Месть за прошлое.

Девять лет в уютном, скрытом мощными защитными чарами доме Тонксов пролетели для Даниэлы Поттер как один пёстрый, шумный и невероятно насыщенный день. Если бы кто-то в её прошлой жизни, там, в сером и пропахшем стерильными лекарствами 2026 году, сказал девятнадцатилетней тяжелобольной девушке, что она получит шанс родиться заново, она бы посчитала это жестокой галлюцинацией и попыткой насмехаться над онкобольными детьми. Одиннадцать лет, проведённых на больничной койке в онкоотделении, балансирование на грани жизни и смерти, вечные капельницы и запреты на самые простые радости — вот и всё её «детство» из прошлой реальности. Обретя новое, абсолютно здоровое тело, в семье Андромеды и Теда Тонкс Дэнни принялась отыгрываться за всё упущенное с поистине неистовым азартом. Вся её новая жизнь была манифестом свободы. Она росла невероятно живой, озорной, скорой на выдумки, острые шутки и самые настоящие детские проказы. Дэнни обожала носиться по саду босиком, собирая коленями все возможные царапины, воровать с кухни горячие, только что испечённые Андромедой черничные кексы и громко, заливисто хохотать, когда Тед Тонкс пытался поймать её, чтобы отправить мыть руки перед ужином. — Дэнни! Клянусь Мерлином, если я ещё раз найду в своём рабочем ботинке трансформированную садовую улитку, которая поёт гимн «Хогвартса», я скормлю твои любимые комиксы садовым гномам! — напускным строгим голосом кричал Тед из прихожей, хотя в его добрых глазах всегда плясали весёлые искорки. — Это была не улитка, папа Тед, это был высокоинтеллектуальный магический хор! — доносился с верхушки старой яблони звонкий, смеющийся голос Дэнни. Главным сообщником Дэнни во всех домашних безумствах, конечно же, была Нимфадора. Старшая сестра, шумно и вихрем возвращавшаяся домой на каникулы из Хогвартса, привозила с собой дух настоящей свободы и магии хаффлпаффской гостиной. Дора была ходячим стихийным бедствием и одновременно самым весёлым существом на свете. Из-за своего дара метаморфа она не нуждалась в маскарадных костюмах: за один семейный обед её волосы могли сменить цвет с ядовито-зелёного на неоново-пурпурный, а нос по первому требованию Дэнни превращался то в утиный клюв, то в свиной пятачок. Они часами торчали в комнате Доры, заваленной плакатами «Ведуний», какими-то странными значками и мантиями. Там разворачивались настоящие баталии. — Лови заклятие ядовитых подушек, мелкая! — с криком вопила Дора, запуская в Дэнни огромной пуховой подушкой. Дэнни ловко пригибалась, и снаряд сбивал с полки стопку журналов. Через секунду они обе с хохотом падали на ковёр, сооружая из одеял неприступную крепость от «нападения мамы Меды». Когда буря утихала, Дора ложилась на спину, закинув руки за голову, её волосы становились уютного янтарного цвета, и она начинала взахлёб, с дикой жестикуляцией рассказывать про Хогвартс. Дэнни, затаив дыхание, слушала, сопоставляя живые рассказы сестры со своими книжными знаниями из прошлой жизни. — Ты представляешь, Дэнни, Большой зал — он просто бесконечный! — Дора всплескивала руками, едва не задевая лампу. — Потолок заколдован под настоящее небо, и когда идёт дождь, кажется, что капли падают прямо в тарелку с овсянкой, но они тают в воздухе! А привидения? Кровавый Барон — это жуть, от него разит холодом за милю. Зато наш Толстый Проповедник — мировой старик, всегда подскажет дорогу, если ты заблудилась в подземельях. А блуждать там можно вечно! Лестницы двигаются прямо под ногами, представляешь? Сделаешь шаг — и хоп! Ты уже на другом этаже, а вместо кабинета трансфигурации перед тобой глухая стена. — А профессора? — подыгрывала Дэнни, сверкая зелёными глазами. — Профессор Макгонагалл правда такая строгая? — Строгая?! — Дора картинно вздрагивала, её нос на секунду заострялся, подражая деканше Гриффиндора. — Она видит тебя насквозь! Стоит только не так взмахнуть палочкой, и она посмотрит на тебя поверх очков так, что хочется трансформироваться в половик и уползти. Но зато она справедливая. А вот Снейп... у-у-у, Дэнни, это ходячий ужас подземелий. Мрачный, мантия за ним развевается, как крылья летучей мыши. Снимает баллы с Хаффлпаффа просто за то, что мы «слишком громко дышим». Ты будь с ним аккуратнее, когда поступишь. Дэнни тихо усмехалась про себя. О Снейпе она знала гораздо больше, чем Дора могла себе вообразить, но слушать эти живые, наполненные детским восторгом истории было чистым наслаждением. Дора учила её гриффиндорским кричалкам, показывала, как хаффлпаффцы тайно проносят еду из кухни от эльфов, и уверяла, что Дэнни точно взорвёт эту школу своим характером. Но если Дора приносила в дом бурю и радость, то визиты Римуса Люпина окрашивали эти стены в тона тихой, щемящей грусти. Бывший мародёр, раздавленный войной, потерей друзей и собственным проклятием оборотня, выглядел старым не по годам. Его мантия вечно была покрыта аккуратными, но многочисленными заплатками, сделанными руками Андромеды, лицо пересекали бледные шрамы, а в глазах застыла глубокая, вековая тоска человека, который считает себя лишним на этом празднике жизни. Дамблдор наложил строжайший запрет на любые контакты Римуса с Гарри Поттером, аргументируя это безопасностью мальчика, и Люпин влачил жалкое, одинокое существование. Единственной его отдушиной были редкие, тайные визиты к Тонксам, где росла его маленькая крестница Даниэла. Дэнни обожала Римуса, но совершенно не выносила его меланхолию и привычку жалеть себя. Каждое его появление превращалось в её личный крестовый поход против его грусти. Стоило Люпину, бледному и осунувшемуся после очередного тяжёлого полнолуния, присесть на старый диван в гостиной, как Дэнни с разбегу запрыгивала к нему на колени. — Лунатик! Ты опять похож на восставшего инфернала! — без церемоний заявляла она, запуская маленькие ладошки в его преждевременно седеющие волосы и устраивая на его голове форменный беспорядок. — Дэнни, пожалуйста, потише, у дяди Римуса голова болит... — мягко пыталась вмешаться Андромеда, неся поднос с крепким чаем и шоколадом. — Ничего, Меда, всё хорошо, — Римус слабо, но удивительно тепло улыбался, и его измученное лицо словно разглаживалось под напором этой детской энергии. Его худые руки осторожно, словно он боялся сломать хрупкую девочку, приобнимали Дэнни за талию. — Что на этот раз, маленькая разбойница? Какую теорию магии ты решила разнести в пух и прах? — Почему чары левитации требуют именно такого движения кисти? Это же нерационально! — Дэнни засыпала его ворохом каверзных вопросов, заставляя бедного оборотня вытаскивать из памяти глубокие академические знания. Он увлечённо пускался в объяснения, его голос приобретал ту самую профессорскую уверенность, которая позже покорит Хогвартс, и Дэнни видела, как в эти моменты он забывал о своей боли. При этом Дэнни с лукавой, чисто взрослой усмешкой наблюдала за Дорой. Стоило Римусу переступить порог, как семнадцатилетняя Нимфадора, собиравшаяся на курсы мракоборцев, мгновенно теряла всю свою наглую уверенность. Она затихала, её волосы тут же окрашивались в нежный, смущённый розовый цвет, а её феноменальная неуклюжесть возрастала в геометрической прогрессии. Она умудрялась ронять чашки, спотыкаться о ровный пол и врезаться в косяки, отчаянно пытаясь при этом казаться «взрослой, загадочной и интересной леди». — Ой! Извините... я просто... чай несла, — лепетала Дора, в очередной раз собирая осколки, пока её уши пылали пунцовым цветом. Римус, считавший себя опасным, нищим чудовищем, недостойным даже мимолётного женского взгляда, упрямо отводил глаза, пряча руки со шрамами в длинные рукава мантии. Но Дэнни, обладавшая двадцативосьмилетним разумом, видела, как теплели его глаза, когда он смотрел на Дору, как бережно он помогал ей подняться и как замирал его пульс, когда их пальцы случайно соприкасались. Зная их трагичную, великую историю из оригинального канона, Дэнни дала себе внутреннюю, нерушимую клятву: она приложит все усилия, чтобы эти двое обрели счастье гораздо раньше, дольше и без той невыносимой боли, которую им приготовила судьба. Но за всей этой маской беззаботного, хулиганистого ребёнка скрывался колоссальный, глубокий интеллект. С учётом её прошлой жизни ментальный возраст Даниэлы к девять годам уже перевалил за двадцать восемь лет. Она умела идеально взвешивать свои поступки. Она чётко знала черту, за которую нельзя переступать: шалости оставались невинными шалостями, но когда дело касалось безопасности семьи, Дэнни мгновенно превращалась в собранного, прагматичного взрослого. В её комнате, рядом с яркими игрушками, соседствовали толстенные фолианты по истории магии, теории чар и основам ментальных искусств. Помня туманное, но пугающе авторитетное предупреждение Мерлина из своего младенческого видения, Дэнни каждую ночь перед сном методично возводила и укрепляла внутри своего разума серебряный щит окклюменции, бережно пряча воспоминания о будущем и о своём происхождении. Она знала, что директор Дамблдор — частый гость у Тонксов по делам Ордена, и его пронзительный взгляд очков-половинок не должен считать из её головы ни единой лишней мысли. Внешне Даниэла была поразительным, почти зеркальным отражением своего брата-близнеца Гарри, о котором она знала из книг и редких рассказов Андромеды. Но магия и генетика распорядились так, что у них были и разительные отличия. Во-первых, зрение у Дэнни было идеальным — никаких нелепых круглых очков. Во-вторых, её тёмные, как грозовая туча, волосы, доставшиеся от Джеймса Поттера, не торчали во все стороны безумным, вихрящимся гнездом. Они были послушными, шёлковыми и абсолютно прямыми, мягко обрамляя её лицо — это драгоценное наследство она переняла от матери, Лили. И, конечно, глаза. Огромные, миндалевидные глаза Лили Эванс, но у Даниэлы они имели особенный, чуть более тёмный, магнетический оттенок — цвет сочной, густой луговой травы в самом конце августа, за секунду до того, как безжалостное солнце начнёт её иссушать. Андромеда Тонкс, строгая, но бесконечно любящая женщина, души не чаяла в своей крестнице. Бывшая Блэк, порвавшая со своей безумной чистокровной семейкой ради любви к маглорождённому Теду, видела в Дэнни невероятный потенциал. Она тайно обучала её манерам, истории великих родов и правильной речи, поражаясь тому, как быстро девочка схватывает самые сложные концепции. Но за всей этой счастливой, весёлой кутерьмой в душе Дэнни жила глубокая, незаживающая рана. Гарри. Её брат-близнец, брошенный в ледяной, равнодушный мир маглов, к людям, которые его ненавидели и ломали каждый день. В мире магии рождение близнецов испокон веков считалось редчайшей, почти сакральной аномалией. Волшебники шептались, что такое происходит раз в несколько поколений — как, например, в древнем семействе Уизли. Но в случае Гарри и Даниэлы магия пошла ещё дальше. Будучи прямыми потомками древнего рода Певереллов, близнецы унаследовали не просто общую кровь, а монолитный, неделимый пласт родовой магии. Они были двумя половинами одного целого, разделёнными физически, но соединёнными на глубинном, метафизическом уровне. Это случилось душным июньским вечером, когда им обоим было по восемь лет, без пяти минут девять. Дэнни сидела на широком подоконнике в своей комнате, лениво жуя сочное яблоко и глядя на опускающийся на сад сиреневый туман. Внутри неё в тот вечер особенно сильно выла глухая, тоскливая несправедливость. Мыслями она была на Тисовой улице, гадая, не заперли ли Гарри опять голодным в чулане после очередной выходки Дадли *«Гарри... Родной мой. Как бы мне хотелось просто обнять тебя. Знать, что ты жив и справляешься. Мне так не хватает тебя, братик»*, — тоскливо, с огромной концентрацией ментальной энергии подумала она, прикрыв глаза и оперевшись лбом о прохладное стекло. И вдруг внутри её разума, прямо за серебряным щитом Мерлина, что-то хрустально, оглушительно звякнуло. Словно в кромешной тьме распахнулась тяжёлая дубовая дверь, ведущая в бесконечный, залитый мягким, призрачным светом коридор. *...Кто здесь?..* — раздался в её голове тихий, испуганный, хриплый мальчишеский голос. Он звучал так близко, словно кто-то шептал ей прямо в правое ухо. — *Кто это сказал? Дадли? Нет... Дадли спит в своей кровати и храпит на весь дом. Ой, мамочка, я, кажется, точно сошёл с ума. Теперь я ещё и голоса в голове слышу... Дядя Вернон убьёт меня, если узнает...* Даниэла резко открыла глаза, едва не подавившись кусочком яблока и чудом удержав равновесие на подоконнике. Огрызок с глухим стуком полетел на пол, сердце забилось в груди как сумасшедшее, совершая бешеные, болезненные кульбиты. Связь Певереллов проснулась. Древняя родовая магия замкнула контур. Контакт был установлен. *Гарри?!* — мысленно, изо всей силы позвала она, направляя поток ментального тепла по этой невидимой нити, боясь, что она оборвётся от любого резкого движения разума. — *Гарри, ты меня слышишь? Не пугайся, пожалуйста! Всё хорошо! Не кричи вслух, не шевелись, дядя Вернон ничего не услышит! Думай про себя, просто посылай свои мысли мне, как будто разговариваешь сам со собой!* В ментальном коридоре воцарилась долгая, ошеломлённая, звенящая тишина. Дэнни физически, кожей ощутила, как на другом конце этой невидимой линии маленький мальчик, запертый в тёмном, душном чулане под лестницей, судорожно сжался в комок на своей старой матрасной сетке, прижимая худые колени к груди и тяжело, прерывисто дыша. *Ты... ты существуешь? Ты не мой сон?* — спросил Гарри, и в его мыслях смешались дикий, первобытный страх перед собственной «ненормальностью» и какая-то отчаянная, болезненная, до боли острая детская надежда. — *Откуда ты знаешь моё имя? Кто ты? Очередной призрак из моих кошмаров?* Дэнни шмыгнула носом, чувствуя, как по её щекам, смывая всю озорную весёлость, катятся горячие, крупные слёзы. Эта связь была абсолютной. Она была шире, крепче и чище, чем любой ментальный мост, который позже попытается выстроить Волан-де-Морт через осколок своей уродливой души. Сюда не мог заглянуть ни один директор школы, ни один легилимент в мире. Это был их суверенный, неприступный мир Певереллов. *Я не сон, Гарри. И ты не сошёл с ума, обещаю тебе, слышишь меня?* — Дэнни сделала свой ментальный голос максимально мягким, тёплым и осязаемым, словно укутывая мальчика пушистым, согревающим одеялом. — *Меня зовут Даниэла. И я... я твоя сестра. Твоя родная сестра-близнец*. *У меня... у меня нет сестры*, — тут же горько, с затаённым надрывом и детской обидой отозвался мальчик, и Дэнни ментально почувствовала вкус его горьких слёз. — *Тётя Петунья сказала, что мои родители были пьяницами и бездельниками, они разбились в автокатастрофе, а я остался совсем один, потому что никому не нужен и подброшен им на шею. Она бы сказала, если бы у меня был кто-то ещё... Она бы не стала врать об этом...* *Они соврали тебе, Гарри! Всё, что эти люди говорят про наших родителей — чудовищная, уродливая, грязная ложь!* — мысли Дэнни вспыхнули праведным, яростным гневом, заставив их ментальный коридор слегка завибрировать серебряными искрами. — *Наша мама Лили и наш отец Джеймс были удивительными, прекрасными, добрыми и очень храбрыми волшебниками! И они не разбились. Их убил тёмный колдун. Мама защитила тебя собой, Гарри, её любовь спасла тебе жизнь в ту ночь. Нас разделили сразу после этого ради нашей же безопасности, спрятали в разных местах, чтобы враги не нашли нас обоих. Но теперь мы здесь. Нас двое, слышишь? Ты больше никогда, слышишь меня, никогда не будешь один в этом мире. Я с тобой. Я помню тебя*. В ту ночь озорная, весёлая девчонка дома Тонксов исчезла. До самого рассвета, пока бледный диск луны не скрылся за холмами Англии, Дэнни со взрослой чуткостью, нежностью и бесконечным терпением баюкала и согревала разум своего брата через их ментальный мост. Гарри сбивчиво, захлебываясь мысленными слезами и всхлипами, рассказывал ей обо всём, что копилось в его маленьком сердечке годами. Он говорил о тёмном чулане, где пахнет пылью, о пауках, которые стали его единственными друзьями, об огромных обносках Дадли, в которых он тонул, о вечном, сводящем желудок чувстве голода. Он рассказывал о странных, пугающих вещах, которые происходят вокруг него, когда он злится или пугается — как у него за одну ночь отросли волосы после ужасной стрижки тёти Петуньи, срезавшей всё, кроме чёлки, или как он непонятным образом оказался на крыше школьной кухни, убегая от банды кузена. — *Они называют меня ненормальным, Дэнни...* — тихо шептал его разум. — *Я так боюсь, что они правы*. Дэнни слушала его, сжимая кулаки до белых костяшек от глухой ярости к Дурслям, но её ментальные посылы оставались нежными и успокаивающими. Она бережно обходила запретные темы будущего, чтобы не нарушить ограничения магии Мерлина, но давала ему ответы на главные вопросы. Она рассказывала ему о мире, полном магии, о том, что все его «странности» — это не сумасшествие, а его законное, прекрасное волшебное наследие. Рассказывала о летающих мётлах, живых картинах, которые могут ходить друг к другу в гости, о величественных замках и о том, что скоро всё изменится. Она не могла выдать ему сюжет книг, но она дала ему то, в чём он нуждался сильнее, чем в еде или воздухе: осознание того, что на свете есть человек, который любит его больше жизни, ценит его, знает его настоящее имя и обязательно придёт за ним, когда придёт время. И с этой ночи чулан под лестницей перестал быть для Гарри Поттера местом абсолютного одиночества. На другом конце Англии его ментальную руку крепко держала сестра.