Ставка на желание

Рюджин было семнадцать, когда ее отец снова женился. Она никак не отреагировала на эту новость — они и так никогда не были близки, так что ей было все равно, на ком он решил жениться во второй раз. Конечно, где-то в глубине души она злилась на него: со смерти матери прошло всего восемь месяцев, а он уже снова вступал в брак, словно ничего не случилось. Но вся эта глухая, тяжелая злость испарилась в тот самый миг, когда она увидела ее. Хван Йеджи. Новую жену отца. Рюджин буквально остолбенела, когда впервые взглянула на эту женщину. Она была слишком красивой и слишком молодой, чтобы выходить замуж за сорокатрехлетнего мужчину с заметно округлившимся животом. Рюджин не могла поверить своим глазам, а когда узнала, что Йеджи двадцать семь, шок стал еще сильнее. Йеджи совершенно не выглядела на свой возраст — она казалась ровесницей Рюджин, может быть, чуть старше, но разница в возрасте между ней и отцом — целых шестнадцать лет — поражала воображение. Рюджин пыталась осмыслить это, но в голове не укладывалось, как такая молодая и потрясающая женщина могла выбрать ее отца. Но вскоре Рюджин перестало быть дело до их брака. Она махнула рукой на эти условности, потому что не могла совладать с тем, что испытывала, глядя на Йеджи. Та была буквально эталоном красоты — Рюджин не встречала никого прекраснее. Особенно ее кошачьи, чуть раскосые глаза с хитринкой, которые, казалось, видели Рюджин насквозь. Чуть припухлые, сочные губы, которые хотелось разглядывать бесконечно. А фигура… О боже, ее фигура была безупречной. Особенно когда Йеджи надевала короткие юбки, открывающие длинные, точеные ноги, или легкие блузки, подчеркивающие грудь. Рюджин буквально не могла оторвать взгляд, каждый раз ловя себя на том, что рассматривает мачеху дольше, чем положено, и с трудом заставляла себя отводить глаза. Но как бы она ни старалась, взгляд то и дело возвращался. Так в жизни Рюджин появилась эта женщина, которая прочно поселилась в ее мыслях и не выходила оттуда ни на миг. Как бы грешно это ни было, как бы Рюджин ни пыталась убедить себя в обратном, она хотела Йеджи себе. Она поняла это не сразу — это осознание приходило медленно, будто прорастая сквозь толщу отрицания и стыда. Но в конце концов она сдалась перед этой правдой: она хотела ее во всех смыслах этого слова. И порой Рюджин казалось, что сама Йеджи соблазняет ее. Иначе как объяснить, что она постоянно ходила перед ней в откровенно коротких вещах, даже в холодном декабре? Конечно, можно было списать это на вкус или привычку, но Рюджин не могла избавиться от мысли, что перед отцом Йеджи одевается гораздо более закрыто и сдержанно? Но когда они остаются наедине — словно специально дразнит. Каждое движение мачехи, каждый случайно брошенный взгляд казались Рюджин полными скрытого смысла. Как ни стыдно было признавать, Рюджин начала делать грешные вещи, представляя Йеджи. Сначала это случилось случайно — один раз, почти невольно, она закрыла глаза и увидела ее. Она испугалась, возненавидела себя за это и поклялась, что больше не повторится. Но потом это случилось снова. А затем снова и снова. Вскоре Рюджин забыла слово «стоп»: это происходило буквально каждую ночь, и со временем она перестала стыдиться. Стыд уступил место привычке, а привычка — чем-то более глубокому и темному. А потом они начали общаться — почти случайно. До этого их диалоги ограничивались редкими дежурными фразами: «будешь кушать?» или «как дела?» — и ничего больше. Рюджин держалась на расстоянии, боясь собственных чувств. Но постепенно лед между ними начал таять. Сначала редкие слова, потом короткие разговоры на кухне, потом вечерние беседы за чаем — и с каждым днем они становились все ближе. Йеджи расспрашивала Рюджин об учебе, о друзьях, о том, что ей нравится, и слушала с таким искренним вниманием, что у Рюджин сжималось сердце. Однажды, в день восемнадцатилетия Рюджин, Йеджи принесла ей бутылку вина. «Сегодня тебе можно», — сказала она с мягкой улыбкой, и они пили вдвоем, сидя в комнате Рюджин. Разговаривали, смеялись, шутили, и воздух между ними казался электрическим. В тот момент Рюджин показалось, что Йеджи смотрит на нее как-то иначе — дольше, теплее, с той самой хитринкой в кошачьих глазах. Но Рюджин поспешно списала все на алкоголь, боясь поверить в то, что ее мечты могут быть взаимными. Она прогнала эти мысли прочь, но они остались, пустив корни глубоко в ее сознании, и с каждым днем разрастались все сильнее. Но все изменилось в тот вечер, когда отец Рюджин сообщил, что уезжает в командировку в Германию на целых три дня. Он говорил деловито, словно речь шла о чем-то обыденном, но Рюджин услышала только главное: она останется в доме наедине с Йеджи. Сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее, хотя она постаралась не подать виду. Она кивнула, пожелала отцу удачи и закрылась в своей комнате, пытаясь унять странное волнение, разливающееся по телу. Время уже перевалило за девять вечера, когда Рюджин возвращалась после учебы. Весь день моросил дождь, и как бы она ни спешила, все равно попала под холодные струи. Она зашла в дом, стряхивая с пальто капли воды, и уже хотела направиться в свою комнату, чтобы переодеться, но, подняв голову, застыла. Йеджи сидела в гостиной. В пижаме. Черт возьми, в откровенной пижаме — шелковой, короткой, едва прикрывающей бедра. На низком столике перед ней покоились карты и два бокала с вином, а в воздухе витал терпкий, сладковатый аромат. Рюджин сняла мокрое пальто, повесила его на крючок и медленно прошла в гостиную, остановившись на пороге. Она уставилась на мачеху, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия. Она понимала — Йеджи что-то задумала. Йеджи подняла взгляд на Рюджин. Слишком медленный, ленивый и до неприличия соблазнительный взгляд — кошачьи глаза скользили по мокрым волосам падчерицы, по бледному лицу, по тонкой шее, с которой стекала капля воды. — Сыграем, — произнесла Йеджи с хрипотцой в голосе, не отрывая взгляда. — На желание. И на раздевания. Каждая проигранная партия — одна вещь долой. А в конце проигравший исполняет желание. Абсолютно любое. Она обвела Рюджин взглядом с головы до ног, медленно и намеренно, и на ее губах заиграла опасная ухмылка. — Ты самоуверенна, — ухмыльнулась Рюджин в ответ, проходя и садясь напротив мачехи на пол, скрестив ноги. Она чувствовала, как адреналин смешивается с вином в воздухе, как сердце бьется где-то в горле, но отступать было не в ее правилах. — Я просто знаю правила, — тихо ответила Йеджи, наклонившись вперед и беря колоду. Ее халат чуть приоткрылся, обнажая ключицы, и Рюджин с трудом отвела взгляд. Игра началась. Партия за партией карты ложились на стол, и с каждым проигрышем воздух становился плотнее, будто густой сироп, который невозможно вдохнуть. Между раундами они пили вино — не чокаясь, молча, глядя друг на друга поверх бокалов. Алая жидкость обжигала горло, разливалась теплом по телу и стирала последние границы между ними, превращая гостиную в отдельный, вырезанный из реальности мир. Первую партию проиграла Рюджин. Йеджи ухмыльнулась. Рюджин замешкалась лишь на мгновение, а затем спокойно сняла кольцо с пальца и положила его на стол. Потом снова и снова. Одежда исчезала быстрее, чем заканчивался раунд: сначала часы, потом легкий кардиган, затем серьги. Она проигрывала раз за разом, и каждый раз на губах Йеджи появлялась та самая опасная, дерзкая ухмылка. Сама Йеджи проиграла всего лишь один раз — и не спеша, почти дразня, сняла одну сережку. После этого она больше не снимала ничего, словно специально подводила игру к кульминации. К последнему раунду Рюджин осталась в тонком топе и джинсах. Она посмотрела на свои руки, потом на карты, затем подняла глаза на мачеху. Воздух между ними звенел. — Сдаюсь, — тихо произнесла Рюджин, поднимая руки вверх и опуская карты на стол. В ее голосе не было горечи или разочарования — лишь спокойствие, почти покорность. И где-то в глубине души она знала, что именно этого хотела с самого начала. Йеджи замерла на несколько секунд, вглядываясь в лицо Рюджин. А затем ее губы снова тронула ухмылка, но теперь совсем другая — не победная, а теплая, почти нежная, полная обещания. Не торопясь, она поднялась, взяла со стола бокал с нетронутым вином, оставшимся с нового раунда, и обошла столик. Йеджи подошла к Рюджин и остановилась прямо перед ней, оказавшись настолько близко, что можно было различить биение ее пульса. А затем она села на столешницу, прямо перед падчерицей. Карты, лежавшие по краям, веером посыпались на пол, но сейчас это никого не волновало. Йеджи раздвинула ноги. Слегка, медленно — край шелковой пижамы пополз вверх, оголяя бедра, которые и так почти не были скрыты. Она раздвинула их ровно настолько, чтобы между ними не осталось никаких сомнений. А затем посмотрела прямо в глаза падчерице — в этих кошачьих глазах вспыхнула яркая искра, что-то запретное, темное и одновременно манящее. Она наклонила бокал. Вино струйкой потекло вниз — прямо на внутреннюю сторону бедра Йеджи. Алая жидкость медленно стекала по коже, капая на столешницу и на пол, и по комнате мгновенно разлился сладкий, терпкий запах вина, смешавшийся с чем-то первобытным, запретным и неизбежным. Рюджин не могла отвести глаз от этого зрелища — от того, как вино обволакивает кожу, как блестит под светом лампы, как медленно стекает вниз. — Ты ведь знаешь, что делать? — произнесла Йеджи с той самой хрипотцой в голосе, от которой Рюджин сходила с ума. Ее голос звучал низко, почти мурлыкающе, и в нем не было ни капли сомнения. Рюджин медленно подняла взгляд от стекающего вина к лицу мачехи. В ее собственных глазах не было смущения или шока — в них пылала искра. Живая, горячая, опасная. И на губах расцвела улыбка. Такая же — темная, знающая и бесконечно согласная. Она протянула руку, касаясь пальцами влажной кожи мачехи, и почувствовала, как та вздрогнула от прикосновения. — Знаю, — тихо ответила Рюджин, и в этом коротком слове прозвучало все: и желание, и готовность, и та запретная правда, которую она так долго прятала от самой себя. Йеджи наклонилась чуть на бок, ставя бокал на пол — стекло глухо звякнуло о паркет, и этот звук повис в тишине, словно предвестник чего-то неизбежного. Затем она откинулась назад, опираясь на руки, и ее тело выгнулось в плавной, почти кошачьей дуге, отчего край шелковой пижамы скользнул еще выше по бедрам. И тогда Рюджин увидела. Под пижамой ничего не было — ни кружева, ни тонкой полоски ткани, ничего, что могло бы скрыть то, что так откровенно открылось перед ней. Рюджин замерла, и мир вокруг перестал существовать. Она смотрела на гладкую, обнаженную кожу, на влажный блеск в промежутке между бедер, и воздух застрял у нее в легких, отказываясь входить и выходить. Сердце билось где-то в горле, заглушая все остальные звуки, и Рюджин казалось, что она стоит так целую вечность, прикованная к этому зрелищу, не в силах пошевелиться. Йеджи приподняла бровь, и на её губах снова заиграла та самая опасная ухмылка. Она смотрела на Рюджин сверху вниз, чуть наклонив голову, и в этом взгляде было столько вызова, что Рюджин почувствовала, как внутри всё сжимается. — Почему стоишь? — произнесла Йеджи, и в её голосе не было ни капли смущения — только приглашение, от которого невозможно было отказаться. — Я же сказала, что проигравший исполняет любое желание. Ты ведь помнишь, да? Рюджин медленно перевела взгляд с полуобнажённого тела на лицо Йеджи, и на её собственных губах появилась улыбка — тёмная, знающая, полная той же жажды, что горела в глазах мачехи. Она не ответила словами, потому что слова были больше не нужны. Вместо этого она чуть подалась вперёд, придвигаясь ближе к Йеджи, чувствуя, как паркет холодит колени сквозь тонкие джинсы. Её руки всё ещё лежали на бёдрах Йеджи, и Рюджин слегка сжала их, притягивая мачеху ближе к себе. Горячая кожа обжигала ладони, но это ощущение было где-то далеко — всё её внимание было приковано к тому, что открывалось перед ней. Йеджи сидела на столешнице, раздвинув ноги, и Рюджин видела каждую деталь — влажный блеск кожи, капли вина, стекающие по внутренней стороне бёдер, и то, как Йеджи смотрела на неё сверху вниз, не отводя взгляда. В этом взгляде не было ни капли сомнения — только ожидание, только приглашение, от которого невозможно было отказаться. Рюджин начала поглаживать бёдра Йеджи — вверх и вниз, медленно, почти благоговейно, изучая каждый изгиб, каждый миллиметр горячей кожи. От её прикосновений по ногам Йеджи пробежали мурашки, мышцы чуть напряглись под пальцами. Йеджи чуть прикрыла глаза, её дыхание стало глубже, ровнее, а пальцы слегка сжали край столешницы. Она медленно, почти бессознательно, подалась бёдрами вперёд, ища больше прикосновений. Только дыхание, только тепло и это напряжение, которое с каждой секундой становилось плотнее. Рюджин чувствовала, как под её пальцами кожа Йеджи горит, как мышцы напрягаются и расслабляются от каждого движения. Она подняла взгляд и встретилась с глазами мачехи — в них уже не было холодной уверенности, только влажный блеск и откровенная жажда. Рюджин провела большими пальцами по внутренней стороне бёдер, чуть надавливая, очерчивая плавные линии. Йеджи выдохнула, и её дыхание стало чуть глубже. Было только это прикосновение, тепло и напряжение, которое росло между ними с каждым мгновением. Рюджин подняла взгляд и встретилась с глазами мачехи: в них уже не было той холодной уверенности, что в начале игры, — теперь они горели влажным блеском, в них плескалась откровенная, неприкрытая жажда. Рюджин поняла, что Йеджи так же сильно хочет этого, как и она сама, что всё это время она не играла — она подводила их обеих к этой грани, где уже не было пути назад. И в этом осознании Рюджин наконец позволила себе отпустить последние остатки контроля, отдаваясь тому, что должно было случиться с самого первого мгновения, когда она увидела эту женщину. Рюджин больше не стала ждать. Она взяла Йеджи за бёдра и потянула на себя, заставляя её скользнуть почти к самому краю столешницы. Шёлк пижамы задрался окончательно, обнажая всё — влажную кожу, блестящую в тусклом свете лампы, и между бёдер ту самую влажную, пульсирующую плоть, которую Рюджин так долго представляла в своих ночных фантазиях. Йеджи не сопротивлялась — она смотрела сверху вниз, чуть прикусив губу, и в её взгляде было только одно: возьми. Рюджин взяла ногу Йеджи, поднимая её и осторожно укладывая себе на плечо, затем так же медленно — вторую. Йеджи послушно подалась навстречу, позволяя сделать это, и Рюджин придвинулась ближе, чувствуя, как жар её тела окутывает лицо. Она сжала бёдра мачехи, чуть разводя их шире, и наклонилась вперёд, пока её губы не оказались в считанных миллиметрах от влажной, пульсирующей плоти. Рюджин замерла на мгновение, вдыхая запах вина, смешанный с терпким ароматом возбуждения, чувствуя, как дрожат ноги Йеджи у её висков. Она слышала, как мачеха дышит — прерывисто, глубоко, словно боялась выдохнуть и разрушить этот момент. И когда Рюджин наконец коснулась языком самого центра, Йеджи выгнулась дугой, пальцы вцепились в край столешницы, а с губ сорвался первый настоящий стон — низкий, тягучий, который она так долго сдерживала, но теперь уже не могла. Рюджин двигалась медленно, чувствуя каждую дрожь мачехи, каждый ее вздох. Она проводила языком по горячей, мокрой коже, очерчивая круги, касаясь самого чувствительного места, и Йеджи таяла под ней, как воск. Ее дыхание сбивалось, становясь все более прерывистым, пальцы впивались в край стола так сильно, что костяшки побелели, а бедра сами подавались навстречу каждому движению языка. Рюджин чувствовала, как учащается пульс Йеджи, как ее тело напрягается, как тихие стоны срываются с ее губ, становясь все громче, все откровеннее, заполняя тишину комнаты. Йеджи запустила пальцы в волосы Рюджин, сжимая их и притягивая ее голову ближе, с каждым движением языка она давила на затылок падчерицы, направляя, требуя больше. Рюджин подчинялась — она не хотела останавливаться, она хотела чувствовать, как Йеджи теряет контроль, как ее дыхание срывается на хрип, как тело выгибается под ее губами. Но в какой-то момент Рюджин оторвалась, чтобы перевести дыхание, и Йеджи, обессиленная, опустилась на стол, полностью распластавшись на столешнице. Её грудь тяжело вздымалась, глаза были полуприкрыты, а с губ сорвался тихий, почти жалобный стон — она хотела продолжения, она умоляла об этом без слов, одной лишь дрожью своего тела. Рюджин смотрела на неё сверху вниз, чувствуя, как собственное сердце колотится где-то в горле, и медленно провела языком по влажной коже бёдер Йеджи, собирая остатки вина, прежде чем снова прижаться губами к самому центру. — Ах... — вырвалось у Йеджи, когда язык Рюджин вновь коснулся её. Этот звук был тихим, почти удивлённым — словно она не ожидала, что ощущение будет таким острым, таким обжигающим. Она выгнулась, позволяя себе просто чувствовать, не думая ни о чём, кроме языка Рюджин, который двигался медленно, но уверенно, находя каждый чувствительный участок. Её дыхание сбилось, и она прикусила губу, пытаясь сдержать следующий стон, но он всё равно сорвался — громче, откровеннее, заполняя тишину комнаты. Рюджин продолжала ласкать её языком, чувствуя, как Йеджи дрожит под ней, как её стоны становятся всё громче, всё откровеннее. И тогда она медленно, не прерывая движений языка, скользнула пальцем внутрь — мягко, почти невесомо, давая Йеджи время привыкнуть. Горячая, влажная плоть сжалась вокруг её пальца, и Йеджи выдохнула — глубоко, с тихим стоном, который был скорее облегчением, чем удивлением. Рюджин начала двигать пальцем медленно, плавно, словно рисуя круги внутри неё, чувствуя, как Йеджи расслабляется и снова напрягается с каждым движением. Она добавила второй палец, и Йеджи выдохнула с низким, протяжным стоном — глубже, откровеннее. Её тело напряглось, пальцы вцепились в волосы Рюджин, притягивая её ближе, а ноги сжались на её плечах, словно удерживая её на месте. Рюджин двигала пальцами в ритме, который сама задавала — то ускоряясь, то замедляясь, чувствуя, как Йеджи сжимается вокруг них, как её тело откликается на каждое движение. Стоны Йеджи становились всё более высокими, всё более прерывистыми, и Рюджин чувствовала, как пульсирует её тело вокруг пальцев, как она приближается к грани. И когда Йеджи кончила, её тело выгнулось дугой, ноги вдавили голову Рюджин в себя, а с губ сорвался крик — громкий, откровенный, который она не пыталась сдержать. Она лежала, дрожа, позволяя волнам удовольствия прокатываться по телу, пока последние спазмы не затихли, оставляя её обессиленной и мокрой от пота. Оторвавшись от Йеджи, Рюджин сразу поднесла пальцы к губам, медленно проведя языком по каждому из них. Терпкий, солоноватый вкус — тот самый, что она так часто воображала по ночам, — оказался на удивление острым и пьянящим. Она облизала пальцы с неторопливой, почти хищной грацией, не сводя взгляда с мачехи, и задержала большой палец у губ, прежде чем провести им по нижней губе. Йеджи лежала перед ней — растрёпанная, влажная от пота, с полуприкрытыми глазами и тяжело вздымающейся грудью. Она следила за каждым движением Рюджин из-под опущенных ресниц, и в её взгляде горело нечто большее, чем просто желание — голод. Йеджи медленно приподнялась на локтях, садясь на краю стола и свесив ноги вниз. Её дыхание всё ещё было тяжёлым, а тело слегка подрагивало, но в глазах уже загорался новый огонь. Она смотрела на Рюджин, стоящую перед ней на коленях, и в этом взгляде было столько откровенной жажды, что у Рюджин перехватило дыхание. Рюджин смотрела на Йеджи — на то, как она сидит на краю стола, влажная, прекрасная в своей уязвимости. Йеджи протянула руку, коснулась пальцами плеча Рюджин, затем скользнула выше, к шее, притягивая её ближе. Их губы встретились. Поцелуй был тихим сначала — почти невесомым, словно они боялись разрушить этот момент. Йеджи медленно провела языком по нижней губе Рюджин, и та выдохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от этого прикосновения. Их языки встретились, сплетаясь в медленном, тягучем танце, и поцелуй стал глубже, откровеннее. Йеджи углубила его, и Рюджин ответила — жадно, горячо, забывая обо всём, кроме вкуса её губ, кроме её дыхания, смешанного с их общим дыханием. Йеджи оторвалась первой, чуть запыхавшись, и посмотрела прямо в глаза Рюджин. Ее голос, когда она заговорила, был низким, хриплым, с той самой хрипотцой, от которой у Рюджин подкашивались колени. — Я хочу тебя, — произнесла она, и в этом коротком слове прозвучало все. — Внутри. Рюджин не разрывая поцелуя, медленно поднялась с колен, и Йеджи, словно чувствуя каждое её движение, поднялась следом за ней — их губы всё ещё были соединены, дыхание смешивалось. Они двинулись к дивану, не отрываясь друг от друга, руки Йеджи скользнули по шее Рюджин, притягивая её ближе. Когда Рюджин опустилась на диван, Йеджи опустилась на её колени, и на мгновение поцелуй разорвался — только чтобы тотчас же возобновиться, жадный, горячий, словно они боялись потерять хотя бы секунду. Рюджин провела ладонями по спине Йеджи, чувствуя, как под пальцами горит кожа, как напрягаются и расслабляются мышцы от каждого прикосновения. Они целовались до тех пор, пока воздух не перестал помещаться в лёгких. Их поцелуй стал глубже, а затем Йеджи оторвалась от губ Рюджин и начала спускаться ниже — к подбородку, к шее, оставляя влажные следы на коже. Рюджин откинула голову назад, позволяя Йеджи целовать её шею, чувствуя, как её дыхание обжигает кожу. И пока Рюджин наслаждалась этими поцелуями, Йеджи опустила руки с её шеи и скользнула ладонями вниз, к животу. Она начала проводить кончиками пальцев по напряжённому прессу Рюджин — медленно, едва касаясь, вызывая всё больше мурашек на её коже. Рюджин выдохнула, чувствуя, как внутри разливается жар от этих прикосновений, как её дыхание сбивается от этой мучительной нежности. Йеджи поднялась чуть выше и взялась за край топа Рюджин, стягивая его через голову. Рюджин подняла руки, позволяя снять с себя одежду, и Йеджи откинула топ в сторону, не сводя взгляда с её обнажённой груди. На мгновение она замерла, рассматривая Рюджин, и в её взгляде было столько восхищения и желания, что у Рюджин перехватило дыхание. А затем Йеджи опустилась ниже, касаясь губами груди Рюджин — сначала одной, затем другой, обводя языком соски, покусывая их. Рюджин откинула голову назад, чувствуя, как жар разливается по всему телу, её дыхание сбивалось. Она запустила пальцы в волосы Йеджи, притягивая её ближе, позволяя себе просто чувствовать. И пока Йеджи целовала её грудь, её рука скользнула вниз по животу Рюджин, пальцы нащупали край брюк, и она медленно, почти невесомо, расстегнула пуговицу, затем молнию. Её пальцы скользнули внутрь, нащупав член, и она мягко вытащила его, сжимая в ладони — не резко, а плавно, словно изучая его тяжесть и тепло. Рюджин выдохнула, чувствуя, как прикосновение обжигает, как внутри всё сжимается от предвкушения. Йеджи начала водить рукой вверх и вниз — медленно, мучительно, специально. — Ммм... — вырвалось у Рюджин, когда она почувствовала каждое движение. Ей нравилось это. Нравилось, как Йеджи делала это не спеша, как она заставляла её ждать, как её дыхание обжигало шею. И Рюджин хотела, чтобы это длилось вечно. А потом Йеджи подняла голову от груди Рюджин и, придерживая её за подбородок, снова впилась в её губы. Поцелуй в этот раз был нежным, почти аккуратным — словно она пробовала Рюджин на вкус заново, медленно, смакуя каждое прикосновение. Их языки сплетались в этом тягучем танце, и Йеджи, не разрывая поцелуя, приподнялась на коленях, наводя член на себя. Она начала медленно опускаться — плавно, чувствуя, как Рюджин входит в неё, как её тело принимает падчерицу, как жар разливается по всему телу, заполняя каждую клетку. — Мгх... — выдохнула Йеджи, когда полностью приняла Рюджин в себя, и замерла на мгновение, привыкая к ощущению наполненности. Они оба застыли, чувствуя, как их тела соединяются, как биение сердец становится единым. Поцелуй не прекратился, но стал медленнее, словно они оба боялись разрушить этот момент, боялись, что он исчезнет, если они сделают лишнее движение. Рюджин начала спускаться губами по челюсти Йеджи, целуя каждый сантиметр кожи — подбородок, скулы, уголки губ, — прежде чем опуститься к шее, чувствуя, как под её губами бьётся пульс, как дыхание Йеджи становится всё более прерывистым, как её пальцы сжимают плечи Рюджин, ища опору. Только спустя минуту Йеджи начала двигаться. Аккуратно и медленно — вперёд и назад, словно пританцовывая на коленях Рюджин. Рюджин опустила руки на её бёдра, помогая ей, направляя её движения, и одновременно продолжала целовать, оставляя влажные следы на коже мачехи. Иногда она задерживалась на одном месте чуть дольше, оставляя едва заметные засосы на шее. Йеджи не сопротивлялась — она лишь прикрывала глаза, позволяя Рюджин делать всё, что та хочет. Рюджин подняла руки, захватывая край пижамы Йеджи, и вместе с движениями начала стягивать её вверх. Йеджи подняла руки, позволяя снять с себя одежду, и Рюджин откинула пижаму в сторону, не сводя взгляда с тела мачехи. Она замерла на мгновение, чувствуя, как воздух застревает в лёгких. Йеджи была прекрасна — её грудь двигалась в такт каждому движению, кожа блестела от легкого пота, и Рюджин не могла оторвать взгляда от того, как её тело жило своей жизнью, подчиняясь ритму их близости. Рюджин подняла руки и взяла грудь Йеджи, слегка сжимая её, и из горла мачехи вырвался звук — не то мычание, не то стон, полный удовольствия. Рюджин сжала чуть сильнее, и Йеджи откинула голову назад, чувствуя, как прикосновения Рюджин сводят её с ума. А затем Рюджин взяла одну из грудей в рот, играясь с другой рукой, и Йеджи застонала громче, двигаясь на Рюджин с большей силой. Её тело само искало ритм, и Рюджин чувствовала, как Йеджи сжимается вокруг неё с каждым движением. Через несколько минут Йеджи начала двигаться всё быстрее, и Рюджин оторвалась от её груди, снова опуская руки на бёдра мачехи, помогая ей, вжимая её в себя при каждом толчке. Движения становились всё быстрее, стоны — всё громче, и было слышно, как их тела сталкиваются с каждым разом, как влажный звук их близости заполняет тишину комнаты. Йеджи обняла Рюджин за шею, прижимаясь к ней всем телом, двигаясь на ней, прыгая на её члене с каждым толчком, и Рюджин чувствовала, как её собственное тело приближается к краю. Когда Йеджи уже была готова сорваться, Рюджин попыталась выйти, но Йеджи сжала бёдра, удерживая её на месте. — Йеджи, я... — начала Рюджин, но не успела закончить. — Кончи в меня, — сказала Йеджи, и её голос был низким, почти приказным. Эти слова прозвучали для Рюджин как зелёный свет — разрешение, которого она так боялась попросить, но так отчаянно ждала. Она перестала сдерживаться, позволяя себе раствориться в ощущении, позволяя волне накрыть её. Йеджи продолжала двигаться, и после нескольких толчков они обе кончили одновременно. Рюджин кончила глубоко внутрь, чувствуя, как Йеджи сжимается вокруг неё, как её тело вздрагивает от оргазма, как её крик смешивается с её собственным стоном, становясь единым звуком, заполнившим всю комнату. Йеджи упала на Рюджин, тяжело дыша, и они лежали так несколько минут, чувствуя, как их сердца постепенно успокаиваются, как дыхание выравнивается, как мир за пределами этого дивана перестаёт существовать. Но через пару минут Йеджи отстранилась, спускаясь с колен Рюджин. Она опустилась на колени перед диваном, и её пальцы нашли край брюк Рюджин, стягивая их вместе с боксерами — медленно, почти невесомо, словно снимая последнюю преграду между ними. — Что ты... — начала Рюджин, но не успела договорить. Йеджи уже сжимала член в ладони, не обращая внимания на то, что он был влажным от их общей близости, от спермы и смазки, которые смешались на его поверхности. Её пальцы скользнули по нему уверенно, плавно, и Рюджин выдохнула, чувствуя, как по телу пробегает дрожь от этого прикосновения. — У нас ещё целая ночь, — произнесла Йеджи, и в её голосе снова появилась та самая хрипотца, от которой у Рюджин сносило крышу. Она смотрела на Рюджин снизу вверх, чуть склонив голову, и в этом взгляде было столько обещания, что Рюджин почувствовала, как внутри всё сжимается. — Ты же не думала, что я остановлюсь на одном раунде? И прежде чем Рюджин успела ответить, Йеджи опустила голову, беря член в рот. Рюджин откинула голову назад, чувствуя, как жар разливается по всему телу, как дыхание сбивается от этого ощущения — влажного, горячего, такого правильного и такого запретного одновременно. Она снова тонула в нём, в этом запретном плоде, который они обе сорвали этой ночью. Она знала, что это неправильно. Что это грешно. Что завтра всё будет по-другому. Но сейчас, в этой темноте, в этой тишине, нарушаемой лишь их дыханием и влажными звуками, она не хотела думать о завтра. Она хотела только чувствовать — Йеджи, её губы, её руки, её дыхание, которое становилось всё глубже, всё откровеннее, заставляя Рюджин забывать, где заканчивается она и начинается этот момент, который она хотела запомнить навсегда.