам когда-то думал об этом.              — Антонио, пожалуйста, не убегайте от меня. Я не смог бы жить без вас после того, как увидел свой рай. Умоляю.              — Нет… Моцарт, то, что вы только что сделали… это неправильно.              — Почему? Я хочу вас, и я думаю, вы хотите меня. Так почему же мы должны страдать из-за чего-то столь прекрасного?              Казалось, Моцарт почти умолял его, крепко сжимая запястья.              — Мне плевать на приличия…              — Но я не смог бы жить, зная, что я стал причиной падения вашей души.              — Мне плевать на свою душу; бесполезно молчать о том, что я чувствую. Рай может существовать только тогда, когда я буду рядом с вами.              Сальери был в замешательстве. Почему Моцарт был так взволнован? Разве всё это не было для него игрой? Разве Сальери не был всего лишь мышкой в ​​кошачьей игре, кульминацией его следующей шутки? Он так думал, но этот пыл, эти молящие глаза, эти руки, которые не отпускали его, посеяли в нём зерно сомнения.              — Моцарт… Зачем вы всё это делаете? — спросил Сальери так слабо, что испугался — его не услышат.              — Вы не покидате мои мысли с нашей первой встречи. Ваша музыка… Ваша музыка, Маэстро, тронула моё сердце. Я не могу жить без вас; я хочу вас целиком, телом и душой. Я поклоняюсь не Богу, а вам.              Неужели он преследовал Моцарта в мыслях? Это страдание, это очарование, это влечение — оно было не только его. Испытывали ли оба одну и ту же муку? Руки Моцарта снова скользнули к щекам, губы нежно прижались ко лбу.              — Вы любите меня, Вольфганг?              Это был первый раз, когда он назвал его по имени, оставив на языке медовый привкус. Губы Моцарта осыпали поцелуями его лицо, скулы, лоб, кончик носа — не пощадив ничто.              — Больше всего на свете.              Сальери обхватил его лицо дрожащими руками, прежде чем снова коснуться губами. Он грустно улыбнулся, медленно отступая назад, стараясь не разрушить чары, цепляясь на мгновение за иллюзию, что то, что они сотворили, не приведет их к погибели.              — Я в ужасе, но я лучше буду жить с этим страхом рядом с вами, чем без него.              Вольфганг нежно улыбнулся в ответ, его руки медленно скользнули по спине, оставляя мягкое тепло, которое навсегда останется на его теле и в душе. Он примет это проклятие, он примет смерть, от которой пытался убежать всю свою жизнь. Какая от этого польза, если он встретит её один и будет в ужасе от того, кто он есть? Их преступление было слаще всего, и он не мог заставить себя отпустить это существо, которое пробудило все его чувства. Он погладил его щеку с трепетом, граничащим с благоговением. И если Бог отринет его, если он потеряет свою душу, он обретёт новую веру. Его преданность создаст новый приют, и из их любви родится их собственный Эдем.              — Моими губами, этим поцелуем я искупаю наши грехи.              На этот раз Сальери поцеловал его в лоб, Моцарт сделал то же самое, и этим крещением их падшие души соединились. Их губы снова встретились, без поспешности, без отчаяния, ибо он знал, что этот поцелуй — лишь начало зависимости, от которой они никогда не захотят освободиться.