Последняя из Реддлов/Шанс на искупление .

После того дня девочка росла в приюте . К пяти годам Лата Реддл уже знала несколько вещей, которые не полагалось знать пятилетним. Она знала, что плакать нельзя — заплаканных наказывают или, что ещё хуже, не замечают. Знала, что на завтрак лучше приходить первой, пока каша горячая. Знала, что она странная. Не потому, что сама так решила, а потому что другие дети говорили ей это каждый день. «Странная, странная», — дразнили они, и Лата не спорила. Она и правда иногда делала вещи, которых сама не понимала: заставляла игрушки двигаться, стоило ей только разозлиться, а однажды разбила окно в столовой просто потому, что очень сильно испугалась грозы. Конечно, никто не поверил, что она тут ни при чём. В тот день их вывели на прогулку. Приютский дворик был обнесён высокой кирпичной стеной, за которую детей не пускали. Впрочем, Лату это не расстраивало — бегать всё равно было не с кем. Она сидела на деревянной скамейке под старым дубом и водила пальцем по шершавым доскам, выводя невидимые узоры. Что именно она рисовала — она не знала. Просто круги, линии, что-то, что приходило в голову. Остальные дети играли в догонялки, кричали и смеялись, но Лата даже не смотрела в их сторону. Она привыкла быть невидимкой. — И почему же ты не играешь с остальными? Голос раздался совсем рядом — мягкий, глубокий, совсем не такой, как у миссис Коул или других взрослых из приюта. Лата вздрогнула и подняла глаза. Рядом с ней на скамейку опустился мужчина. Высокий, в тёмном пальто, которое сидело на нём как-то слишком ладно для простого посетителя. У него было бледное лицо с острыми, словно выточенными резцом чертами, и тёмные волосы, аккуратно зачёсанные назад. Но больше всего Лату поразили его глаза — тёмные, почти чёрные, и при этом странно блестящие, как вода в колодце, куда им запрещали заглядывать. Она не испугалась. Вот что странно. Перед другими взрослыми она робела, сжималась, прятала взгляд. А этот незнакомец вызывал совсем другое чувство — любопытство пополам со смутным узнаванием. Будто она уже где-то его видела. — Они не хотят со мной играть, — ответила Лата просто, пожав худыми плечиками. Голос у неё был тихий, но ровный. — Говорят, я странная. Мужчина ничего не сказал. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Лата не смогла понять. Том сидел на скамейке и смотрел на маленькую девочку, которая сказала ровно те же слова, что когда-то мог бы сказать он сам. «Они не хотят со мной играть. Говорят, я странная». И что-то — он сам не понял, что именно — дрогнуло внутри. Не жалость, нет. Жалость была ему неведома. Скорее... узнавание. Зеркало, которое он не просил. Зеркалом, в котором он увидел себя — такого, каким был сорок лет назад в этом самом приюте.Только у него не было ни скамейки, ни дуба. У него был тёмный чулан и змея, с которой он разговаривал по ночам. — Тебя, значит, зовут Лата, — произнёс он наконец. Голос его звучал задумчиво, почти рассеянно. — Ты знаешь, что означает твоё имя? Девочка покачала головой. — Оно означает «спрятанная». Или «скрытая». Но есть и другое значение. Более редкое. «Сокровище». Он помолчал, и вдруг его губы тронула усмешка — холодная, лишённая веселья. — Спрятанное сокровище, — повторил он тихо, словно пробуя слова на вкус. — Знали бы твои родители, насколько буквальным окажется это имя. Лата нахмурилась. Она не поняла, о чём он говорит, но что-то в его тоне — что-то горькое, странное — заставило её сжать кулачки. Том тем временем скользнул рукой под воротник пальто и снял с шеи тонкую цепочку. На ней висел амулет — круглый, золотистый, с выгравированным солнцем, от которого расходились лучи. Он был старым, но тёплым, словно хранил свет множества прожитых дней. Том никому не рассказывал, откуда он у него, да никто и не спрашивал. Когда-то, ещё в первую жизнь, этот амулет нашёлся среди вещей матери — глупой, слабой женщины, которую он презирал, но чья кровь текла в его жилах. Он носил его как напоминание: о том, откуда он пришёл, и о том, что он преодолел. Теперь амулет лёг на шею Латы. Девочка вздрогнула от прикосновения тёплого металла и посмотрела на незнакомца широко раскрытыми глазами. — Тебе дарована жизнь, Лата Реддл, — сказал Том, и голос его прозвучал иначе: без усмешки, без холода. Тихо и серьёзно, как звучат слова, которые произносят раз в жизни. — Если не будешь глупой — повернёшь её так, как тебе угодно. И добьёшься всего, чего пожелаешь. Он поднялся. Высокий, прямой, он на мгновение заслонил собой осеннее солнце, и Лата оказалась в его тени. Она прижимала амулет к груди и не могла отвести от него взгляда. — Вы... вы ещё придёте? — спросила она. Она сама не знала, зачем ей это нужно. Может быть, потому что никто и никогда не говорил с ней так. Может быть, потому что он был первым, кто не смотрел на неё как на пустое место или как на проблему. Том Реддл посмотрел на неё долгим, нечитаемым взглядом. — Возможно, — сказал он. И ушёл. Лата осталась на скамейке. Солнце снова выглянуло из-за туч, но амулет в её руке всё ещё был тёплым. Она не знала, кто этот человек и почему он отдал ей такую красивую вещь. Она не знала, что он — причина, по которой у неё нет родителей. Она знала только одно: этот амулет — её сокровище. Её тайна. --------------------------------------------------- — ПОДЪЁМ! Сон лопнул, как мыльный пузырь. Лата вздрогнула всем телом и села в кровати, ещё не разлепив глаз, но уже зная: кричит мисс Маргарет. Этот голос невозможно было спутать ни с чьим другим. Пронзительный, высокий, он ввинчивался в уши, как штопор, и оставлял после себя гулкую головную боль. — Встаём, встаём! Хватит валяться! У нас куча работы! — надрывалась хозяйка приюта, распахивая двери спальни с такой силой, что они ударялись о стены. — Вы не в гостях у тётушки, ленивые вы твари! Шевелитесь! Мисс Маргарет была именно такой, какой и должна быть начальница приюта в ночных кошмарах его обитателей. Высокая, костлявая, с тугим пучком седых волос на затылке, который был стянут так сильно, что, казалось, приподнимал ей брови. Нос — длинный, загнутый книзу, словно у хищной птицы, готовой клюнуть. Поверх серого платья, застёгнутого на все пуговицы до самого подбородка, неизменно висела связка ключей, позвякивавшая при каждом шаге. Эту мелодию в приюте ненавидели так же сильно, как и её голос. Лата спустила ноги с кровати и на мгновение замерла, глядя в окно. Там раскинулся июль — солнечный, яркий, переливающийся зеленью старого дуба во дворе. Небо было таким синим, что казалось нарисованным. Где-то далеко, за кирпичной стеной, смеялись дети. Не приютские — чужие, из того мира, куда Лате хода не было. — Реддл! Ты что, оглохла? — рявкнула мисс Маргарет, щёлкнув пальцами у самого её уха. — Живо одеваться! Лата не ответила. Она давно поняла: слова здесь — пустая трата сил. Она встала и потянулась к стопке одежды на табурете. Платье — серое, мешковатое, из колючей дешёвой ткани, в которой кожа зудела уже через час. Такое же, как у всех. Приют Святого Вульфреда не признавал индивидуальности. Одинаковые кровати, одинаковые тарелки, одинаковые судьбы. В углу спальни висело мутное зеркало в облупившейся раме — единственное на десять девочек. Лата дождалась своей очереди и заглянула в него. Оттуда на неё смотрела незнакомка. Длинные каштановые волосы, которые она заплетала в тугую косу каждое утро — быстро, ловко, не глядя. Бледная кожа, почти не знавшая солнца, потому что во дворе она сидела под деревом, а не бегала с остальными. И глаза — тёмно-карие, глубокие, слишком серьёзные для одиннадцати лет. Дети так не смотрят. Так смотрят взрослые, которые уже знают то, чего не хотели бы знать вовсе. Лата никогда не чувствовала себя ребёнком. Она не помнила, чтобы ей хотелось играть в куклы. Не помнила, чтобы просилась на руки. Не помнила, когда последний раз плакала — по-настоящему, навзрыд, как плачут обычные дети, зная, что кто-то придёт и утешит. Никто не приходил. Приют высасывал слёзы постепенно, каплю за каплей, пока внутри не оставалось ничего, кроме сухой, спокойной пустоты. Лата научилась с ней жить. Почти сдружилась. Она одёрнула платье и уже собиралась отойти, когда в зеркале за её спиной мелькнуло отражение — смуглое личико, взлохмаченные чёрные кудри и широкая улыбка, которой совершенно не место было в этом сером утре. — Опять на себя любуешься, Реддл? Тиша. Лата обернулась. Тиша стояла, уперев руки в бока, и сияла так, будто мисс Маргарет не орала минуту назад, а раздавала подарки. Она была единственным человеком во всём приюте, кто разговаривал с Латой не потому, что приходилось. Тиша была на год младше, но в два раза бойчее. Её семья приехала откуда-то с юга — кажется, из Индии, — и в приют она попала совсем недавно, после того как родители умерли от лихорадки. В отличие от Латы, Тиша ещё не успела очерстветь. Она всё ещё верила, что мир за стенами приюта — добрый. И Лата почему-то не пыталась её переубедить. Может быть, потому что хотела хоть немного верить вместе с ней. — Не любуюсь, — спокойно ответила Лата. — Проверяю, не застегнула ли платье задом наперёд. Не успела Лата отойти от зеркала, как за спиной послышались шепотки. Торопливые, ехидные, похожие на мышиный писк. А затем раздался голос, который она узнала бы из тысячи, — сладкий, как патока, и такой же тошнотворный. — Ну-ка, подвинься. Элис возникла перед ней, словно из ниоткуда. Элис была дочерью мисс Маргарет, и это объясняло всё. Пока остальные девочки носили серые мешковатые платья из колючей ткани, у неё был целый гардероб — нарядные платья с оборками, мягкие кофты, туфельки с блестящими пряжками. Пока остальные делили одну куклу на десятерых, у Элис была целая полка игрушек, при виде которых у любой воспитанницы приюта перехватывало дыхание. Пока остальных наказывали за малейшую провинность, Элис могла делать всё что угодно. И она делала. Элис бесцеремонно оттеснила Лату плечом и заняла её место перед зеркалом. Несколько девочек, прихлебательниц, тут же подтянулись ближе — они всегда крутились рядом с дочкой начальницы в надежде на крохи её расположения. — Было бы на что любоваться, — бросила Элис, поправляя волосы и даже не глядя на Лату. Она говорила громко, специально, чтобы слышали все. Смешки прокатились по спальне, как горох по полу. Одна из девочек — Марта, вечная тень Элис, — громко хмыкнула и прикрыла рот ладонью. Другие девочки захихикали — кто-то искренне, кто-то просто потому, что так было безопаснее. Лата знала их всех. Салли, рыжая девочка поджала губы и отвернулась — она не любила Элис, но и заступаться не стала бы. Лата стояла неподвижно. Где-то глубоко внутри у неё закипала горячая, тёмная волна. Ей захотелось схватить Элис за эти мышиные волосы и ударить лицом в зеркало. Так, чтобы стекло треснуло. Так, чтобы оно разлетелось на сотню осколков, и каждый отразил бы её страх. В пальцах покалывало, а перед глазами на мгновение всё поплыло — как будто воздух в спальне вдруг стал плотным и дрожащим. Но вместо того чтобы ударить, она сжала кулаки. Сильно, до побелевших костяшек. Ткань серого платья на бёдрах смялась под пальцами. Она помнила. О, она слишком хорошо помнила прошлый раз. Год назад, когда Элис в очередной раз довела её до белого каления, Лата не выдержала и толкнула обидчицу. Толчок вышел несильным — Элис просто оступилась и шлёпнулась на пол, даже не ушиблась. Но через пять минут в спальню влетела мисс Маргарет с перекошенным от ярости лицом. Лату схватили за шиворот и поволокли вниз, в подвал. Кладовка была тёмной, холодной и пахла крысами. Двое суток она просидела там, обхватив колени руками, слушая, как скребутся за стеной невидимые твари. Еды ей не давали. Воду просовывали через щель под дверью в жестяной миске, которую делили с местным котом. Когда Лата вышла, она едва держалась на ногах. Но плакать не стала и тогда. Просто запомнила. Элис знала, что ей ничего не будет. Элис всегда знала. Тёплая ладонь скользнула в руку Латы. Тиша. Она стояла рядом, её смуглые пальцы крепко сжимали ладонь подруги. — Не обращай внимания, — прошептала она едва слышно. — Она того не стоит. Слышишь? Не смотри на неё. Но Лата не могла отвести взгляд. Она смотрела в зеркало. Вернее — мимо Элис, которая всё ещё крутилась перед стеклом, прихорашиваясь. Лата смотрела сквозь неё, прямо в собственные глаза, отражавшиеся за плечом обидчицы. В карих радужках что-то дрогнуло. Воздух вокруг неё стал холоднее. Тиша это почувствовала и удивлённо дёрнула головой, но ничего не сказала. Лата сверлила отражение взглядом — взглядом, в котором не было ничего детского. Только подавленная ярость. Только годы одиночества. Только тихое, отчаянное: «Почему?» Зеркало треснуло. Тонкая серебристая линия побежала по стеклу — сначала одна, потом вторая, третья. Они расходились из центра, как паутина, как молнии, бесшумно и жутко. Трещины огибали отражение Элис, словно специально избегая его, и тянулись к краям — к отражению Латы, к отражению Тиши.--- Тонкая серебристая линия побежала по стеклу — сначала одна, потом вторая, третья. Они расходились из центра, как паутина, как молнии, бесшумно и жутко. Трещины огибали отражение Элис, словно специально избегая его, и тянулись к краям — к отражению Латы, к отражению Тиши. Элис отпрянула от зеркала с такой скоростью, будто оно вдруг раскалилось добела. Её голубые глаза на мгновение расширились, рот приоткрылся. Она переводила взгляд с треснувшего стекла на Лату и обратно, и в её лице боролись страх, растерянность и злость. Злость победила. — Что за?.. — выдохнула она, отступая ещё на шаг. — Ты! Ты это сделала! Лата молчала. Она и сама не до конца понимала, что произошло. Пальцы всё ещё дрожали, а в груди что-то гудело — странное, незнакомое эхо, похожее на затихающий звон колокола. — Я... я ничего не делала, — проговорила она. Голос прозвучал сухо, неубедительно даже для неё самой. — Врёшь! — взвизгнула Элис, и в этот самый момент дверь спальни снова распахнулась. На пороге стояла мисс Маргарет. Связка ключей на её поясе качнулась и звякнула, когда она упёрла руки в бока и обвела комнату цепким, недовольным взглядом. Она явно вернулась, чтобы подогнать отстающих, и меньше всего ожидала застать здесь сцену скандала. — Ну же, пошевеливайтесь! — рявкнула она, даже не заметив треснувшего зеркала. — Сегодня в приюте важные гости, и если вы опозорите меня перед ними, я лично прослежу, чтобы вы драили полы до Рождества! Но Элис уже неслась к матери, тыча пальцем в сторону Латы: — Ма-ам! Реддл — ненормальная! Из-за неё разбилось зеркало! Мисс Маргарет перевела взгляд на зеркало и нахмурилась, заметив трещины. Тиша, всё ещё стоявшая рядом с Латой, вдруг выпрямилась и шагнула вперёд. Её щёки потемнели от возмущения. — Да она его даже пальцем не тронула! — выпалила она, и голос её дрожал, но не от страха — от гнева. — Элис сама стояла перед зеркалом, а Лата была в двух шагах от него! Как она могла его разбить? Элис резко обернулась к Тише. Такого предательства она не ожидала. Одно дело — когда прихлебательницы хихикают над Реддл, и совсем другое — когда кто-то смеет возражать ей, дочери начальницы. Взгляд, которым она одарила Тишу, был убийственным. Таким взглядом обещают долгие, мучительные последствия. — Я уверена, это она, — процедила Элис, снова поворачиваясь к матери. — Эта чокнутая ведьма. Все девочки могут подтвердить. Она обвела рукой спальню, ища поддержки. Марта и ещё несколько девочек тут же закивали, как болванчики. Салли, рыжая девочка, стоявшая в углу, открыла было рот, но промолчала — она видела, что Лата и пальцем не шевелила, но возражать дочери мисс Маргарет было самоубийством. Мисс Маргарет побледнела. Слово «ведьма» заставило её на мгновение замереть. Что-то промелькнуло в её глазах — то ли давнее воспоминание, то ли суеверный страх, — но она тут же одёрнула себя. — Что за вздор! — отрезала она, взмахнув рукой так резко, что ключи на поясе негодующе звякнули. — Ведьм не бывает, сколько раз тебе говорить! Бегом на завтрак, все! Я больше не желаю ничего слышать об этом! Она хлопнула в ладоши — резкий, как выстрел, звук разнёсся по спальне. Девочки засуетились, бросая последние взгляды на зеркало, и потянулись к выходу. Элис замешкалась, сверля мать обиженным взглядом, но мисс Маргарет была непреклонна. — Быстро, я сказала! Гости не будут ждать! Элис поджала губы и, бросив на Лату последний полный яда взгляд, выплыла из спальни. Её свита потянулась следом. Лата задержалась на мгновение. Она посмотрела на зеркало — на паутину трещин, расходившихся по стеклу, — и провела по ним кончиками пальцев. Стекло было холодным. Самым обычным. Но что-то внутри неё знало: это сделала она. Не руками. Не телом. Чем-то другим, чему у неё не было названия. — Лата? — позвала Тиша, задержавшись в дверях. — Ты идёшь? — Иду, — ответила Лата, отрывая взгляд от зеркала. Она поправила амулет-солнце под воротником платья и вышла вслед за подругой. Завтрак проходил в тишине. Не в той уютной тишине, какая бывает в семьях, где все просто ещё не проснулись, а в напряжённой, пропитанной невысказанными обидами. Лата ковыряла овсянку, стараясь не встречаться взглядом с Элис, которая сидела через два стула и сверлила её глазами. Тиша, верная себе, что-то тихо рассказывала про ярмарку, но Лата слушала вполуха. Трещины на зеркале всё ещё стояли у неё перед глазами. Дверь в столовую распахнулась, и на пороге возникла мисс Маргарет. Вид у неё был взволнованный и одновременно торжественный. — Так, бегом в общий зал! — скомандовала она, хлопнув в ладоши. — В городке намечается ярмарка по случаю первого понедельника августа, и миссис Локвуд лично хочет, чтобы наш хор выступил на открытии! На всякие глупости времени нет — с сегодняшнего дня начнутся репетиции. Живо, живо! Ложки застучали по тарелкам, стулья заскрежетали по полу. Девочки зашептались — новость о выступлении на ярмарке была неожиданной и волнительной. Даже Лата, обычно равнодушная к приютским мероприятиям, почувствовала лёгкий укол любопытства. Их хор? На публике? Это было что-то новенькое. Они вошли в общий зал — самую большую комнату приюта, где обычно проводили собрания, раздавали подарки на Рождество и наказывали провинившихся перед строем. Сегодня здесь было необычно людно и почти празднично. Пахло воском и чуть-чуть лавандой — должно быть, мисс Маргарет распорядилась натереть полы перед приходом гостьи. Миссис Локвуд стояла у камина, и Лата сразу поняла, почему её так уважали в городе. Это была высокая пожилая женщина с идеальной осанкой — такой прямой, что казалось, она могла бы нести на голове стопку книг и не уронить ни одной. Седые волосы были собраны в элегантный узел, а лицо, покрытое сеткой морщин, светилось добродушием. Она не смотрела на приютских детей сверху вниз, как большинство богатых дам, заглядывавших сюда из жалости. Она смотрела на них с искренним интересом, будто каждый из них был для неё важен. И Лата, которая давно перестала ждать от взрослых чего-то хорошего, всегда испытывала к миссис Локвуд что-то похожее на симпатию. Особняк Локвудов стоял сразу за приютским садом — огромный, увитый плющом, с высокими стрельчатыми окнами и коваными воротами. Муж миссис Локвуд был мэром города, и их семья была, пожалуй, самой уважаемой во всём графстве. Среди приютских девочек ходили легенды — кто-то шептал, что род Локвудов уходит корнями к самой королевской семье, кто-то утверждал, что в особняке есть залы, обитые шёлком, и лестница, которая никогда не кончается. Лата в эти сплетни не верила. Но сейчас её внимание привлекла вовсе не миссис Локвуд. Рядом с пожилой леди стоял мальчик. Он был ровесником Латы — может быть, на год старше, не больше. Светлые волнистые волосы, поймав солнечный свет из окна, казались почти золотыми, словно их обладатель проводил дни не в душных комнатах, а где-то на морском берегу, под открытым небом. Глаза — ярко-голубые, чистые, как летнее небо, — смотрели на мир с любопытством и без капли страха. На нём была простая одежда: синяя футболка и светлые шорты, — но даже Лата, не разбиравшаяся в тканях и ценах, сразу поняла, что вещи эти дорогие. Но главное было не в одежде. Главное было в том, как он держался. В приюте дети всегда немного сжимались — в плечах, в движениях, в голосе. Они привыкли быть маленькими и незаметными. Этот мальчик, наоборот, казалось, заполнял собой пространство. Не потому что был громким или нахальным. Просто от него исходило ощущение тепла и покоя — то, что бывает у людей, которых с детства любили безусловно и крепко. В нём не было надломленности. Он был целым. Живым. Светлым. Лата поймала себя на том, что смотрит на него слишком долго. И — что было совсем уж странно — он вдруг повернул голову и посмотрел на неё в ответ. Их взгляды встретились. Всего на мгновение. Голубые глаза с любопытством скользнули по её лицу, по серому платью, по туго заплетённой косе. Лата ожидала увидеть в них жалость или насмешку — обычную реакцию богатых на бедных. Но в них не было ни того, ни другого. Только интерес. Чистый, незамутнённый интерес, будто он увидел не очередную серую мышь из приюта, а загадку, которую ему захотелось разгадать. Лата первой отвела взгляд, уставившись в пол. — Дети, — раздался голос миссис Локвуд, мягкий и мелодичный, — позвольте представить вам моего внука. Это Ноа.