49 или 60?

***

Так прошёл месяц. Чимин приносил кофе, подушечки на стул, зачем-то вешал колокольчики на дверь. Юнги выкидывал, снимал, выливал. Но булочки съедал. Он не понимал, зачем Чимину это всё. Ему следовало просто учиться и не лезть, но Чимин всё равно лез. Отдохнуть от мелкого засранца Юнги мог только на некоторых лекциях — но и там Чимин умудрялся садиться рядом, тяжело вздыхать и смотреть на него с такой тоской, что преподаватель пару раз даже спрашивал, не плохо ли ему. В шкафчике то и дело появлялись шоколадки и записки с сердечками — Юнги рвал их, Чимин писал новые. На обедах Чимин покупал ему еду, ставил перед ним и молча ждал, пока Юнги съест, а если Юнги не ел — начинал двигать тарелку ближе с обиженным видом. Каждую пятницу под окнами общежития гремела очередная серенада, от которой у Юнги горели уши. И даже через месяц его подкаты были такими же нелепыми: « Ты любишь котов? И рамен? А хочешь прийти ко мне, посмотреть на моего кота и поесть рамен?» — и Юнги, к своему ужасу, так и не мог понять, откуда у этого малолетки столько смелости. Намджун только смеялся: — Я предупреждал, он наглый. — Забери его! — требовал Юнги. — Не могу. — разводил руками Намджун. — Ты ему нравишься. Юнги ничего не оставалось как только закатывать глаза.

***

И вот наступила среда. У Юнги началась течка. Он подготовился как всегда: приоткрыл окно, запер дверь на замок, на всякий случай пододвинул стул к ручке — мало ли. Написал Намджуну короткое: «Меня нет несколько дней. Не ищи». Тот ответил галочкой, Намджун знал его ритуалы и никогда не лез. Юнги поставил на тумбочку бутылку воды, обезболивающее, запасные наушники. Проверил, что телефон заряжен. Свернулся калачиком на кровати, уткнулся носом в подушку и провалился в сон. Всё шло по плану. А потом он проснулся. Стоило открыть глаза и он сразу понял: что-то не так. Потолок был не его. На его потолке красовалась трещина, которую он давно привык видеть каждое утро. Этот потолок был гладким, белым, без единой трещины. Юнги замер. Он опустил глаза вниз. Простыня — не его. Чужая, белая, мягкая на ощупь — он провёл по ней пальцами, чувствуя дорогую ткань, которая явно стоила больше, чем всё его постельное бельё вместе взятое. Матрас был удобным, не проваливаться. Сбоку лежала подушка а на ней виднелся лёгкий след от головы, и от неё пахло карамелью. Юнги понял, где находится. По запаху. По тому самому, сладкому, тягучему — попкорну с карамелью, который он вдыхал в себя, ещё когда Чимин только сел за его стол в столовой. Запах ударил в голову, и Юнги непроизвольно втянул воздух. Уши на макушке встали торчком. Тело отреагировало мгновенно. Низ живота потянуло знакомым, горячим спазмом, и выступила предательская влажная капля. — Блядь, — выдохнул он шёпотом. — Серьёзно? Он зажмурился, вцепился пальцами в простынь, всё лицо залило жаром — от шеи до самых корней волос. Дёрнул простыню, пытаясь прикрыться, будто это могло что-то изменить. Бесполезно. Внутри всё горело, пульсировало, и каждая клетка тела кричала: альфа рядом, альфа здесь, ты хочешь его. — Идиот, — сказал он себе. — Ты полный идиот. Память отказывалась работать. Он помнил, как закрылся в своей комнате. Как включил музыку. Как провалился в тягучий, липкий сон. А дальше — пустота. Никаких воспоминаний. Только этот чужой потолок и аромат, который обволакивал его со всех сторон. Он не понимал, как оказался здесь. Это пугало. Пугало сильнее, чем сам факт того, что он лежит в кровати альфы. Юнги медленно повернул голову. Чимин лежал рядом. Он не спал. Он смотрел на Юнги и улыбался. Спокойно, нагло, с прищуром. Рыжие уши на макушке стояли торчком, он даже не пытался их прятать. — Доброе утро, — сказал Чимин тихо. Голос его был низкий, чуть хриплый. Юнги не ответил. Он просто смотрел на него, застыв, пытаясь собрать мысли в кучу. В голове был хаос. Как? Почему? Зачем? Чимин медленно протянул руку и положил её на бедро Юнги. Сверху, через простыню. Погладил. Нагло, спокойно, как будто имел на это полное право. Пальцы были тёплыми, и даже через ткань Юнги чувствовал этот жар. Юнги дёрнулся, как от удара током. — Убери руку, — сказал он. Голос охрип, сорвался на тихий, сиплый шёпот. Ему не нравилось, как это прозвучало — слабо и безвольнo. — Не хочу, — ответил Чимин, и снова погладил медленнее и настойчивее. Юнги почувствовал, как его чёрные уши встали торчком на макушке, как кончики зарозовели. Всё лицо залило румянцем, от шеи до самых корней волос. Он резко схватил Чимина за запястье, сжал, удерживая его руку на месте. — Я сказал, убери, — повторил он. Твёрже. Громче. Чимин лишь шире улыбнулся, его уши слегка подались вперёд, он приблизился, и Юнги ощутил его тёплое дыхание на шее. — Ты покраснел, — заметил Чимин. И в голосе было столько удовольствия, столько наглой, самовольности. Юнги отпустил его запястье, размахнулся и влепил Чимину звонкую пощёчину. Чимин замер. Уши дёрнулись, прижались к голове, глаза расширились. Он не ожидал, смотрел на Юнги так, будто впервые видел его — удивлённо, растерянно, с каким-то новым, восхищённым выражением. Юнги вскочил с кровати. Простыня сползла, но он натянул её обратно, закутался в неё, словно в кокон, и бросился к двери. Вылетел в коридор, и тут же врезался в кого-то грудью. Юнги поднял глаза, перед ним стоял Намджун, в спортивных штанах, с полотенцем на плече — видимо, шёл в душ. Он посмотрел на Юнги. На простыню. На красное, пылающее лицо. Потом перевёл взгляд за его спину. В дверях стоял Чимин с горящей щекой и ошарашенным выражением лица. На коже четко проступал отпечаток ладони. Намджун медленно приподнял бровь. — Юнги, — сказал он спокойно, слишком спокойно для альфы, который только что увидел своего лучшего друга в простыне на выходе из комнаты брата. — Что ты делаешь в комнате моего брата? Юнги замотал головой, прижимая простыню к груди. — Ты меня не видел, — выпалил он, глядя куда-то в стену. — Ты меня не знаешь. Меня здесь не было. И побежал по коридору. Намджун смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на Чимина. Тот стоял, потирая щёку, и улыбался. Уши уже снова стояли торчком. — Что ты сделал? — спросил Намджун. — Ничего, — пожал плечами Чимин. — У него просто красивые уши, и он сильно меня ударил, но мне понравилось. Намджун вздохнул, покачал головой и пошёл в душ. Он даже не спрашивал, как Чимин умудрился затащить Юнги к себе в комнату. Он знал брата, если Чимин что-то вбил в голову — оно случится. С этим нужно было просто смириться. А через час весь кампус знал. Групповой чат взорвался:

— Ребят, я видел Мин Юнги в простыне!

— Он выбежал из комнаты Чимина!

— Это любовь, я знаю!

— Кто ставит, что они уже встречаются?

Юнги зашёл в чат:

— МЫ НЕ ВСТРЕЧАЕМСЯ!

Ему ответили:

— А в простыне ты откуда выбежал? — Как ночка?

Юнги вылетел из чата. Его добавили обратно. Вылетел. Добавили. Шесть раз за утро. Чимин в чате не писал. Только поставил лайк под каждым сообщением про «они встречаются». Слухи не утихали. Через три дня уже весь университет считал, что у них отношения, кто-то даже видел, как Юнги пил кофе в столовой и Чимин сидел рядом. Это было правдой, Чимин просто сел, а Юнги не стал его прогонять. Все уже смотрели, и если бы он это сделал, только подтвердил бы догадки. А так… он просто пил кофе, а рядом сидел какой-то рыжий наглец, и всё… — Ты специально, — прошипел Юнги сквозь зубы, не поднимая глаз. — Я просто сел рядом, — улыбнулся Чимин, потирая ещё слегка розовую щёку. — Ты сам не прогнал. — Потому что ты брат Намджуна! — Ага. — Чимин отпил свой кофе. — И ещё потому, что я тебе нравлюсь. Уши не врут, Юнги. У тебя они сейчас снова торчат. Юнги натянул шапку до бровей. Уши упёрлись в ткань, но он чувствовал, что они всё равно дрожат. Чимин рассмеялся. Легко, тепло, нагло. «Нет, — сказал себе Юнги, допивая кофе. — Это ничего не значит, просто случайность».

***

После той первой ночи, когда Юнги проснулся в комнате Чимина и сбежал в простыне, что-то сломалось в его голове, или наоборот — включилось. Он больше не мог контролировать свои сны. Первое время он просто ложился спать и проваливался в темноту. Ничего особенного. Но через пару дней началось. Юнги приснилось, что он лежит в кровати Чимина. Не в своей, а в чужой, пропитанной карамелью, впитавшимся в подушку, простыни и сам воздух. И Чимин был рядом, обнимал его со спины. Прижимал к себе так, дышал ему в шею. Тёплый, тяжёлый, с хрипотцой. И его член — твёрдый, налитой, горячий — упирался прямо в задницу Юнги. И Юнги во сне не убегал. Он прижимался. Тёрся. Медленно, отчаянно, чувствуя, как головка скользит по его ягодицам, как Чимин двигается в ответ, притягивает его крепче, утыкается носом в волосы. Во сне Юнги не злился. Он хотел, так отчаянно хотел, чтобы Чимин вошёл. Чтобы заполнил. Чтобы сделал больно и хорошо одновременно. Он тёрся, выгибался, закусывал губу, и слышал, как Чимин шепчет ему на ухо: — Я знаю, что ты хочешь. Я тоже хочу. А потом Юнги просыпался в своей кровати, в своей комнате, один. Простыня между ног была влажной, на белье виднелось мокрое пятно, а член всё ещё стоял, пульсируя от боли. Он садился на кровати, проводил рукой по лицу, и понимал, что его лицо горит, дыхание сбито. — Сука, — шипел Юнги. — Это просто сон… Но простыня была мокрой. По-настоящему, от смазки, которая выступила во сне. От его собственного возбуждения, которое не проходило. Он вставал, шёл в душ, смывал с себя этот запах, этот сон, эту дурацкую надежду, что Чимин будет рядом, когда он проснётся. Но Чимин не был рядом. Он был в соседнем корпусе. Спал в своей кровати. И не знал, что Юнги снится это каждую ночь. На третью ночь Юнги проснулся с криком. Ему снилось, что Чимин вошёл в него, и он кончил во сне так сильно, что простыня была мокрой до матраса. Он сидел на кровати, дрожал, прижимал ладони к лицу и шептал: — Это не я, не я, просто течка. Но течка прошла неделю назад, и это было что-то другое. И он знал, что это — его тело. Его собственное тело, которое отчаянно хотело Чимина. И которое больше не слушалось его головы. Он снял мокрую простыню, бросил её в стирку, лёг на голый матрас и смотрел в потолок до самого утра. А утром ему приснилось снова. Он уже не пытался бороться. Просто закрывал глаза и позволял себе тонуть в этих снах. Позволял Чимину прижимать его, входить, шептать на ухо всякую херню, от которой внутри всё переворачивалось. А потом снова просыпался: мокрый и один. С членом, который стоял колом и пульсировал. Юнги садился на кровати, проводил рукой по лицу, смотрел на мокрое пятно на и тихо шипел сквозь зубы: — Да за что???? Он лежал и смотрел на белый потолок, слушая, как за окном шумит ветер, как в коридоре кто-то смеётся, как где-то далеко играет музыка. А внутри него было пусто и горячо одновременно. И в какой-то момент он просто смирился. Перестал бороться. Перестал убеждать себя, что это пройдёт, потому что не проходило. Это сидело в нём, въелось под кожу, пропитало каждую клетку. Юнги медленно сел на кровати, посмотрел на тумбочку, на нижний ящик. Там, под стопкой старых тетрадей, лежала коробка, которую он ему подарил Тэхён полгода назад, когда понял, что друг все это время справлялся, только одними пальцами. Он открыл ящик и достал фиолетовый фаллоимитатор среднего размера с присоской на основании. Он достал его всего пару раз, когда становилось совсем невтерпёж. Юнги всё-таки был омегой, и иногда тело требовало большего, чем он мог дать себе сам. Он посмотрел на него, потом на дверь — заперта, шторы задёрнуты. Никто не придёт и не увидит. Юнги глубоко выдохнул. Снял с себя бельё, которое уже успело намокнуть от его собственного возбуждения. Прикрепил фаллоимитатор к полу, прямо перед собой, присоска плотно схватилась с гладким деревянным покрытием. Он опустился на колени, приподнялся на бёдрах, навис над ним. Смазки у него не было, он вообще не готовился к такому, но своя смазка выступила обильно, и он провёл пальцами по входу, собирая влагу, чувствуя, как внутри пульсирует от одного только прикосновения. Он смазал фаллоимитатор, приставил его к входу и медленно, почти болезненно аккуратно, начал опускаться на него. Фиолетовый силикон скользнул внутрь, растягивая его, заполняя пустоту, которая снилась ему каждую ночь. Юнги закусил губу, прикрыл глаза и позволил себе представить. Представить, что это не холодная резина, что это член Чимина. Юнги начал медленно двигаться. Опускался, чувствуя, как фаллоимитатор скользит глубже, и поднимался, позволяя себе выдохнуть. Он представлял Чимина под собой — рыжего, наглого, с этой его улыбкой, с руками, которые он так отчаянно хотел ощутить на своей коже. Он провёл рукой по груди, сжал сосок, выгнулся, и по телу прошла волна дрожи. Фаллоимитатор входил в него снова и снова, присоска держала его на месте, позволяя Юнги задавать темп и глубину. И Юнги чувствовал, как внутри всё сжимается, как приближается разрядка. Он продолжал двигаться быстрее, глубже и отчаяннее. Представлял, что Чимин смотрит на него снизу вверх, что его рыжие волосы разметались по подушке, что он улыбается и шепчет: «Подойди ко мне, Юнги. Я рядом и держу тебя.». И Юнги кончил, не прикасаясь к себе. Просто от движения, от того, как фаллоимитатор заполнял его, от этой дурацкой, болезненной фантазии. Он замер, сидя на фаллоимитаторе, тяжело дыша, чувствуя, как внутри всё пульсирует. Но этого оказалось недостаточно. Тело всё ещё пылало, всё ещё жаждало. Юнги снова начал двигаться. Медленно опустился до конца, чувствуя, как основание касается его входа, и снова поднялся. Снова и снова. Он гладил свои соски, сжимал их, выгибался, ловил каждую волну удовольствия, каждой клеткой чувствуя, как фиолетовый силикон входит в него и выходит, оставляя после себя горячую, пульсирующую пустоту, которую он снова заполнял. В голове был только Чимин. Его голос. Его руки. Его запах. Этот рыжий засранец, который месяц приносил ему кофе и булочки, который стоял под окнами и пел, который обнимал его всю ночь и ничего не сделал. Юнги кончил второй раз. Сильнее. Надрывнее. Всё тело свело судорогой, и он рухнул вперёд, едва успев снять себя с фаллоимитатора. Он упал на ладони, чувствуя, как по ногам стекает смазка, как всё тело дрожит от перенапряжения. Он лежал на полу, смотрел перед собой, тяжело дышал, и внутри него больше не было пустоты. Внутри было: «Я влюбился». Простым, чётким, бесповоротным знанием. Юнги закрыл глаза и выдохнул. — Ты идиот, — прошептал он в тишину. — Ты просто влюбился. И это было страшнее, чем любой сон.