причина всех вещей

      Когда запах из приоткрытой двери вбивается в ноздри, её выворачивает прямо на заросший газон.       «Это ошибка», — подумала Ханджи, увидев адрес в самой южной части Французского квартала, где расположился район дешёвого жилья для рабочих. «Это розыгрыш», — думала она, злясь, стоя перед крошечным домом на сваях из выцветших досок, с заржавевшими перилами, с заклеенными изнутри пожелтевшими газетами окнами. Всё ещё борясь с тошнотой, Ханджи думает, что её надурили, иначе и быть не может — это даже не вопрос веры, а знания: она знает, что тот, к кому она пришла, обходил бы такой дом миль за двадцать — и это в самом лучшем случае.       Ныть и жаловаться он начал бы за все пятьдесят.       Денег у него раза в два больше, чем у самых богатых и знатных семей Нового Орлеана: да он бы даже на этот дом не посмотрел.       И, следовательно, эта ситуация, диссонирующая со всеми её знаниями, не соответствует никаким критериям истинности, и, в первую очередь, не сходится с законами логики, можно даже сказать — нарушает фундаментальные законы бытия. Глупо, конечно, использовать чью-то брезгливость в качестве принципа сущего, но конкретно в этом случае, Ханджи поместила бы её между рассветом и законом независимого наследования генов и их признаков. В общем, где-то там.       От запаха разложения слезятся глаза, а ржавчина ощущается вкусом во рту от ещё одного вздоха. Кровь как раз не удивляет, удивляет, что она уже давно высохшая и принадлежит какому-то животному. И что это? Адипоцир? Сколько тут никто не убирался? Ошибка. Розыгрыш!       Задерживая дыхание, Ханджи проходит внутрь. Может, она конечно и преувеличивает — обоняние у неё экстремально развито. Может, просто бесится. Может, даже сходит с ума. И последнее наиболее вероятно — в противном случае, она не явилась бы сюда.       Ни за что. И ни-ко-гда. И на что она вообще рассчитывает? Ханджи так и замирает в прихожей. Чтобы узнать ответ на вопрос, надо просто пройти дальше. Она говорит себе, что ждёт, пока организм адаптируется к запаху. Ждёт, пока глаза полностью привыкнут к темноте, притворяется, что в этом есть смысл, чувствуя учащающееся сердцебиение на шее. Пульс! Почти достигший человеческой скорости: вот-вот и привет, первая за множество лет тахикардия в естественных условиях. Надо будет не забыть записать об этом в дневник.       Ханджи репетировала разговор между ними тысячу раз, предусмотрела все варианты развития диалога с разными исходными данными, даже пускала в ход всякие сомнительные уточнения — но для начала надо дойти до собеседника или хотя бы найти его, перестать торчать на пороге. Это она себе тоже много раз представляла, правда никогда не рассматривала возможные сложности на данном этапе. Не предусмотрела. Не догадалась!       Глупая-глупая-глупая. Мозги всегда прекращают функционировать, когда речь заходит о нём.       Она делает несколько шажков вперёд, заглядывает в ближайшую комнату. Взгляд пытается зацепиться хоть за что-то полезное — Ханджи скрупулёзно анализирует происходящее и не может прийти ни к каким выводам: всё тут выглядит пустым и заброшенным, нет ни вещей… да вообще ничего нет, только наглухо закрытые окна, крысиные скелеты на покрытом толстым слоем пыли полу, клочки шерсти с въевшейся кровью, скомканные в углу кучи одеял, мебель, которой едва ли кто-то пользовался. Никого живого она не чувствует. Не то чтобы она рассчитывала на кого-то живого, но…       Оньянкопон просто провёл её, вот и всё. Непонятно правда, для чего это было нужно — возможно, у них какие-то договорённости, возможно, он знает о его истинной сущности и бережёт эту тайну, отваживает всех подозрительных личностей прочь. Ханджи проглатывает обиду вместе с облегчением — она же поверила каждому слову, как дура припёрлась сюда посреди ночи, по дороге накручивая, и накручивая, и накручивая себя без конца. Что он сделает? Пошлёт её? Прибьёт? Будет игнорировать? Выслушает ли вообще? Ханджи решила, что он сделает вид, будто её здесь вообще нет. Но это, хотя бы, никак не помешает ей разговаривать.       А дальше… что ж, по крайней мере, она сможет сказать себе, что сделала всё, что могла. Шансы, что всё получится, достаточно неплохие — её уверенность базируется на ещё одном фундаментальном законе, даже более надёжном, чем принцип комплементарности ДНК: на его жажде к присвоению. Собственничестве. Стремлении подчинить всё вокруг себя и сделать своим, будь то вещи или люди — если он вообще проводит подобную разницу, возводя добычу и скот в отдельную категорию. И если кто-то покусится на якобы «его», или если кто-то сделал это в прошлом, или хотя бы задумается об этом… Вероятность, что он сделает что угодно ради мести, достаточно высока, чтобы рискнуть.       Ещё одна проблематика разворачивается в границах её собственных, амбивалентных чувств: ей страшно — до одури, до безумия, до подскочившего, мать его, пульса при практически не бьющемся сердце, до желания сбежать отсюда куда подальше, несмотря на кольт тридцать восьмого калибра в поясной кобуре.       Можно подумать, кольт помог бы — даже будь он заряжен серебряными пулями. Таким бы она только себя могла мозги вышибить, и то — это исключительно гипотеза. Ей никто правил не рассказывал, руководства по выживанию не давал.       У неё, даже, никто ничего не спрашивал.       Что куда хуже — ей больно. Больно снова видеть его, слышать его голос, смотреть в эти пустые глаза и фантазировать, будто за ними есть что-то, способное на чувства, будто за ними вообще есть душа — в каком бы то ни было смысле.       Больно опять поверить в это. И страшно. И тахикардия становится вполне себе реальной перспективой на ближайшее будущее. Ханджи изо всех сил жмурится, давит на веки ладонями. Пропевает в голове берсёз, который мама пела когда-то перед сном: au clair de la lune…       И всё же заходит в комнату, чтобы проверить наверняка.       …mon ami Pierrot…       «Ничего страшного не произошло», — говорит она себя. Платяной шкаф приоткрыт, и в нём точно никто не прячется. В тишине раздаются только её собственные шаги, скрипящие половицы и копошение насекомых. Продавленный велюровый диван — да он же ненавидит такие! Ещё одно доказательство, что всё это просто обман и надувательство. Надо было сразу заявиться по старому адресу, и зачем она вообще пошла в его клуб? Зачем доверилась новому управляющему?       Глупая-глупая-глупая. Дьявол, как же легко её оказалось провести.       Ханджи почти решает уйти отсюда. Почти разворачивается. Замечает, что количество скелетов увеличивается по мере приближения к сложенным друг на друге одеялам на полу, вокруг валяются обглоданные кости, словно путь, проложенный хлебными крошками. Чисто теоретически…       …prête-moi ta plume…       «Это ошибка», — думает Ханджи с ужасом, закусывая губу. Это не может быть правдой, ни в какой из вселенных, тем более в нынешней. Нет ничего, что реализовало бы подобный исход событий, привело бы к такой копии реальности, и позволило бы ей это наблюдать. «Это розыгрыш, — подбадривает себя она, опускаясь на корточки, — меня надурили». Тянется рукой до края одеял и осторожно отгибает уголок, тут же с грохотом падая на задницу.       …pour écrire un mot…        — Леви? — с подозрением шепчет Ханжи.       Разумеется, никакого ответа. Он её скорее всего не слышит. Он её точно не видит. Да он наверное даже не понимает ни кто он, ни где, ни что происходит вокруг. Ханджи наклоняется ближе, надеясь перевести свои субъективные предположения в форму действительности, неверяще разглядывает сетку шрамов на иссохшей коже, кровь по всему лицу, кровавые крошки, осыпавшиеся с него. Болезненно-серый — каким бывает дождливое небо на рассвете в день похорон. Кожа так обтягивает кости, что с первого взгляда не отличить от мумии. Или от какого-нибудь скелета в анатомическом музее на Шартр-стрит.       И на реальность накладываются воспоминания, словно генетический груз её организма: мертвенно-бледное лицо, светящееся в неоне и дыме; бесконечные щелчки затвора — художественная съёмка без одежды под его любимые меланхоличные песни, над которыми она всегда смеялась, и полароидные снимки, стоит только отвернуться; ночи на набережной и звуки саксофона от уличных музыкантов с Квартала, долгие прогулки по пристани, его силуэт под звёздным небом, тошнотворно-тоскливо вглядывающийся в водную гладь Миссисипи; ночи на крыше, холодные объятия, греющие сильнее луизианского солнца и острого французского мяса, тихий смех в оглушающей тишине, добиться которого ощущалось как самый желанный приз. Заставить почувствовать особенным кого угодно и забыть всю свою жизнь ему было проще, чем достать марки на рейв-вечеринке, а кры́ло от этого — в десятки раз сильнее. И ещё тысяча причин, по которым не стоило им увлекаться.       Она проигнорировала каждую из них.       Ханджи сжимает ладони, комкая в них ткань форменных полицейских брюк, и от злости у неё кости начинают чесаться — где существо, которое заворожило её и свело с ума? Мужчина, который сделал всё тоже самое? Годы она училась жить заново, собирала себя по кусочкам, и всё из-за вот этого? Дьявол, если бы он действительно сдох, всю свою вечную жизнь она бы потратила, чтобы добраться до ада, вытащить его оттуда и отправить обратно уже собственноручно, и если надо — самой отправиться вместе с ним.       Вот только умереть он никак не мог, Ханджи это прекрасно знает, как аксиому, неоспоримую истину, как и все его слабые уязвимые точки, про которые он говорил, потворствуя её бесконечному любопытству, выходящему за грани здорового. «Это что-то вроде анабиоза», — догадывается Ханджи.       Как у чёртовой рептилии. Как у грёбанной змеи!       И до такого состояния его могла довести только жажда. Хотя она представить не может, сколько надо было для этого голодать. Не представляет, как он вообще сдержался, не поехал крышей, не выбрался из дома в бреду, чтобы разорвать в клочья случайного прохожего. «Ты так просто от меня не избавишься, эгоистичный засранец», — зло думает Ханджи, пересаживаясь на колени. Она подползает ближе, переворачивает его на спину и на мгновение застывает, вглядываясь в глаза. Радужка выцвела, пугающе прозрачная, будто на склерах бельмо. Наверное, кто другой так бы и подумал, но Ханджи видит слишком хорошо даже в темноте — каждую прожилку, каждый оттенок голубого, ставший бледно-серым под цвет лица.       Достав закреплённый на лодыжке спайдерко, она разрезает свою ладонь и прижимает к его сухим губам. Подобных экспериментов она правда никогда не проводила и не уверена, сработает ли её план вообще. Хуже, впрочем, быть не должно — хуже просто уже некуда. Да и плана другого у неё нет. Он ей, в конце концов, не рассказывал, что способен на подобный трюк. Не рассказывал, что делать в этой ситуации.       Что ж, если она и правда умудрится добить его, то, можно сказать, совершит открытие.       Правда совсем не такое, о каких мечтала когда-то давно.       И сначала действительно ничего не происходит — кровь просто стекает с губ по щеке, его голова продолжает безвольно лежать на полу: ничего в нём не решает вернуться к жизни прямо сейчас. «Ну давай же, давай», — повторяет она про себя, шире распахивая ему рот и приподнимая голову под шеей, как птенцу. Ханджи уже чувствует, что кожа на ладони начинает неприятно неметь в ожидании начала регенерации, но не успевает ни разочароваться, ни обдумать своих следующих действий, как замечает наконец движение кадыка. Ещё и ещё одно, а потом — осторожное прикосновение языка к ладони, от которого сердце вдруг замирает, распространяя это ощущение на всю нервную систему, атакуя её сознание бесконечными воспоминаниями, будто она заново смотрит фильм, который не видела много-много лет.        — Ой, блин, — бормочет она, трезво оценив происходящее. — Блин, блин, блин…       Заворожённая, Ханджи не сразу замечает, как его рука, хрустя суставами, вцепляется ей в предплечье, ещё сильнее прижимая ко рту кровоточащую кисть — разглядывает, потерянная по времени, как под фарфоровой кожей на лбу появляются линии бледно-лиловых вен. Глубокие морщины разглаживаются на глазах, словно изломы рубашки под утюгом, возвращая лицу знакомый облик — изящные андрогинные черты, как у мужчин с картин художников эпохи Ренессанса. Хотя сейчас Леви скорее похож на растрёпанного, только что вылезшего из помойки ворона — но и это не лишает его природного магнетизма. Радужка насыщается цветом, но за глазами («Дьявол, как же мне нравятся его глаза» — с восторгом думает она) всё ещё ни йоты интеллекта и осмысленности; там ничего, кроме тупой жажды и бешеной потребности, как у озверевшего животного.       «Он сейчас и есть озверевшее животное», — доходит до Ханджи, когда потеря крови уже ощущается физически, а его слюна начинает пьянить, лишая способности к сопротивлению, лишая смысла саму идею сопротивления, выталкивая её за горизонт бессознательного, отключая мозг вместе с тревогой, страхом, болью, контролем и критическим мышлением. Ханджи чувствует, как кровь начинает гореть, как разносит по организму такое количество серотонина и эндрофинов, что она просто не знает, как это выдержать: кажется, что сейчас и вовсе лопнет, взорвётся, как фейерверки на Марди Гра. По щекам текут слёзы, а из горла лезет неконтролируемый смех, несмотря на то, что сознание готово вот-вот отключиться, а в глазах уже начинает темнеть из-за приближающегося обморока.       Глупая-глупая-глупая. Сумасбродная. Леви столько раз говорил, что она неспособна заранее оценивать последствия своих действий. Интересно, это её убьёт? Её вообще можно убить подобным способом?       Или Леви просто не остановится? Не сможет. Выпьет её всю, сожрёт, вырвет сердце и выжмет досуха, так и не приходя в себя до последнего. А она даже не увидит его выражения лица в моменте, когда он всё осознает.       Хотя, что она рассчитывает увидеть? Наверняка ему будет плевать. Если вообще вспомнит о ней — как о чём-то большем, чем назойливой неприятности или потерянной игрушке.       Неизвестно, откуда взялось столько морально-волевых, но у Ханджи выходит одёрнуть руку. С удивлением она замечает, что Леви её даже не держит — правда сам тут же откликается на движение, тянется следом как кошка, у которой отобрали блюдце с молоком, но тут же валится сверху, роняя навзничь и её саму, придавливая ноги своим телом к полу.       Даже морщась от боли, всё равно пытается подползти ближе к руке.       Ни осмысленности, ни интеллекта.       Ханджи медленно моргает, с каждым разом всё реже и реже открывая глаза. Сил уже нет ни на что — рука повисла безжизненной тряпкой у него в руках, и Ханджи сейчас так всё равно вообще на всё — она готова позволить ему делать что угодно, от переполняющего доверия снова хочется плакать — кажется, это она и делает, — а жаждущие нервные окончания умоляют о прикосновениях — если бы только она могла попросить об этом или хоть что-то сделать. Но пошевелиться не получается — зато получается вздрогнуть, когда его язык скользит по предплечью — медленно и неуверенно, несмотря на мёртвую хватку на запястье.       Исходящий от него жар ошеломляет — настолько сильно, что на мгновение у Ханджи закладывает уши, а вздох застревает в лёгких. Она вглядывается в его обессиленно лежащий силуэт — неестественно сияющие глаза, лицо вдруг застыло совершенной мраморной статуей: идеальная иллюзия, которую не нарушает ни вздымающаяся от дыхания грудная клетка, ни даже движение век. Замечает, как с апостольским рвением он начинает слизывать кровь, стекающую от раны вниз по коже, а потом впервые глубоко вздыхает, прижавшись носом к запястью, тут же болезненно кашляя.       «Тупая сука» Ханджи скорее читает по губам, чем действительно слышит — голос Леви настолько сильно сипит, что этот тихий звук перекрывается стуком от его же сердцебиения.       И от её собственного.       Но зато теперь он действительно видит её.       И лучше бы это оказалось ёбаным кошмаром. Очередной галлюцинацией от жажды. Привычное развитие событий: манящий раздражающий запах мерещится на периферии сознания, даже когда он не дышит. Ловушка от разума, завязанная на инстинкте самосохранении — атака самого себя, попытка свести с ума, лишь бы вытащить его за пределы квартиры и принудить к кормлению. Перед глазами белый туман, Леви почти ничего не видит, только смутные очертания в темноте, на которых он пытается сфокусироваться, вопреки звону в голове и вскипающей, бурлящей в венах крови.       Но этот вкус он узнал моментально, хотя понадеялся, что просто сбрендил. Настолько обалдел, что пришёл в себя и смог остановиться — в какой-то мере. Как оторваться от размазанной по коже крови не отгрызая собственную руку — он пока ещё всё-таки не понял. Она действует, словно колыбельная, утаскивая разум в такие далёкие дебри, из которых невозможно вернуться по собственному желанию. В дебри, в которых концепция жизни ощущается так близко, и так знакомо: окатывает тёплой водой, будто он плавает на волнах — его подхватывает одна и накрывает другая. Сознание отбрасывает всё дальше и дальше, океан забирает всё, кроме чистых ощущений, оставляя на берегу всю боль и ненависть вместе с ракушками, сигаретными окурками и прочим морским мусором.       Леви едва ли не огрызается с недовольным стоном, когда снова чувствует слабое движение руки под губами — реальность врывается смазанными обрывками, бесконечно сменяющимися узорами калейдоскопа: бешеный стук сердца звучит как барабанные удары, сливается с его собственным под шум тяжёлого и частого дыхания. Тёплое и живое тело под ним, пронизанное пульсацией вен, раздражающе ёрзает и…       Зрение наконец возвращается. Леви отбрасывает от себя её руку, пытается встать на ноги и тут же валится, как новорождённый телёнок, из-за слабости в коленях. Внутренности скручивает узлом — сильнее, чем при первом воскрешении, а кровь, кажется, уже достигла температуры кипения и превысила её. Волны эйфории сменяются волнами тошноты, словно в замедленном времени он ощущает, как каждый отмерший орган возвращается к жизни, как сердце разгоняет по организму кровь сразу во все части тела, толкается сквозь иссохшие, сморщенные артерии и, кажется, разрывает их на клочья и карнавальные ленты — вместо кайфа от привычной возможности чувствовать себя живым хотя бы несколько часов или дней, его настигает кара за попытку обойти проклятие и спрятаться от самого себя, нестерпимая агония.       Приходится упираться руками в пол, чтобы просто не свалиться на него рожей. Каждое движение откликается хрустом и острой болью в закостеневших суставах. Проблема, куда более дерьмовая, чем всё остальное, лежит рядом с ним и тупым взглядом разглядывает потолок. Леви делает ещё один вздох и чуть не сгибается пополам от рези в лёгких.        — Ты вообще нихуя не соображаешь? — хрипит он едва слышно, откашливается, пытаясь заставить работать голосовые связки. — Ты хоть иногда думаешь, прежде чем выкинуть очередную хуйню?       Кости сводит по всему телу. Леви едва сдерживается, чтобы не свернуться комком обратно в углу или не попытаться их все к чёрту переломать, а эта зараза даже ответить не в состоянии. Он, правда, не в состоянии перевести на неё взгляд в свою очередь.        — Ты оглохла, очкастая?       Леви слышит тихий смех — какой-то нервный и даже сардонический. Она так раньше никогда не смеялась.        — Мне больше не нужны очки, — наконец шепчет Ханджи. — Думала, ты помнишь.       Он сжимает челюсть почти до скрежета в зубах. Физическая боль, сжигающая его изнутри, теперь кажется обычным аперитивом, за которым обязательно следует основное блюдо. Он был готов на всё, чтобы больше этого не слышать, чтобы больше не думать, но Ханджи, видимо, решила стать его личным демоном, его карающим надзирателем. А может, это действительно кошмар — никто не обещал, что ему позволят навсегда избавиться от них. Или, может, он и есть в аду — в своём личном аду, где по кругу он будет то топиться в чувстве вины, то смотреть, как Ханджи умирает у него на руках.       Ему надо просто приказать, чтобы она ушла, и это закончится. Или вообще приказать больше никогда не появляться перед ним на всякий случай. Но…       Нахуй эти мысли. Он никогда с ней так не поступит и не посягнёт на её волю.        — Нам нужно поговорить, — сообщает Ханджи уже более окрепшим голосом. — Но…       Боль немного отступает, становится хотя бы приемлемой — получается сфокусироваться на её словах, правда не на заключённом в них смысле: возможно, ему просто кажется, потому что Ханджи точно не пришла бы к нему разговаривать. «Ханджи точно не пришла бы к нему» — в принципе, на этом можно было бы и закончить. Если только после обращения не обнаружила в себе задатки садиста, а «пинать лежащего» — не её новое увлечение.       Взгляд падает на разбросанные на полу кости. Одно, второе, третье, господи, четвёртое, боже мой, десятое, какой же пиздец, двадцать третье, двадцать восьмое, он собирает одно за другим, едва разгибая ладонь, складывает по десять отдельными кучками, но получается только тридцать девять, хотя, может, он ошибся, и если пересчитает ещё раз, получится сорок, как и должно быть, и если всё будет правильно, то…        — Ты меня вообще слушаешь? — шипит Ханджи у него за спиной.       «Я слушаю, — думает Леви, — числа у себя в голове». Одно, второе, третье, он пересчитывает трижды, но каждый раз получает один и тот же результат, пока Ханджи не подкатывает к нему ещё одну кость носком ботинка.       Сорок.        — Тут такие по всей квартире, — невинно добавляет она, вздохнув. — Слушай, я серьёзно, нам надо поговорить, но не… — Ненадолго скосившись в её сторону, Леви видит, как, приподнявшись на локтях, она окидывает взглядом комнату и ещё раз вздыхает. — Не здесь. Дьявол, я не верю, что это я говорю тебе.       Леви предпочитает не оглядываться вслед за ней — он вообще не помнит, как сюда попал, когда и… где он находится, откровенно говоря. Пары вздохов хватило, чтобы прийти в ужас. Какой сейчас год и сколько времени он провёл в отключке — тоже не понимает. Все ближайшие воспоминания перед этим практически стёрты, а те что есть — бесконечный круговорот боли, жажды и снова боли, словно это длилось целую вечность. Последнее, что удаётся вытащить из памяти, — пожирающий кожу жар, её болезненное восстановление, снова жар, будто сжигающий всё до костей, и, кажется, чем больше он об этом думает — тем отчётливее ощущает зуд по всему телу, волдыри и мелькающие перед глазами вспышки розоватого цвета.        — Леви!       Не оборачиваться, не смотреть, не впиваться в неё взглядом — и ни с чем он не справился. Ханджи точно такая же, какой он её запомнил — а не должна, блять, быть такой. И вместе с этим, словно незнакомка: непривычный взгляд, голос, наслаивающиеся на её прежний облик, как одежда не по размеру. Как оживший призрак — но его призраки никогда прежде не оживали. Она поднимается с пола, медленно подходит к нему, и Леви не может понять, чего хочется больше — прижаться к её ногами или сломать их, чтобы больше к нему никогда не приходила. Видеть её ненависть, что жжёт сильнее солнечный лучей, — это слишком много.       Слишком невыносимо.       Хоть и заслужено.        — Нахуй тебе разговаривать с монстром? — спрашивает Леви, отворачиваясь. — Найди себе собеседника получше.       Заново попытавшись подняться и заново свалившись обратно от боли и слабости, он добавляет:        — И свали отсюда.       «Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста», — молит он. И без неё хочется вывернуть себя наизнанку, забыться, надеясь, что всё скоро закончится. Вдобавок ко всему, биение её сердца и соблазнительные вены под кожей затуманивают мозги ещё сильнее. Хоть жажда и отступила — металлический привкус во рту влечёт к ней безостановочно, напоминая о временном забвении, вместе с ёбанным возбуждением, от которого после такой большой порции крови он ещё не скоро избавится.        — Ты серьёзно до сих пор дуешься из-за того, что я так сказала? — Ханджи опускается перед ним на корточки и двумя пальцами поднимает голову за подбородок. От того, насколько чувствительна кожа, её прикосновения и сами практически обжигают. Почти шёпотом она добавляет, после недолгой паузы: — Леви, он вернулся.       Ханджи никогда ничего не боялась — даже умирая она не выглядела испуганной, скорее расстроенной, обозлённой и отчаянной. Конечно, ей был присущ естественный страх перед всем пугающим и неизвестным, который тут же сменялся нездоровым любопытством, но не более. Сейчас Ханджи закусывает губу, даже не замечая, как наружу вылез клык и царапает нижнюю. Так она делала всегда, когда ей было страшно, а она хотела скрыть это от его глаз.       Неизвестно, откуда взялось столько морально-волевых, но у Леви выходит сдержаться и не вылизать ей губы и зубы. Он едва открывает рот, чтобы спросить, о чём она вообще говорит, как до него резко доходит: только одного человека Ханжи могла испугаться, только из-за одного человека могла прийти сюда, переступив через собственное омерзение, и знала, что из-за этого человека он, ведомый местью, не прогонит её.       Что воспользуется ещё одним шансом выследить и прикончить его.       Ублюдка, который её убил.       На секунду Леви даже забывает о боли. Он снова пытается встать, и на этот раз Ханджи подхватывает его под руку и прижимает к себе за талию. Сил оттолкнуть не хватает, но, к счастью, на то, чтобы завалить её на пол, их не хватает тоже. Ханджи доводит его до дивана, и, присев на подлокотник, Леви с отвращением разглядывает мягкий ворс, в котором скопился, наверное, вековой запас пыли. Он кривится.        — Скажи всё, что мне надо знать, — говорит Леви. — И тем более вали отсюда.       Ханджи улыбается, почти смеётся.        — Это почему ещё?        — Почему? — цедит он. — Ты ебанутая? Хочешь чтобы…       Он затыкается. Говоря по правде, даже не знает, что собирался сказать дальше: это не требует объяснений. И если она сама не понимает — значит не хочет понимать, и тогда не подействуют никакие аргументы. Можно вообще не тратить слова впустую.        — Чтобы что? — подсказывает Ханджи, вздёрнув подбородок. — Ну, говори.        — Неважно, — отмахивается Леви. Она фыркает, будто говоря «так и знала». — Я сам со всем разберусь, а ты в это не лезешь. Возвращайся к себе в Нью-Йорк и не отсвечивай.        — Боюсь, что это невыполнимо, — говорит Ханджи с деланным сожалением. После недолгого молчания, скрестив руки на груди и выпрямив плечи, она добавляет: — Я занимаюсь расследованием этого дела.       Она говорит это так, будто ждёт, что он её похвалит. Единственное, что ему хочется спросить на самом деле — как у неё мозгов хватило пойти работать в полицию. Леви наконец внимательно оглядывает её: на плечах голубой рубашки гордое «NEW ORLEANS POLICE» и жетон с пятиконечной звездой на ремне. Можно было догадаться и раньше.        — Откажись, — говорит он и всё же не сдерживается: — Он может тебя узнать.       Леви не договаривает «он может закончить начатое», надеясь, что ей это и так очевидно. Скорее всего, Ханджи действовала этой мрази на нервы с тех пор, как исчезла из подворотни, вместо того чтобы появиться в колонке некролога «Таймс-Пикаюн». А тут вдруг сама прыгает в руки, как ебаный рождественский подарок под ёлку. Может, с первого раза у него ничего и не получится — всё же сейчас убить её не так просто. Но «не так просто» ещё не значит «невозможно». Большинство легенд до абсурдного правдоподобные, и не так сложно сложить два и два, чтобы догадаться о её природе — тем более, находясь в Луизиане.       Даже ребёнок поймёт, что если тётя с клыками почему-то не умирает от колото-резаных ран, надо попробовать бросить в неё чесноком и полить святой водой. И через некоторое время дойдёт до реально-рабочих методов.       Ханджи наконец отмирает. Леви сначала кажется, что она сейчас уйдёт отсюда, как он и просил, но Ханджи просто принимается ходить взад-вперёд по комнате, иногда останавливаясь, то ли намереваясь что-то сказать, но не решаясь, то ли чтобы вздохнуть, неизменно морщась.        — Это очень важно для меня, — тихо говорит она наконец, присаживаясь рядом с ним на краешек дивана. — По… многим причинам. Понимаешь? Это мой шанс, я не могу просто взять и…        — Меня не ебут твои амбиции, очкастая. Сейчас это всё неважно.        — Да дело не в амбициях, — раздражается Ханджи. — Я должна его поймать, понимаешь? Я! — Она снова вскакивает, становясь напротив него. — И да, если я просто, как ты говоришь, откажусь от этого дела, меня отправят обратно патрулировать улицы. Ты хоть догадываешься, каково быть женщиной в полицейском управлении? Я сутками сижу в засаде и выписываю штрафы за превышение скорости.       «Идиотка», — думает Леви. Кажется, слышит треск подлокотника, сжатого под пальцами.        — Так ты решила построить себе успешную карьеру в полиции?       Ханджи молчит. Он переводит на неё взгляд — стоит, не двигаясь, наклонив голову к плечу, и моргает чуть ли не с открытым ртом. Хлоп-хлоп. И правда не понимает, что не так с этой идей. А ему снова надо стать тем, кто не просто вернёт её на землю, а швырнёт вниз с огромной скоростью.        — Очкастая. — Леви опускает взгляд, пересчитывает трещины в досках на полу. — Тебе тридцать три года и двадцать часов. Когда-нибудь они заметят, что ты не стареешь.       Леви чувствует, как зреет напряжение с каждой секундой молчания. Как её слабый пульс начинает ускоряться. Даже глаза поднимать не хочется. Сейчас взорвётся и пошлёт его. Или припомнит, из-за кого так получилось. Или рассмеётся и обозлённо скажет, что его вообще не касается, чем она занимается или рискует. Скорее всего взорвётся — может, даже влепит пощёчину. В конце концов, напоминать таким, как они, о возрасте — не слишком культурно.        — И что с того? — цедит Ханджи. — Мне что теперь, забиться в угол и сдохнуть, жалея себя? Знаешь, если бы ты не вмешался…        — Ханджи…        — Да пошёл ты, Леви. — Она пинает в сторону валяющуюся на полу кость. — Если хочешь помочь — приходи в свой клуб после полуночи. От этой вони меня сейчас вывернет. Если не хочешь… — Махнув рукой, она добавляет: — Извини, что отвлекла от твоего важного занятия.       Почти угадал. Ханджи даже не оборачивается — сбегает от него, будто он распространяет заразу. В каком-то роде так и есть: всё рядом с собой он разрушает, оставляя одни осколки, а что не разрушает… истлевает само. Раздражает, что Ханджи прекрасно знает, что делает: он не настолько ей нужен, чтобы принимать условия, но при этом… он просто не сможет позволить ей лезть во всё это совершенно одной.       Одну ошибку он уже совершил — и никогда за неё не расплатится.       Когда Ханджи доходит до двери, Леви решается спросить:        — Где я? — Она оборачивается, вздёргивая наверх левую бровь, и нехотя он поясняет: — Как мне попасть домой? Ну, где мы…       Леви не договаривает «где мы жили», кивнув вместо этого и опустив глаза в пол. Надеясь, что Ханджи сама догадается. Если он начнёт сейчас прокручивать в голове что-то из прошлого, то не выдержит — забьётся, как она выразилась, в угол, жалея себя. С бесконечными потерями невозможно смириться, но он почти смирился. Но с потерей той, с кем хотелось провести вечность, и кто действительно мог провести её с ним — как он, блять, должен жить дальше? Зная, что они вдвоём заперты в этом мире, но бесконечно далеко друг от друга — и никогда не изменят этого расстояния.       Зная, что запер её он. Собственноручно. Хоть и думал, что действует в соответствии с её волей.       Взгляд Ханджи настолько тяжёлый и пристальный, что ощущается физически — медленно ползёт по его фигуре, останавливаясь на лице, и Леви закатывает глаза: да, в таком виде по улицам долго не пошатаешься, если, конечно, сегодня не Хэллоуин. Он чувствует, что кожа везде покрыта и засохшей, и свежей кровью, как и одежда — та ещё и вывалена в пыли и грязи, и Леви только надеется, что на ней нет звериного дерьма.       Хоть и не уверен.       Он еле сдерживает желание отряхнуться.        — Мне сказали, что это твой дом, — с подозрением говорит Ханджи и пожимает плечами. — До собора Святого Людовика минут двадцать, ты быстро поймёшь куда идти, когда выйдешь наружу. Если конечно… — тут она замолкает. — В состоянии соображать.       Этот клоповник? Она чокнулась? Не желая верить ни единому слову, Леви спрашивает:        — Кто тебе это сказал?        — Твой новый управляющий, — отвечает Ханджи, хмурясь.        — Мой новый управляющий?       Её глаза распахиваются будто в неверии. С едва скрываемым восхищением, она говорит:        — Ты реально ничего не соображаешь…        — Отпад, блять, — бормочет Леви.       Сделав несколько шагов в его сторону, Ханджи справшиает:        — Что последнее ты помнишь? Ты забыл только дни перед анабиозом или больше? Как ты вообще это сделал? — Ещё несколько шагов вперёд. — Сколько времени ты провёл в таком состоянии? Как это повлияло на твои…        — Выметайся, Ханджи, — выдавливает Леви.       Словно опомнившись, Ханджи бормочет: «Да-да, конечно». Тихо добавляет: «Дьявол», и, резко развернувшись, выходит из комнаты. Когда время перестало иметь значение, исчезла и иллюзия линейности, строгая последовательность прошлого, настоящего и будущего — прошлое может казаться таким же реальным как-то, что происходит прямо сейчас, воспоминания становятся куда более значимыми, вмешиваются в текущий ход вещей, как случайно вклеенный в киноленту неподходящий фильму кадр. Его словно засасывает — какая Ханджи сейчас перед ним? Или она уже ушла? Кажется, что он даже видит, как рдеют её щёки, а руки тянутся обвить его за шею. Кажется, что он чувствует её вес на коленях и пальцы в волосах, и если попытаться обнять руками за талию — обязательно получится.       За исключением того, что ничего не получается.