Месть за прошлое.

На просторной кухне дома Тонксов пахло крепко заваренным чёрным чаем, подгоревшими тостами и горькими, резкими каплями Бадьяна. Окна были плотно зашторены и запечатаны тройными заглушающими заклинаниями, из-за чего в помещении царил удушливый, липкий полумрак. За круглым дубовым столом, освещённым колеблющимся, тусклым пламенем одинокой волшебной лампы, развернулся тяжёлый, судьбоносный разговор. Каждое слово здесь падало с весом свивинцовой плиты. Здесь собрались те, от чьих решений сейчас зависели жизни всей семьи Поттеров. В центре сидел Альбус Дамблдор. Великий волшебник выглядел невероятно старым, согбенным под грузом ответственности; его длинные, узловатые пальцы медленно перебирали золотую цепочку диковинных карманных часов с двенадцатью стрелками и крошечными планетами вместо цифр. В голубых глазах за стёклами очков-половинок не было и следа привычного весёлого, лукавого блеска — лишь холодная, математическая сосредоточенность. Рядом с ним сидел Сириус Блэк — бледный, до предела взъерошенный, с глубокими тёмными кругами под глазами. Он напряжённо мерил комнату шагами, то и дело резко разворачиваясь на каблуках, не способный усидеть на месте ни секунды от пожирающей его изнутри тревоги. Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Римус Люпин, чья мантия казалась совсем поношенной и протертой на локтях, а осунувшееся лицо покрывали свежие, багровые шрамы после недавнего, изматывающего полнолуния. Измождённые Лили и Джеймс сидели бок о бок, переплетя пальцы и держась за руки так крепко, словно пытались перелить друг в друга остатки жизненных сил и согреться. — Бегать бесконечно невозможно, Джеймс, — негромко, но поразительно веско произнёс Дамблдор, прерывая затянувшееся, звенящее молчание. Его глубокий голос ровно разносился по кухне, заглушая далекий рокот надвигающейся грозы. — Пожиратели Смерти нападают на тайные убежища Ордена Феникса одно за другим. У них появились новые методы выслеживания, а наши информационные каналы скомпрометированы. Волан-де-Морт ищет вас с близнецами целенаправленно, расчетливо и яростно. Постоянные экстренные трансгрессии с годовалыми детьми на руках в условиях облавы — это огромный, неоправданный риск. Сегодня Даниэла едва не погибла от рикошета проклятия, когда обрушились внешние чары. Ей повезло, но в следующий раз удача может отвернуться. Самое разумное и безопасное решение сейчас — вернуться в ваш собственный дом в Годриковой Впадине. — Но Альбус! — горячо выкрикнул Сириус, резко остановившись и с силой ударив кулаком по спинке деревянного стула. — Это же чистое безумие! Годрикова Впадина — первое место, куда они придут искать! Наш враг не глуп, Лорд прекрасно знает историю чистокровных семей Англии, он проверит все родовые гнезда Поттеров в первую очередь! — Не придут, Сириус, если мы защитим дом надлежащим образом, — Дамблдор спокойно поднял взгляд на молодого человека, и его мягкий тон контрастировал с бурей, бушевавшей в Блэке. — Я лично наложу Заклятие Доверия — Фиделиус. Это древнейшая, абсолютная магия, основанная на сокрытии души и пространства внутри одного-единственного человека. Дом превратится в неприступную ментальную крепость, он станет физически невидимым, неосязаемым и абсолютно недосягаемым для любого живого существа, включая самого Тёмного Лорда. Никакие поисковые чары, никакие легилименты не смогут переступить порог, пока жив Хранитель Тайны и пока он сам добровольно не назовёт адрес. Вы будете в полной, абсолютной безопасности. Лили устало, обессиленно опустила голову на плечо мужа, прикрыв тяжелые веки. Джеймс нежно поцеловал её в макушку, вдыхая родной запах, и твёрдо, без колебаний посмотрел на директора Хогвартса: — Хорошо, Альбус. Мы согласны. Мы вернемся в Годрикову Впадину. Ради Гарри и Дэнни. Назначай Сириуса Хранителем, мы доверяем ему как себе. Наша тайна умрет вместе с ним, если потребуется. Римус Люпин, сидевший всё это время неподвижно и мрачно, тяжело вздохнул, потирая натруженные, ноющие виски, и медленно поднялся со своего места. Его суставы негромко хрустнули. — Раз вы приняли решение, я пойду наружу, — негромко сказал он, запахивая полы старого плаща. — Нужно проверить внешние защитные контуры дома Андромеды. Гроза усиливается, а на холмах сигнальные чары Ордена ведут себя нестабильно, то то то затухая. Я вернусь через четверть часа. Он ободряюще, но очень грустно улыбнулся Лили и Джеймсу, бросил ласковый, полный отеческой теплоты взгляд на маленькую Дэнни, мирно сидевшую на коленях у матери, и, слегка прихрамывая на левую ногу, вышел из кухни, плотно притворив за собой тяжёлую дубовую дверь. Едва его шаги затихли в глубине коридора, Сириус Блэк резко замер посреди комнаты. Напряжение в его фигуре достигло апогея. В серых глазах вспыхнул лихорадочный, отчаянный и фатальный блеск. Он стремительно подошёл к столу, опёрся на него ладонями, наклоняясь вперед, и заговорил быстрым, свистящим, обжигающим шёпотом: — Джеймс, Лили... Альбус, постой. План меняется. Прямо сейчас, пока Римус вышел, и пока никто за пределами этой комнаты ничего не знает. Мы должны разыграть карту, которую от нас никто не ждет. — Что ты имеешь в виду, Бродяга? — нахмурился Джеймс, искренне удивлённый внезапной переменой тона своего лучшего друга. Лили тоже открыла глаза, с тревогой вглядываясь в лицо Сириуса. — Хранителем не должен быть я! Поймите вы, Волан-де-Морт и все его ищейки прекрасно знают, как мы близки. Мы как братья. Нюхач, Мальсибер и остальные предатели в первую очередь сделают логичный вывод, что Хранителем выберете вы именно меня. Я стану ходячей мишенью, за мной будут охотиться все Пожиратели Англии денно и нощно. Меня схватят, запрут, применят Легилименцию, Веритасерум, Круциатус... Я готов умереть за вас, Сохатый, вы это знаете! Я бы зубами перегрыз им глотки на допросах! Но если они выбьют из меня тайну мощнейшим заклятием или многодневными пытками — вы погибнете по моей вине. Мой разум может подвести. Мы должны перехитрить их. Сыграть на их же высокомерии и самоуверенности. Римусу мы тоже ничего не скажем — в Ордене засел шпион, паранойя зашкаливает, а частые отлучки Лунатика к оборотням... В общем, ради его же собственной безопасности, пусть он искренне верит, что Хранитель — я. Если его поймают, он под пытками ничего не сможет выдать, потому что не знает правды. В этот момент из тёмного, неосвещенного угла прихожей, робко переминаясь с ноги на ногу и словно пытаясь слиться со стеной, в кухню скользнул Питер Петтигрю. Он выглядел жалко и затравленно: нескладный, короткий, в серой, грязноватой мантии, с бледным лицом, покрытым липкой испариной. Он судорожно сжимал в руках подол собственных рукавов, пряча подрагивающие пальцы. Сириус резко обернулся и с триумфом указал на него пальцем: — Хранителем должен стать Хвост! Посмотрите на него. Ни один Пожиратель Смерти, ни сам Сами-Знаете-Кто никогда в жизни не догадается, что Хранителем Тайны великих Поттеров выбрали именно его. Питер тихий, неприметный, трусоватый, он всегда держится в тени, пугается собственной тени. Никому в министерстве или среди врагов и в голову не придёт, что Поттеры доверили свою жизнь Хвосту! Это идеальный, гениальный отвлекающий манёвр. Я буду бегать по всей стране, нагло светиться, изображая Хранителя и уводя погоню за собой, а Питер будет тихо и мирно сидеть в укрытии, храня вашу тайну в абсолютном секрете. Питер картинно, судорожно вздрогнул, его маленькие, круглые крысиные глазки испуганно и лихорадочно забегали по лицам присутствующих, ловя малейшие колебания. Он судорожно, со свистом сглотнул, картинно задрожал всем телом и, глядя на Джеймса преданным, умоляющим взглядом снизу вверх, часто-часто закивал: — Да... да, Бродяга абсолютно прав... Джеймс, Лили... Я... я, конечно, очень боюсь, у меня поджимаются коленки, но я сделаю всё, чтобы спасти вас. Я умру, но не предам. Вы можете на меня рассчитывать, я не подведу... Мы же друзья... В этот момент внутри Даниэлы произошёл настоящий, сокрушительный ментальный взрыв. Вся её взрослая, мыслящая сущность, помнящая XXI век и сюжет книг, забилась в глухой, яростной истерике. Стены её детского разума рушились от ужаса. Она кричала, срывая голос в собственном подсознании: *«Нет! Остановитесь, идиоты! Не верьте ему! Не смейте! Он уже продался! Он уже носит Чёрную Метку на левом предплечье! Он сдает ваши планы Лорду каждую неделю! Это он сдаст вас Волан-де-Морту через несколько месяцев!»* Она отчаянно, изо всех сил попыталась выкрикнуть эти слова вслух, рванулась вперёд на коленях у Лили, вытягивая крошечные ручки и указывая на предателя, но из её детского рта вырвалось лишь невнятное, злое, утробное и булькающее: «А-а-а-ба! П-па! Кх-а! Ма-а!». Древняя магия Мерлина намертво, безжалостным железным замком сковала её голосовые связки, выполняя суровое и непреклонное правило ограничения — не позволять менять ключевые узлы истории прямыми словами. Систему нельзя было взломать. От дикого бессилия, удушья и накатившей праведной ярости Даниэла нащупала маленькими пальчиками лежавшую на самом краю стола тяжёлую деревянную ложку, которой Андромеда только что перемешивала лекарство. Схватив её, девочка со всей силы, на какую было способно её годовалое тело, швырнула её прямо в лицо стоящему Петтигрю. Ложка пролетела по идеальной, стремительной траектории и с глухим стуком врезалась Питеру точнёхонько в кончик его острого, подергивающегося носа. — Ой! — тонко, по-крысиному пискнул Хвост, отшатываясь назад, теряя равновесие и испуганно потирая ушибленное лицо своими короткими, пухлыми пальцами. В его глазах на долю секунды промелькнула злобная, затаенная искра, которую никто из взрослых не заметил. — Дэнни, ну что ты творишь! Боже мой, извини её, Питер! — Джеймс Поттер поспешно перехватил дочь из рук Лили, мягко прижимая её к своей широкой груди, и тихо, хрипло рассмеялся, пытался хоть как-то разрядить эту удушающую, гнетущую атмосферу страха в комнате. — Кажется, наша маленькая принцесса категорически против крыс и посторонних на кухне Тонксов. Извини её, Хвост, у неё просто режутся зубки, да и стресс после сегодняшнего побега из разрушенного дома... Она у нас девица с характером, вся в мать, спуску никому не даст. Даниэла лишь яростно, тяжело сопела, уткнувшись лицом в мантию Джеймса, но не прекращая буравить предателя уничтожающим, холодным и абсолютно недетским взглядом. Она знала то, чего не знал ни один человек в этой комнате, ни один великий волшебник во всём мире. Когда Римус Люпин вернулся с улицы, отряхивая капли крупного дождя с плеч, судьбоносное решение уже было принято, невидимый контракт скреплен, а смертный приговор семье Поттеров — подписан. И это страшное, бесполезное знание жгло сердце Дэнни калёным железом. Спустя несколько дней сложнейший, многоступенчатый ритуал Фиделиуса был успешно завершён Альбусом Дамблдором, и Поттеры тайно, под покровом ночи вернулись в свой двухэтажный кирпичный дом в Годриковой Впадине. Наступил август. И вопреки леденящему, липкому страху, который Даниэла носила в своей взрослой памяти, эти недели до конца осени стали для семьи Поттеров временем абсолютного, пронзительного и невероятно глубокого счастья. Жестокая изоляция не угнетала Лили и Джеймса — напротив, она словно заставила их отсечь весь внешний кошмар бушующей войны и сосредоточить всю свою огромную, нерастраченную нежность внутри этих четырёх стен. Даниэла жадно, до замирания сердца наблюдала за своими новыми родителями, стараясь запечатлеть в памяти каждую секунду. Любовь Лили и Джеймса друг к другу была осязаемой, теплой, как нагретый полуденным солнцем камень. В их отношениях не было натянутости или усталости; они понимали друг друга с полувзгляда, с мимолётного прикосновения пальцев. Дэнни часто видела, как Джеймс, просто проходя мимо Лили на маленькой кухне, обязательно ловил её за талию, прижимал к себе, утыкался носом в огненные рыжие волосы и что-то тихо, горячо шептал на ухо. От этого Лили заливисто, совсем по-девчоночьи смеялась и краснела, шутливо толкая его в грудь испачканными в муке ладонями. Джеймс смотрел на свою жену так, словно весь остальной мир с его Тёмными Лордами перестал существовать, а в его карих глазах за стёклами очков горело такое абсолютное обожание, какого Дэнни не видела ни в одном романтическом кино своей прошлой жизни в XXI веке. Ох, а как они любили детей! Это была безусловная, яростная и одновременно бесконечно мягкая, укрывающая родительская любовь. Джеймс, несмотря на свой статус сильного мага и бесстрашного бойца Ордена, превращался в абсолютного, счастливого ребёнка, когда возился с близнецами. Он мог часами ползать перед ними на четвереньках по мягкому персидскому ковру гостиной, строя уморительные рожицы, пуская из палочки безвредные мыльные фейерверки и позволяя годовалому Гарри дёргать себя за вечно растрёпанный чёрный вихор, а Дэнни — засыпать, сыто уткнувшись носом в его тёплую шею. Лили была настоящим сердцем этого дома. Каждый её день был наполнен непрерывной, тихой заботой: она зацеловывала их крошечные пяточки и пальчики, пела им нежные волшебные колыбельные на ночь, баюкая обоих младенцев одновременно на своих коленях в кресле. Её изумрудные глаза лучились такой непостижимой, чистой и жертвенной нежностью, что у Даниэлы перехватывало дыхание. Когда Гарри или Дэнни капризничали и плакали от режущихся зубок, Лили не спала ночами, качая их по очереди, шепча ласковые слова и согревая своим дыханием их детские ладошки. В эти моменты Даниэла, знавшая истинную цену одиночества и заброшенности в стерильной больничной палате онкологии, едва сдерживала слёзы — её детская душа захлёбывалась от благодарности за то, что её так сильно любят. За то, что она впервые в жизни узнала, что такое настоящая, любящая и крепкая семья. Дом часто наполнялся смехом, когда сквозь защиту Фиделиуса, по специальному разрешению Хранителя, проскальзывали самые близкие друзья мародёры. Самыми яркими, шумными и весёлыми были дни, когда к ним прорывался Сириус Блэк. Он мгновенно сбрасывал с себя маску военной тревоги, прямо с порога с разбегу трансформировался в огромного, лохматого чёрного пса и с весёлым, гулким лаем валился на ковёр в гостиной. Годовалые близнецы приходили в неописуемый, дикий восторг. Гарри с задорным смехом хватал Бродягу за мягкие чуткие уши и пытался оседлать его, как маленькую пони. Даниэла же, на время начисто забывая о чудовищном каноне и грядущем будущем, утыкалась лицом в его густую, жесткую шерсть, пахнущую осенним дождём, костром и свободой. Сириус осторожно, боясь повредить малышам своими огромными лапами с когтями, перекатывался с боку на бок, шутливо, басовито рычал и лизал их в щеки и носы, даря ощущение абсолютной, нерушимой безопасности. Её крёстный отец, Римус Люпин, приходил чуть реже — обычно после тяжёлых, изматывающих ночей полнолуния он выглядел совсем бледным, исхудавшим, с новыми багровыми шрамами на шее и руках. Но его тихий, бархатный и размеренный голос действовал на Дэнни как лучшее успокоительное зелье. Как её законный магический крёстный, Римус относился к девочке с особенной, трепетной и немного щемящей нежностью. Он часами мог баюкать её на руках, мерно покачивая кресло-качалку у камина, и негромко читал старые волшебные сказки про барда Бидля из потрёпанных книг, пока Лили и Джеймс тихо пили чай на кухне, наслаждаясь редкими минутами покоя. Даниэла засыпала под его мерное бормотание, чувствовав, как магия крёстного тепло окутывает её разум. В один из погожих, тёплых августовских дней в Годрикову Впадину, соблюдая строжайшую секретность, прибыли в гости Тонксы. В гостиной дома Поттеров сразу стало невероятно шумно, тесно, но непривычно уютно. Лили и Андромеда вместе хлопотали на кухне, пекли большой яблочный пирог, и по всему дому разносился божественный, домашний аромат запеченной корицы, ванили и сладкого теста. В этот день произошла редкая, историческая встреча: Сириус Блэк лицом к лицу столкнулся со своей кузиной Андромедой. В своё время её с позором, жестоко и беспощадно выжгли со знаменитого гобелена семейного древа Блэков на площади Гриммо за то, что она посмела выйти замуж по чистой любви за маглорождённого волшебника Теда Тонкса. Сириус тогда был ещё глупым подростком. И вот теперь, перед лицом безжалостной войны, уносящей жизни, все эти чистокровные предрассудки, гордость и старые обиды окончательно потеряли всякий смысл. Волшебники замерли друг напротив друга на несколько секунд, вглядываясь в фамильные черты, а затем Сириус сделал решительный шаг вперёд и крепко, до хруста костей, обнял кузину. Андромеда уткнулась носом в его кожаную куртку, плечи её задрожали, и они молча стояли так, прощая друг другу и этой безумной жизни годы принудительной, глупой разлуки. Пока взрослые бурно обсуждали последние, тревожные новости с фронта за чаем, Римус Люпин присел на мягкий ковёр к играющим детям, чтобы присмотреть за ними. Восьмилетняя Нимфадора Тонкс, чьи короткие, торчащие во все стороны волосы сегодня переливались невероятно жизнерадостным, ярким бирюзовым цветом, тут же бросила свои кубики и робко, смущенно подсела ближе к оборотню. Она смотрела на него снизу вверх своими круглыми, блестящими от любопытства глазами, совершенно не боясь его поношенного вида и шрамов. — Привет, — смущённо и тихо протянула она, теребя подол своей яркой детской мантии. — А... а это правда, что ты друг дяди Сириуса? А ты умеешь пускать из палочки разноцветные искры или делать фокусы, как он? Дядя Сириус умеет превращать подушки в лягушек! — Лягушки — это почтенное искусство, — Римус мягко, тепло улыбнулся, и его уставшие, подёрнутые вечной дымкой боли глаза мгновенно потеплели, подернувшись лучистыми морщинками. — Но я умею кое-что гораздо интереснее, Дора. Смотри внимательно и не моргай. Он плавно, без единого лишнего звука достал из кармана свою волшебную палочку и сделал несколько едва заметных, изящных пассов в воздухе над ковром. Из кончика дерева с тихим, ласкающим слух шипением вырвались струйки густого, полупрозрачного серебристого дыма. Они начали плавно кружиться, постепенно принимая формы маленьких светящихся животных: вот проскакал крошечный дымный олень, высоко вскидывая рога, за ним, весело виляя хвостом, пробежала большая собака, а следом воспарила под самый потолок маленькая изящная птица. Дора восторженно, на весь дом громко охнула, резко захлопав в ладоши. И в ту же секунду — от переполнявшего её чистого детского восторга, искренней радости и абсолютного восхищения — её бирюзовые волосы прямо на глазах у изумленной Дэнни сменили цвет на нежный, сочный и яркий розовый. Весь оставшийся вечер девочка-метаморф не отходила от Люпина ни на один единственный шаг. Она буквально ловила каждое его слово, заглядывала в глаза и без умолку задавала свои бесконечные детские вопросы: «А почему олень растаял? А научи меня так же? А почему у тебя шрам на щеке, это от дракона?». Римус же проявлял поистине ангельское, мародерское терпение: он мягко, тихим голосом отвечал на каждую глупость, тихо смеялся и аккуратно, бережно придерживал девочку за плечо каждый раз, когда жутко неуклюжая от природы Дора спотыкалась о край ковра или раскиданные детские игрушки. Даниэла, наблюдавшая за этой сценой со своего дивана, замерла, боясь шелохнуться и разрушить этот момент. Её сердце сжалось от невыносимо сладкой и одновременно горькой, удушающей тоски. Она видела это воочию — тот самый первый, крошечный, зародышевый момент, когда Нимфадора Тонкс впервые по-настоящему потянулась к Римусу Люпину. Зарождение той самой великой, преданной и трагической любви, которая спустя много лет, в разгар Битвы за Хогвартс, свяжет их священными узами брака и оборвётся в один и тот же день на заваленном обломками дворе замка, оставив сиротой их новорожденного сына Тедди. «Они должны жить. Они обязаны выжить. К тому времени я стану взрослой, я выучусь, я обрету силу и я обязана буду сделать что угодно, чтобы спасти их обоих от этой судьбы», — твёрдо, яростно пообещала себе Дэнни, переводя взгляд со своего крёстного на сияющую розововолосую девочку. Осень подкралась незаметно, содрав золотую листву с деревьев и принеся с собой холодные дожди, пронизывающие ветры и липкое, удушающее чувство скорой, неизбежной беды. Напряжение в доме Поттеров росло с каждым днём, пропитывая даже стены. Хранитель Тайны, Питер Петтигрю, появлялся у них всё реже и реже, ссылаясь на опасности. Каждый раз он выглядел всё более задёрганным, заикался, потел, приносил фальшивые, путаные вести о перемещениях Пожирателей за пределами барьера и никогда, абсолютно никогда не смотрел Лили и Джеймсу прямо в глаза, утыкаясь взглядом в пол. Даниэла буквально металась в своём деревянном манеже, сходя с ума от черного бессилия. Её взрослый разум кричал от невозможности действовать. Она отчаянно пыталась подать родителям хоть какой-то вменяемый знак, намекнуть на предательство этой крысы. Каждый раз, когда Петтигрю переступал порог их дома, Дэнни закатывала дикие, яростные и пугающие истерики: она заходилась в надрывном крике до хрипоты, швыряла в него тяжелые кубики, демонстративно и с чисто взрослым, леденящим презрением рвала детские коллажи и рисунки, которые он приносил «для малышей». Один раз, когда он неосторожно протянул к ней руку, чтобы погладить по голове, ей удалось чувствительно, до крови укусить его за палец. Но, к её глубочайшему отчаянию, взрослые лишь понимающе вздыхали, качали головами и списывали всё на капризный, тяжелый характер девочки, гнетущую атмосферу изоляции и режущиеся коренные зубки. Канон оставался слеп, глух и монолитен. Её сигналы не считывались. В самом конце октября произошло событие, которого Даниэла, как ни старалась, никак не могла предугадать. Лили Поттер, бледная от подступающих предчувствий и ночных кошмаров, которые мучили её каждую ночь, приняла тяжёлое, продиктованное материнским инстинктом решение. — В окрестностях деревни, за пределами нашего холма, видели странные, размытые силуэты в мантиях, Джеймс, — тихо говорила Лили поздним вечером, укладывая детские вещички в небольшую дорожную сумку. Её тонкие руки заметно дрожали. — Защита Фиделиуса держит дом, я знаю, но мне неспокойно. Мое сердце не на месте. Давай отправим Дэнни на пару дней к её крёстной Андромеде. Если вдруг случится самое страшное, если чары падут и нам придётся экстренно прорываться с боем или трансгрессировать под огнем — унести двоих годовалых детей на руках будет практически невозможно. Мы просто задержим друг друга и растеряемся. Пусть Дэнни побудет в безопасности у Тонксов, их дом защищен министерскими щитами. Как только всё немного утихнет после Самайна, мы сразу её заберём. Всего на пару дней, Джеймс... Когда Джеймс подошёл к манежу, чтобы взять дочь на руки для отправки через камин, Даниэла словно физически почувствовала, как внутри неё заживо, с кровью рвётся пуповина. Она намертво, мёртвой, нечеловеческой хваткой вцепилась своими крошечными пальцами в воротник домашней мантии матери, ревела навзрыд, захлебываясь слезами и слюной, и со всей силы укусила Джеймса за плечо, когда тот попытался прижать её к себе и поцеловать на прощание в лоб. Она кричала так, что сорвала связки, превратив крик в хриплый, свистящий писк. Она умоляла их всем своим существом, каждым фибром души остаться, не отпускать её, не разделяться — потому что знала своей взрослой памятью: это их последняя, финальная встреча в этой жизни. Больше она их живыми не увидит. Но взрослые посчитали это обычной детской истерикой из-за разлуки. Вспышка изумрудного зелёного пламени в камине, резкий, выворачивающий толчок трансгрессии — и вот Даниэла снова оказалась в знакомой, теплой гостиной дома Тонксов. Весь следующий день — роковое, проклятое 31 октября, Хэллоуин — маленькая Нимфадора без устали крутилась вокруг кузины, пытаясь расшевелить притихшую малышку. Она устроила для неё целое представление: строила самые забавные рожицы, со смехом превращала свой аккуратный носик в смешной свиной пятачок, вытягивала уши, как у домовика, и красила свои волосы во все цвета радуги по очереди — от бирюзового до лимонного. Дора искренне старалась, прыгала вокруг манежа, катала игрушечный поезд и лепетала: «Смотри, Дэнни, я клоун! Ну улыбнись, Дэнни!». Но Даниэла сидела абсолютно неподвижно в самом углу деревянного манежа, свернувшись калачиком. Она уставилась сухими, стеклянными и мертвыми глазами в тёмное окно, за которым шумел и бился в стекла яростный осенний ливень. Внутри её сознания до самого последнего мгновения, вопреки всему знанию сюжета, теплилась безумная, глупая, чисто детская надежда: «Вдруг моё появление в этом мире хоть на каплю изменило расклад? Вдруг Питер испугался моей ярости и не пошёл к Лорду? Вдруг Сириус почувствовал неладное своим собачьим чутьем и вернулся проверить их вовремя? Пожалуйста, пусть магия Мерлина совершит чудо... пусть они выживут...» Часы тикали, приближая полночь... Утро первого ноября 1981 года встретило дом Тонксов гробовой, леденящей и удушающей, неестественной тишиной. Дождь кончился, и в окна бил холодный, блеклый свет. Даниэла проснулась рано, мгновенно, словно от удара тока. Причиной стал резкий, дребезжащий звук — внизу, на кухне, с глухим звоном разбилась о пол фарфоровая чашка. Она мгновенно замерла в своей кроватке, вытягиваясь в струнку и прислушиваясь каждым нервом. Из гостиной донёсся страшный, надрывный, глухой и воющий плач её крёстной Андромеды — так плачут только женщины Блэков, когда земля навсегда уходит у них из-под ног. Вслед за ним послышался растерянный, дрожащий, прерывающийся и совершенно мёртвый голос Теда Тонкса, который пытался шепотом утешить жену, но сам давился слезами. Дверь в детскую комнату медленно, с протяжным, зловещим скрипом приоткрылась. На пороге появилась Нимфадора. Её всегда яркие, весёлые и подвижные волосы сейчас были грязного, безжизненного, мышино-серого цвета — они свалялись и выглядели тусклыми, отражая внутренний шок девочки. По бледным, как мел, щекам Доры непрерывным потоком текли крупные слёзы. Она медленно, словно лунатик во сне, подошла к манежу, опустилась перед ним на колени прямо на холодный пол и крепко, судорожно обняла Даниэлу через деревянные перекладины, утыкаясь лицом в её одеялко. — Дэнни... маленькая моя... сестрёнка... — всхлипнула Дора, содрогаясь всем телом. — Их больше нет. Твоих мамы и папы... Прошлой ночью... Нападение... Их дом в Годриковой Впадине разрушен до основания. Их убили, Дэнни... Мир вокруг Даниэлы с тихим, хрустальным звоном окончательно раскололся на миллионы невозвратных осколков. Чернота заполнила грудь. Значит, ничего не изменилось. Канон оказался сильнее, тяжелее, неповоротливее и безжалостнее её слабых детских усилий и ложек, брошенных в лицо. Чуда не произошло. Позже, в течение этого бесконечного, страшного дня, сидя на руках у заплаканной, постаревшей на десять лет Андромеды и чутко прислушиваясь к обрывкам лихорадочных разговоров бледных волшебников Ордена, прибывающих через камин, Дэнни узнала остальные каноничные подробности той ночи. Сириуса Блэка — лучшего друга её отца, крёстного её брата-близнеца — объявили главным предателем, сошедшим с ума прислужником Тёмного Лорда, выдавшим адрес. Его обвинили в убийстве двенадцати маглов, и без суда и следствия, по личному, скорейшему приказу Барти Крауча, упекли на пожизненное заключение в ледяной ад Азкабана, под охрану дементоров. А Питер Петтигрю «героически погиб» при попытке задержать предателя, удостоившись посмертного ордена Мерлина первой степени, оставив после себя лишь отрезанный палец и груду разрушенной улицы. Волан-де-Морт развоплотился, исчез от собственного отраженного проклятия, война формально окончена, министерство празднует... А её брат Гарри... Гарри выжил. Он стал Мальчиком-Который-Выжил, получил свой знаменитый шрам в виде молнии и прямо сейчас, по единоличному решению Альбуса Дамблдора, отправлялся на долгие десять лет к Дурслям, на Тисовую улицу, в чулан под лестницей. Её же, Даниэлу, как официальную крестницу Андромеды, директор решил оставить здесь, в семье Тонксов, посчитав, что разделение близнецов — лучший способ спрятать их от выживших Пожирателей смерти и излишнего, удушающего внимания магического сообщества. Дэнни Поттер для всего мира просто не существовало. Даниэла изо всех сил, до боли в крошечных суставах уткнулась лицом в шею маленькой Доры, и из её глаз наконец хлынули горячие, сжигающие кожу слёзы. Настоящая, взрослая, разрывающая сознание боль стальными тисками сдавила её детскую грудь, не давая дышать. Она не смогла. Она не успела, не нашла способа спасти Лили и Джеймса. Её новые, так сильно полюбившие её родители были мертвы, Сириус гнил заживо среди кошмаров, Гарри остался один в мире маглов. Но сквозь эту невыносимую, удушающую боль в самой глубине её души, защищённой серебряным, нерушимым щитом Мерлина, крепла, кристаллизовалась и закалялась холодная, острая и яростная решимость. Это была воля человека, который уже побеждал смерть в прошлой жизни. Она выживет. Она примет эту судьбу. Она вырастет здесь, в любящей семье своей крёстной Андромеды Тонкс. Она впитает в себя всю магию, все знания, до которых только сможет дотянуться её рука. Она научится филигранно защищать свой разум, скрывать свои мысли и копить силы. И когда придёт время, когда часы истории сделают свой новый, неизбежный виток и поезд в Хогвартс тронется с платформы, она сделает всё, чтобы вытащить Сириуса, защитить брата и заставить эту жирную, трусливую крысу захлебнуться собственной кровью. На этот раз игра только начиналась, и Дэнни Поттер планировала играть по своим правилам.