Царапины от звёзд.

Октябрь в этом году был жесток. Он не моросил нудно, как обычно, а рвал листву с деревьев сухим, злым ветром, швыряя ее в лица прохожим. Пугод ненавидел эту погоду. Она делала его злым, сонным и неуклюжим. Он шел, нахохлившись, в своей старой куртке, наступая на хрустящие коричневые листья, и мечтал только об одном: чтобы этот дурацкий ветер прекратился и чтобы Санчез перестал так громко смеяться. Санчез шел чуть впереди, и его голос разносился по пустой аллее, заглушая шум ветра. Он широко раскинул руки, ловя лицом холодные капли начинающегося дождя. — Чувствуешь? Это жизнь! — Нет, я чувствую, как у меня отмерзает нос - буркнул Пугод, засовывая руки в карманы. — И вообще, кто в здравом уме радуется, когда ветер дует со скоростью сто километров в час? — Ты просто не умеешь радоваться мелочам. - Санчез резко развернулся и пошел спиной вперед, глядя на друга сверкающими глазами. — Посмотри на это небо! Оно серое, тяжелое, как одеяло. А ты знаешь, что такое одеяло? Это уют. Это шанс спрятаться и выпить горячего чая. Это… — Это угроза того, что сейчас начнется ливень, и мы промокнем до нитки. - перебил его Пугод, но не удержался от улыбки. Санчез всегда умел его заразить этим безумным оптимизмом. Даже когда мир рушился, Санчез умудрялся увидеть в этом красоту. Они шли к озеру, которое находилось в конце парка. Это было их место. Место, где можно было молчать, говорить, спорить или просто сидеть, глядя на воду. Пока они шли, Пугод смотрел на Санчеза.Он носил странные вещи - длинный, мешковатый свитер, который был ему великоват, и вечно сбитый набок шарф. Пугод, напротив, любил строгость и порядок. Он пытался подмечать детали: выгоревшие джинсы Санчеза, его вечно растрепанные волосы, которые тот даже не пытался пригладить. Но было в Санчезе что-то, что Пугод не мог объяснить. Какая-то невидимая трещина, которую он видел, но не хотел замечать. — Эй, Пугод, ты меня слушаешь? - Санчез остановился и щелкнул пальцами перед лицом друга. — Я говорю, что сегодня надо купить тыкву и вырезать ей лицо. Хэллоуин на носу. — Мы слишком стары для хэллоуина. - отмахнулся Пугод. — Мы никогда не будем слишком стары, чтобы быть немного глупыми. - возразил Санчез. В его голосе послышались странные нотки, которые Пугод списал на обычную усталость. Но Санчез внезапно замолчал и провел рукой по шее, как будто снимая невидимую паутину. — Что с тобой? - спросил Пугод. — Шея затекла? — А? Нет, все в порядке. - улыбнулся Санчез, но улыбка вышла кривой. — Идем быстрее, а то я замёрзну. Они добрались до скамейки. Санчез, как обычно, уселся на спинку, балансируя ногами на сиденье, а Пугод - рядом, на деревянных досках, которые уже покрылись инеем. Вокруг было тихо. Только ветер шелестел листьями, да где-то вдалеке лаяла собака. Пугод смотрел на озеро. Он думал о своей жизни, о работе, о том, что нужно было купить хлеб. А потом он посмотрел на Санчеза, который смотрел куда-то вверх, на облака, и вдруг поймал себя на мысли, что ему до боли хочется коснуться его руки. Просто взять и сжать ладонь, чтобы согреть. Но он не сделал этого. Только сжал пальцы в кулак в своем кармане. — Знаешь, Пугод... - тихо сказал Санчез, не оборачиваясь. — Иногда мне кажется, что я - это стеклянный дом. Знаешь, такой хрупкий, красивый и пустой? А ветер дует, и все звенит. И кажется, что если кинуть камень… разлетится на куски. Пугод нахмурился. Ему не понравился этот образ. Слишком мрачный, слишком честный для Санчеза, который всегда казался ему скалой. — Ты слишком много думаешь. - сказал Пугод. — Включил бы музыку, что ли. — Я ее и так всегда слушаю. - усмехнулся Санчез. Он спрыгнул со спинки скамейки и сеь рядом. Его рука оказалась так близко, что Пугод чувствовал исходящее от нее тепло. — Но иногда хочется тишины. Чтобы слышать, как звезды царапают горло. — Чего? - Пугод дернулся, не поняв метафоры. — Звезды не могут царапать горло. Это далеко. — А ты попробуй посмотреть на них слишком долго. - Санчез повернулся к нему, и на его лице снова была та самая улыбка. — Они такие яркие, что кажется, что они внутри тебя. И они хотят выйти наружу. Царапаются, дерутся. Хочется кричать, но ты давишься ими. Это больно. Это… Он запнулся, его взгляд на секунду потух, а затем снова зажегся искусственным светом шутки. — Ладно, бред. Просто у меня в горле пересохло. Пойдем пить чай? Пугод засмеялся - нервно, потому что ему стало не по себе. Он не понимал шуток Санчеза, но привык подыгрывать. Они встали и пошли назад, к городу, оставляя за спиной холодное озеро и шепот умирающих листьев. Той ночью, сидя у себя в комнате, Пугод не мог уснуть. Он прокручивал в голове слова друга. «Звезды царапают горло». Он думал об этом, пока не понял, что просто сходит с ума от беспокойства. Он хотел написать Санчезу, но рука не поднималась. Вместо этого он просто лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него просыпается что-то странное. Какое-то болезненное понимание того, что он, возможно, любит этого странного, безумного парня. Любит за его улыбку, за его глупые метафоры, за его хрупкость, которую тот так тщательно прятал.