– Пошли вы все на***

Реки страданий пролились не красным,

Ещё повоюет с депрессией Шарль!

Досталось теперь от быков не крыластых,

Будет Ферстаппен читать им мораль.

«Уйти с позиции, стартовать с питлейна!»

Лихо кричал им в истерике Макс.

Лоран забил после кружки глинтвейна,

И в гравии жёстком болид их погас.

После третьего пит-стопа Макс с каждым кругом начинает наращивать спокойствие — как единственную броню, которая у него осталась. Он держит позицию на свежей резине, у Антонелли очевидные проблемы с болидом, а Леклер впереди на старом харде. Значит, возможно, даже за второе место ещё выйдет побороться. Но о борьбе думать не хочется. Первостепенно — просто оставаться на треке. Просто доехать с холодной головой. Просто доехать. Сейчас на скоростном повороте заднее крыло должно закрыться, Макс почти заезжает на апекс... Микроскопическое изменение баланса он чувствует копчиком раньше, чем успевает проанализировать. Задняя часть вдруг делается пустой. Макс намертво зажимает руль, пытаясь восстановить траекторию, едва успевает довернуть — и чувствует неукротимый, дикий занос. Задняя ось делает короткое, мерзкое движение в сторону. Пальцы в перчатках сжимают руль так, что ткань на костяшках натягивается до боли, шея упирается в ремни ханс, а за визором уже безумным калейдоскопом мелькает гравий. Облако белой пыли поднимается такое, что болид полностью скрывается от всех взглядов и камер. Машина со скрежетом останавливается в сантиметрах от стены. Даже дешёвая шлюха перед полицейским рейдом выглядит менее унизительно, чем вся эта картина. Макс сидит внутри. Глохнущий двигатель издаёт настолько мерзкие звуки, что кашель старого туберкулёзника показался бы лучшей оперой в мире. Перед глазами — серый гравий и этот долбаный, промозглый британский воздух. Он жмёт радио. Табло «Radio ON» загорается красным, как сигнал о грядущей воздушной тревоге. — Я застрял, дружище… — начинает он тихо, и вдруг в груди разрывается адский котёл. — Да вы все издеваетесь, блять?! Это такая высокая английская шутка?! Какого очередного хуя творится с этим ёбаным крылом?! Оно разошлось, как ноги ваших матерей, суки! Одну сторону у нас клинит, другая хер знает куда смотрит — вы мне что, блять, винтовой самолёт построили?! Херово редбульное окрыление! В ответ — лишь спокойный, почти блаженный голос Джанпьеро Ламбьязе: — Макс, ты в порядке? — В порядке?! — орёт Ферстаппен так, что звуковая волна пробивает пит-лейн насквозь. — Я сижу, блять, в гравии за четыре, мать вашу, круга до ёбаного финиша! Четыре, сука, четыре! Как вы, бляди, со всей своей хвалёной инженерией умудрились просрать всё так, что даже в аду такой преисподней не существует?! Телеметрию свою теперь хоть в жопу запихайте — может, оттуда сигнал лучше дойдёт, пидорасы гидравлические! — Макс, заглуши дви- — Я сейчас вас всех к херам заглушу! Весь чёртов завод в Милтон-Кинсе! Весь этот ёбаный цирк — к чёртовой матери! Идите нахуй! Сборище хромосомных ошибок, пошли нахуй все до единого! Он вырывает руль, вываливается из кокпита, чуть не целуясь шлемом с гравием. Маршал осторожно делает шаг вперёд: — Вы в поряд- — Не подходи, блять, ко мне! — Макс срывается на ультразвук, распугивая чаек над Сильверстоуном. — Я тебе этот грёбаный жилет в жопу засуну и пущу как баржу по каналам Амстердама! Пошёл нахуй отсюда! Макс пинает переднее правое колесо, вкладывая в удар всю ярость и сгоревшие надежды на подиум. Но углепластиковое крепление лишь тихо стонет, в то время как стопу через тонкую подошву ботинка пробивает острая боль. — Ты! — орёт он на болид так, как не орут даже на предавших любовников. — Кусок аэродинамического говна! Я терпел все твои дауншифты, похожие на заикания Паркинсона, следил за каждым вилянием твоей капризной жопы! И всё равно мы в ёбаном гравии! Нахер тебя! Нахер эту гонку! Нахер ваш Сильверстоун! Нахер каждого, кто заставил меня стартовать седьмым, а не с пит-лейна! Заебали ебать мою жизнь без капли смазки! Пошли нахер все! Макс идёт, и асфальт под его ногами, кажется, начинает плавиться. Комбинезон в белой пыли, глаза цвета заката над Хиросимой, а лицо перекошено в такую гримасу, что любой ребёнок, увидев его сейчас, забился бы в истерике. Дорога до боксов ощущается для него как тропа в ад — в ожидании неизбежных разборок. На входе в паддок его перехватывает журналист и, явно не чуя запаха собственной скорой смерти, подсовывает микрофон: — Макс, что случилось? — Что случилось?! — Макс дёргается так, что камера оператора едва не трескается от звуковой волны. — Машина случилась, блять! Дауншифты — хуже говна мамонта! Задница — говно! Баланс — говно! Вся эта херня, которую вы называете болидом, только и хочет, что трахаться с гравием или со стенами! Пошёл нахуй со своими вопросами! По пути он замечает Кристиана Хорнера. Тот прогуливается по паддоку на правах приглашённого гостя — вальяжный, цивильно одетый, попивает минералку с важным видом. Макс равняется с ним и, даже не сбавляя шага, рявкает: — Кристиан, пошёл нахуй! Отдыхаешь, наслаждаешься гонкой?! Вот и отдыхай нахер отсюда! В гараже Лоран Мекис открывает рот, держа в руках планшет с графиками: — Макс, у нас есть данные по кры- — Лоран! — взрывается Макс с утроенной силой. — Данные в жопу себе запихай и сделай дефрагментацию своих французских мозгов! Я тебе весь уикенд говорил, что нужно решить проблемы! А вы что сделали?! Вы нихера не сделали! Пошёл теперь нахуй! Пиарщица, прекрасная блондинка с глазами испуганной лани, что-то тихо лепечет про пресс-зону. — Пресс-зона?! — голос Макса срывается в такие верха, что у летучих мышей в соседнем графстве точно случается инфаркт. — Я им такое сейчас в пресс-зоне скажу, что акции команды превратятся в пепел, блять! Я им таких подробностей про коробку передач и ваши кривые руки выдам, что ФИА охуеет и забанит нас до конца сезона! Да пошла эта пресс-зона нахуй! И ты нахуй! Все нахуй! Макс с треском захлопывает за собой дверь, швыряет шлем в стену так, что карбоновый спойлер отлетает с сухим пластиковым хрустом, и на десять минут зависает в тишине. Руки всё ещё трясутся — мелкой, унизительной дрожью от отката адреналина. Макс сдирает подшлемник, бросает его к шлему и выходит через задний ход техзоны — просто чтобы не пересекаться с сучьими камерами. И сразу, с разбегу, врезается нос к носу в плотное облако шампанского и чистой, незамутнённой победной эйфории. Шарль. В этой своей долбаной красной командной кепке, насквозь промокший от липкого игристого, на вид — чистый дельфин в период спаривания. На лице — та самая ослепительная, оглушительная улыбка, какая бывает у человека, который впервые за два года дотащил своё красное ведро до верхней ступени подиума. Макс судорожно сглатывает. Где-то на самом дне его выжженного эго шевелится крошечная, мерзкая, предательская мысль: «Хорошо, что победил именно он». И это мимолётное великодушие становится последней каплей, поскольку собственная слабость бесит Ферстаппена сильнее, чем все косяки инженеров. Его просто взрывает изнутри. — И ты иди нахер, Леклер! — выплёвывает он, едва не хрипя от злости. — Просто нахер со своей победой! Пошли вы все нахер! Шарль замирает как вкопанный. Секунду назад он был исключительно спокоен и абсолютно счастлив. Он пробирался в эту глухую зону специально, через весь паддок, чтобы спросить, цел ли Макс после того, как практически улетел в стену. Но этот кусок голландского дерьма, необоснованной агрессии и пещерного хамства мгновенно срывает монегаску резьбу. В глазах загорается тот самый картинговый огонь, когда они готовы были давить друг друга в каждом повороте. Шарль делает резкий шаг вперёд. Никаких театральных столкновений лбами — они просто застывают в полуметре друг от друга, злые и тяжело дышащие. Вены на шее Леклера надуваются, как кабельные жгуты под напряжением. — Рот свой закрой! — голос Леклера звенит от ярости, перекрывая дальний гул вентиляции. — Я пришёл спросить, не свернул ли ты себе шею, придурок! Я видел этот вылет на повторе перед подиумом! Но ты же у нас, как обычно, включаешь своего терминатора, когда к тебе пытаются проявить хотя бы каплю человеческого сочувствия! Ты просто не умеешь проигрывать, сука! — Я не умею проигрывать?! — Макс делает обманное, резкое движение корпусом вперёд, заставляя Шарля напрячься. — Ты выиграл только потому, что у меня не закрылось это ёбаное крыло! И дальше ты под машиной безопасности радостно докатился до финиша! Тебе просто повезло, блять! Это не победа, это сучий подарок! — Повезло?! — Шарль шагает ещё ближе, а его голос падает до глухого, яростного рыка. — Ты реально думаешь, что я пахал весь уикенд, чтобы ты сейчас называл это везением?! Уж прости, что твоя хвалёная команда не в силах прислушаться к своему главному пилоту и соорудить ему нормальный болид, способный хотя бы финишную черту пересекать без самоликвидации! Макс молниеносно вытягивает руку и намертво хватает Леклера за плечо, резко фиксируя его на месте. Шарль даже не дёргается — он бьёт Макса по запястью, перехватывая его руку мёртвой хваткой, сжимая до хруста сухожилий. Расстояние между ними — вытянутая ладонь. — Знаешь, что меня бесит сильнее всего? — рычит Макс прямо ему в лицо, не разжимая пальцев. — Что из всего этого грёбаного цирка только ты, сука, и заслуживал эту победу. Ты! Я сижу в дерьме, я проебал подиум, но где-то глубоко в душе я, блять, рад, что выиграл именно ты, а не кто-то из «Мерседесов» или Хэмильтон! Шарль замирает. Его зрачки на секунду расширяются, поглощая светлую радужку, а затем сужаются до лезвий. Он не пытается вырваться, наоборот — держит запястье Макса железным замком. — Ты рад? — переспрашивает Шарль, и его голос вибрирует от дикой смеси бешенства и какого-то извращённого, тёмного голода. — Ты, мать твою, рад за меня? И поэтому ты орёшь так, будто это я лично виноват в твоём сходе? Ты ебанутый. Абсолютно, клинически ебанутый. Тебе лечиться надо. Мы когда-нибудь закончим в одной психушке, я клянусь тебе! Макс оскаливается, его пальцы ещё сильнее закручивают плотную ткань на плече Шарля: — Отлично. Только меня туда закроют за агрессию, а тебя — за вечную депрессию в твоём ёбаном «Феррари». Будем сидеть в соседних камерах и обсуждать твои всратые тормоза! Шарль позволяет себе короткую, злую улыбку — чистый оскал, который тут же сменяется тяжёлым взглядом. Напряжение между ними становится почти физическим, как плотный воздух перед грозой. Никто не уступает. Шарль медленно, с силой разжимает пальцы Макса на своём плече и делает шаг назад, дёрганым движением поправляя белое термобельё. Его голос падает на октаву вниз, звуча абсолютно опустошённо: — Ты невыносим. Ты самое токсичное, эгоистичное, бешеное существо, которое я когда-либо встречал. — он делает тяжёлую паузу, в которую укладываются пятнадцать лет их войны, от разбитых картов до седых волос инженеров. — Но я всё-таки пришёл сюда не просто спросить про твою шею. Я пришёл, потому что... блять, да я и не знаю! Потому что всё то время, что я стоял на подиуме, я не переставал думать о том, что ты должен был стоять рядом со мной. Ты, сука, отравил мне даже сладость победы. Макс молчит. Его кулаки всё ещё сжаты, но плечи наконец опускаются. Что-то в его лице меняется — едва заметно, словно кто-то внутри наконец-то понизил ему градус агрессии. Он смотрит на Шарля — мокрого, злого, смертельно уставшего — и чувствует, как ярость переплавляется в чистое упрямство. — Тогда какого хера ты всё ещё стоишь здесь и тратишь моё время? — наконец выдаёт Макс почти шёпотом. — В каком номере? Шарль нервно, коротко усмехается: — Триста двенадцать. Только дай мне время, чтобы смыть с себя остатки этого шампанского. Шарль разворачивается и уходит, не оборачиваясь. Его шаги чётко и уверенно отбивают ритм по бетонному коридору. Макс остаётся стоять у серой стены, глядя ему вслед. Внутри всё ещё горячо, но к чистой агрессии добавляется сладкая, острая искра предвкушения. Спустя чуть больше двух часов Макс трижды ударяет костяшками по двери, на что слышит быстрые шаги. Замок щёлкает, и Шарль замирает на пороге в одних только чёрных боксерах и с влажными волосами, топорщащимися в разные стороны. Максу сейчас не хочется ждать приглашения или тратить время на новую словесную перепалку, из-за чего он лишь шагает внутрь и толкает ногой дверь, закрывая их. С ходу, повинуясь чистому инстинкту, прижимает Леклера спиной к стене напротив. Поцелуй выходит сокрушительным — с накопленным за уикенд стрессом и злостью. Они сталкиваются губами с той же яростью, с какой два часа назад орали друг на друга в техзоне: жёстко, до скрежета зубов и солоноватого привкуса крови из только что прокушенной губы Шарля. Леклер не остаётся в долгу — у него нет страха или обиды, только чистый, ответный азарт. Его влажные пальцы намертво вцепляются в плечи Макса, удерживая его, и монегаск кусает с той же глубокой, требовательной агрессией, вырывая из голландца глухой, удовлетворённый стон. Макс начинает раздеваться, параллельно отрывая Шарля от стены и толкая вперёд, чтобы они наконец-то оказались в горизонтальном положении хоть на какой-то мягкой поверхности. На ходу Макс сдирает с себя вещи с такой скоростью, будто от этого зависит сейчас чья-то жизнь. Его кожа оказывается покрыта багровыми полосами на плечах и рёбрах — следы от шеститочечных ремней безопасности и жёсткой боковой поддержки кокпита. Наконец-то оказавшись в комнате, Макс поддаётся порыву и бесцеремонно толкает Шарля на кровать. Шарль послушно валится на живот, утыкаясь лицом в подушку, и Макс тут же оказывается сверху, прижимая его к матрасу всем своим весом. — Чего ты возился так долго? — глухо выдыхает Шарль в ткань, когда Макс зубами ощутимо прихватывает чувствительную кожу на его шее, прямо над левой лопаткой. — Я уже начал думать, что ты передумал и улетел в Монако. — Могло быть и три часа, — чуть ли не рычит Макс, плотно фиксируя таз Шарля ладонями. — Мне всё-таки пришлось дать внятный комментарий прессе, забрать вещи, не передравшись со всей командой, и доехать до этого чёртова отеля. И всё это время я думал только о тебе. — Какое благородство. — Шарль чуть поворачивает голову, косясь на него через плечо, а в его хриплом выдохе мелькает редкая, почти интимная честность. — Так я готов. И в этот момент, когда Макс тянется к флакону со смазкой, лежащему на углу кровати, и касается пальцами ануса Шарля, до него доходит, что тот действительно провёл эти два часа с невероятной пользой. Задница Шарля была обильно смазана, а узкое кольцо ануса — расслабленным, податливым и невероятно горячим. Макс нащупывает пальцами его твёрдый член, который Леклер прижимал животом к матрасу, и монегаск сладострастно выгибается навстречу прикосновению. Осознание чужого желания срывает тормоза окончательно. Макс быстро освобождает собственный член и без лишних сантиментов направляет его к раскрытой, блестящей от лубриканта заднице. Макс входит единым, тяжёлым толчком на всю длину, вбиваясь по самые яйца. Шарль дико выгибает спину в пояснице, судорожно, со свистом втягивая ртом воздух. Горячие внутренние стенки плотно обхватывают чужой член, подстраиваясь под его толщину, пальцы намертво впиваются в одеяло, а из горла вырывается рваный, грязный стон, в котором смешивается резкая вспышка боли и колоссальное, долгожданное облегчение. Темп, который начинает задавать Макс, как и всегда безжалостный, из-за чего изголовье кровати практически бьётся о стену. Макс вытаскивает член почти полностью, до самой головки, а затем с оттяжкой вбивает его обратно, раз за разом жёстко шлёпая яйцами по ягодицам Шарля. Леклер хрипит, его лёгким не хватает кислорода. С каждым новым толчком член Макса задевает его простату, отчего монегаск буквально сходит с ума — его собственный член, зажатый между его телом и простынёй, пачкает матрас предэкулятом. Шарль оборачивается через плечо, и в его глазах горит всё та же злая, картинговая готовность идти до конца. Он изо всех сил старается сжать мышцы внутри, принимая удары, и начинает толкаться бёдрами навстречу в жёсткий противоход, ломая чужую траекторию и заставляя Ферстаппена стонать. Макс перехватывает его запястья, заламывая руки Шарля за спину и фиксируя их в один замок своей широкой ладонью. Наклоняется ниже, до предела, вжимаясь потной грудью в мокрые лопатки Леклера, ловя кожей его сумасшедший, рваный пульс. Внутри Шарля становится невыносимо тесно, трение доходит до предела. — Давай, скажи, что я был быстрее тебя, — хрипит Макс ему в самое ухо, толкаясь с ещё большей скоростью. — Признай это, Шарли. Леклер дёргается под ним всем телом, его красивое лицо искажается судорожной гримасой на грани экстаза и изнеможения. Из его разинутого рта капает слюна прямо на подушку. Он снова прикусывает губу до новой капли крови и надрывно, победно выплёвывает: — Только... в твоих... мечтах... Макс... Да быстрее, сука! Эта отчаянная, яростная гордость становится финальной точкой. Макс делает последние несколько толчков, успевает выйти и обхватить член Леклера, сжимая их вместе в одной руке. Его тело содрогается от мощнейшего мышечного спазма. Леклера накрывает следом — от жёсткой стимуляции его сперма выплёскивается на простыни, а сам он заходится в сорванном, хриплом крике. Макс обессиленно падает сверху, намертво прижимая Шарля к матрасу. Вскоре они лежат на спине, раскинув руки в стороны, тяжело и синхронно вздымая грудные клетки. На бледных плечах, бёдрах и шее Шарля уже отчётливо проступают яркие, багровые отметины — следствие исключительного доминирования Макса. Макс лежит с закрытыми глазами, чувствуя, как приятная, свинцовая пустота разливается по уставшим, забитым мышцам ног и спины. Ярость ушла, оставив лишь сытое спокойствие. Он лениво поворачивается на бок и по-хозяйски закидывает тяжёлую ногу на бедро Леклера. — Мне скоро надоест трахаться с тобой в порыве твоей агрессии. — Шарль поворачивает голову, глядя на него через полумрак своими потемневшими зелёными глазами. — Я как будто за всех обидевших тебя действительно иду на хуй. — Тональный крем прикупи. — Макс притягивает его к себе ближе за поясницу, проигнорировав слабое, чисто символическое сопротивление. — А то Вассёр решит, что ты праздновал победу под гусеницами моего трактора. Шарль ничего не отвечает. Он только плотнее закрывает глаза и впервые за весь уикенд расслабляется, утыкаясь носом в плечо Макса.