Приключения Томми или сам накосячил.

ПРОЛОГ. Часть первая. Я — Симаргл. Я — Симаргл. Преподаватель кафедры судовождения. Моя дисциплина — профильное образование моряка судоводителя. Это не общий курс для всех. Это углублённый уровень для тех, кто готов идти дальше карт и учебников. Я учу их слышать океан. Читать волны. Понимать, что за горизонтом начинается не пустота, а диалог. Я не страшный. Я не из тех, кто давит авторитетом или запугивает строгостью. Я стараюсь держаться на волне информации — плотной, живой, текучей. Я заставляю их думать, сомневаться, двигаться вперёд. На моих лекциях тишина стоит только тогда, когда я задаю вопрос, на который нет ответа в учебниках. И я смотрю, кто из них поднимает глаза. Кто пытается заглянуть за горизонт. У меня есть любимчики. Не те, кто зубрит. Те, кто ищет необъятное. Те, кто приходит после пар и говорит: «Симаргл Алексеевич, а что там, за пределами карт?» Или: «Почему радар показывает объект, которого нет в навигационных книгах?» Я люблю их за эту искру. Я хочу раздуть её в пламя. Они не знают, кто я на самом деле. Для них я просто профессор — чуть мрачный, с пронзительным взглядом, который, кажется, видит сквозь стены. Они не знают, что я — тьма. Не злая, не разрушительная. Я — вода, глубина, покой. Я — смерть как переход, а не как конец. Моя истинная суть скрыта за обликом преподавателя, который иногда смотрит в окно на море и молчит слишком долго. Часть вторая. Сяолинь Соулуна. Она — заведующая лабораторией технических средств судовождения. Это её территория. Радары, гирокомпасы, эхолоты, спутниковые навигационные системы — она знает о них всё. Но она учит не просто нажимать кнопки. Она учит слышать технику. Для неё радар — это не пятно на экране, а голос скал и других судов. GPS — не координаты, а связь с миром за горизонтом. Эхолот — не цифры, а пульс глубин, которые никогда не спят. Она же преподаёт основы судовождения. Базовый курс, с которого всё начинается. Её лекции — это не сухие определения. Это музыка. Она объясняет самые скучные вещи так, что хочется слушать, запоминать, понимать. Она — свет. Её голос согревает даже самых безнадёжных. Она — моя вторая половина. Моя Souluna. Душа Луны. Свет, правда, огонь, жизнь. Мы разошлись. Не разорвали, а отошли — дать друг другу воздух. Её свет слишком горяч для моей глубины. Моя тьма слишком холодна для её огня. Мы перестали говорить по вечерам, перестали сидеть рядом на скамейке у моря. Мы просто молчим. Но она всегда со мной. Она в тенях, потому что тени — это я. Она в каждом отражении лунного света на воде. Мы неразлучны, даже когда не вместе. А ещё она учится. У меня. На моём профильном курсе. Она получает первое высшее образование. До этого у неё уже было первое среднее — специальное, техническое. Теперь она идёт дальше. Она сидит за партой в моей аудитории, среди других курсантов, и я вижу её свет даже тогда, когда не смотрю в её сторону. Я чувствую его кожей, затылком, всем нутром. И это одновременно согревает и жжёт. Часть третья. Томми Данн. Мой курсант. 4-й курс. Учится на моём профильном курсе. Внешне — старательный, улыбчивый, услужливый. Всегда готов помочь, поднести, подсказать. Он сдаёт экзамены без проблем, на практических занятиях не выделяется, но и не проваливается. Он из тех, кто умеет быть незаметным, когда это выгодно. Но я вижу его суть. Я — Симаргл. Я вижу то, что скрыто под кожей, за улыбкой, за словами. Внутри него — пустота. Не тьма, не зло, не агрессия. Зияющая дыра. Вакуум, который жаждет заполниться чужим светом, чужими эмоциями, чужой жизнью. Он — паразит, но не тот, кто убивает сразу. Он тот, кто впитывает по капле, оставляя жертву чуть более уставшей, чуть более тусклой, чуть более пустой. И когда источник иссякает, он находит новый. Он притворяется добряком и простаком. Потому что доброта открывает сердца. Потому что простакам доверяют. Потому что беззащитных хотят защищать. Он улыбается так открыто, что невозможно не улыбнуться в ответ. Он говорит комплименты, помогает, заботится. Но за этим — голод. Он не осознаёт этого полностью, но его инстинкты работают безошибочно. Он нашёл её. Сяолинь Соулуна. И начал кружить вокруг неё, как акула вокруг корабля. Он появлялся в лаборатории, когда она работала. Всегда «случайно». Приносил кофе — «Я проходил мимо, подумал, вам пригодится». Задавал «глупые» вопросы по основам судовождения, чтобы она объясняла — и её свет лился на него, и он пил, пил, пил. Он звал её погулять. «Сяолинь, погода сегодня чудесная, может, выйдем на набережную?» Он звал её покушать. «Я знаю отличное место, давайте вместе поужинаем». Он звал её отдохнуть. «Вы так много работаете, вам нужно расслабиться, я могу составить компанию». И делал он это намеренно. С напором, с улыбкой, с той настойчивостью, которая говорит: «Я знаю, что ты хочешь меня». Не грубо, не навязчиво до тошноты, а именно приятно. Уютно. Так, что она не могла отказаться, не чувствуя себя неловко. Она улыбалась ему в ответ. Она не видела его сути. Она видела только заботливого курсанта, который так старается. И её свет лился на него — и он пил, пил, пил. Она становилась чуть более уставшей, чуть более тусклой, но списывала это на работу, на нагрузку, на наши размолвки. Я видел это. Я видел, как её глаза теряют блеск. Я пытался предупредить — тенями, знаками, намёками. Но между нами стояло молчание, и она отмахивалась: «Ты просто ревнуешь». А он продолжал. Часть четвёртая. Тени. Я — тьма. Я не бегаю. Я не кричу. Я не хватаю за рукав. Я — вода, я жду, я смотрю, я наблюдаю. Я отправил за ним тени. Не тени-убийцы. Не тени-палачи. Тени-отражения. Тени-наблюдатели. Я не вмешивался в его выборы. Я лишь показывал ему его собственную пустоту. В каждом углу, в каждом тёмном пятне, в отражении воды, в глубине чужих глаз. Сначала он не замечал. Потом стал вздрагивать. Тени перестали подчиняться ему — отставали на мгновение, опережали, жили своей жизнью. Он начал оглядываться, проверять, что там за спиной. В каждой тени ему мерещилось разное: то лицо Сяолинь с укором, то моя усмешка, то его собственная пустота, которая вдруг стала видимой. Он стал дёрганым. Томми Данн. «Данн» — значит данный. Данный теням. Данный страху. Данный своей сути, которую он так старательно прятал. Но он не остановился. Он не понял. Он продолжал кружить вокруг неё, пить её свет, делать вид, что он просто «хороший парень». Сколько раз они встречались после того, как тени начали его преследовать? Я точно не могу сказать. Но он продолжал. Он находил ту энергию, которую искал. Он пожирал её. Отжирался. И его пустота росла, наполняясь чужим светом, который он не мог переработать. Который ждал своего часа. Часть пятая. Последний день. Он пришёл в мою лабораторию. Не один. За ним стояли ещё четверо. Курсанты с его курса. Всего их было пять. Они толпились в дверях, переминались, смотрели в пол, не решаясь войти. А он стоял передо мной с той же открытой, простецкой улыбкой, которая никогда не сходила с его лица. — Симаргл Алексеевич, — сказал он. — Мы тут подумали. Может, можно как-то… ну, договориться? По оценкам. Чтобы без пересдач. Мы же старались, честно. Он пришёл не тренироваться. Он пришёл просить. В компании. Наверное, думал, что в компании меня будет легче продавить. Что я не откажу при всех. Что я постесняюсь. Что толпа создаст давление. Я смотрел на них. На него. На эту его улыбку, за которой — ничего. На ребят за его спиной, которые не знали, что он просто использует их как щит. — Что знает один, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — знает и семья. Он не понял. Никто из них не понял. Они переглянулись, замялись, не зная, что ответить. Я открыл журнал, взял ручку. И поставил каждому то, что он заслужил. Оригинальные оценки. Как положено. Никаких «договорённостей». Никаких поблажек. Честно. По факту. Томми сжал челюсти. Улыбка сползла с его лица, как маска, которую сорвали. Он смотрел на меня с прищуром, и в этом взгляде впервые мелькнуло что-то настоящее — не игра, не роль. Злоба. Пустота, которая оголилась на мгновение и показала своё истинное лицо. Он развернулся и вышел. Остальные потянулись за ним, не оглядываясь. Я знал: он не вернётся. Но я не знал, что произойдёт дальше. Часть шестая. Практика. И канал. Он ушёл на практику. Это его дело. Каждый курсант рано или поздно уходит в море — получать опыт, зарабатывать деньги, дышать солёным ветром. Он сделал то же самое. Сел на старое судно, которое ходило по линии из Японии в Россию. Он не сбегал от теней — он просто делал свою работу. Или делал вид, что делает. Но он не знал того, что знал я. Он копил её свет. Долго. Жадно. Он пил его, не перерабатывая, не впитывая, не используя. Он просто копил. Как сосуд, который наполняют до краёв. Сколько раз они встречались до этого? Я точно не могу сказать. Но он находил ту энергию, которую искал. Он пожирал её. Отжирался. И его пустота росла, наполняясь чужим светом, который ждал своего часа. И в тот момент, когда судно вышло в открытое море, когда его пустота достигла предела — произошло то, что должно было произойти. Свет Сяолинь, накопленный внутри него, пробил канал. Он не ожидал этого. Он не знал, что так бывает. Ему казалось, что он просто делает свою работу, просто плывёт по маршруту, просто ждёт, когда закончится рейс. Но в тот миг, когда судно пересекло невидимую черту, его собственная пустота лопнула. И свет, который он так долго воровал, вырвался наружу. Прямо в пустоту. Портал не открылся. Он просто... возник. Вокруг него. Он не выбирал направление, не управлял этим. Это была не моя рука. Это была судьба. Шутница. Ирония вселенной. Всему приходит свой конец. Мы знаем это. Мы сами творцы. Мы ведём свой путь вперёд. Он исчез. Я чувствовал, как его пустота скользнула сквозь границу миров и упала в холодный свет лаборатории Джамбы Джукибы. Там, где создают сверхдуши. Я не направлял его. Я просто знал, что это случится. И оно случилось. Потому что всему приходит конец. И потому что мы — творцы. Мы ведём свой путь вперёд. Часть седьмая. Причал. Я стоял на пирсе. Ночь была безлунной, но я чувствовал её. Она пришла, как всегда, когда случается важное. Она встала рядом. Я не оборачивался, но я видел её свет краем глаза, краем души. — Где он? — спросила Сяолинь. Её голос был тихим, но твёрдым. — Там, где он сможет стать собой или погибнуть, — ответил я. Она помолчала. Ветер шевелил её волосы. Потом она сказала: — Ты отправил его в лабораторию Джамбы? — Нет, — сказал я. — Он сам. Его пустота больше не могла держать твой свет. Он копил его слишком долго. Пожирал. Отжирался. И всему приходит конец. Она посмотрела на меня. В её глазах был вопрос. — Я не направлял, Сяолинь, — повторил я. — Судьба. Она такая шутница. Это случилось. Мы сами творцы. Мы ведём свой путь вперёд. Он пошёл по своему. Она смотрела на меня долго. Потом шагнула ближе. — Ты всегда знаешь, когда что-то случится, Симаргл. Но ты не вмешиваешься. — Я не вмешиваюсь, — согласился я. — Это его путь. Теперь он должен пройти его сам. Мы все идём своим путём. Она взяла меня за руку впервые за долгое время. Её свет коснулся моей тьмы, и я почувствовал, как наши половинки на мгновение соединились. Мы стояли молча, глядя на океан. Луна вышла из-за облаков, и её отражение танцевало на волнах. А Томми Данн уже летел через портал. В лабораторию безумного гения. Там он встретится с тем, что значит создавать, а не воровать. Или погибнет. Я не знаю, что выйдет из этого. Но я знаю одно: он больше не будет пить её свет. Потому что его пустота больше не держит его. Потому что судьба — шутница. И потому что мы — творцы. Мы ведём свой путь вперёд. Мы стояли на пирсе и смотрели в ночь.