The Silk Serpent

Три дня спустя.

Дорога от Дрифтмарка до Королевской Гавани по морю занимала всего несколько дней, но для Хэин этот путь казался бесконечным испытанием воли. Черноводный залив в этот раз встретил их неспокойно — тяжелые, свинцовые волны то и дело швыряли флагман Веларионов из стороны в сторону. Хэин принципиально отказывалась спускаться в отведенную ей каюту. Стоило ей оказаться в замкнутом пространстве под палубой, как сырой, застоявшийся воздух трюма мгновенно пробуждал фантомные боли: кожа начинала зудеть, словно на ней снова вскрывались гнойные раны от ветряной оспы, а в ушах поднимался лихорадочный бред. Закрыть глаза и уйти вниз означало сдаться прошлому. А Хэин не привыкла сдаваться. Вместо этого одиннадцатилетняя девочка часами стояла у самого борта, на корме, подставив лицо хлесткому, соленому ветру. Ее пальцы, туго стянутые под длинными рукавами платья белыми бинтами, намертво впивались в дубовые перила. Качка была сильной, но разум Хэин методично фиксировал ритм волн, заставляя тело подстраиваться под удары стихии. Она делала это не только ради контроля над собственными страхами. Она делала это ради отца. Лорд Корлис Веларион почти все время проводил на капитанском мостике. Хэин то и дело бросала на него короткие, безмолвные взгляды. Великий Морской Змей, покоритель девяти океанов, выглядел на фоне бушующего моря как монументальное изваяние. Его серебряные дреды развевались на ветру, а уверенные руки на штурвале направляли тяжелый корабль сквозь волны. Хэин искренне любила и уважала отца. Среди всех лордов Вестероса, почивавших на лаврах своих древних имен, Корлис был исключением — человеком, который выковал богатство и величие своего дома собственными руками, умом и несгибаемой волей. И Хэин видела в себе его отражение. Морской Змей ценил эту холодную, молчаливую стойкость в своей младшей дочери. Именно он два года назад привез ей из И-Ти редкую черно-красную катану «Карнил», разглядев за ее внешней отстраненностью опасный, прагматичный потенциал, который стоило развивать. Поездка в столицу была личной просьбой отца. Корлису нужно было вернуться на заседание Малого совета, и он настоял, чтобы семья поехала с ним — союзы в Королевской Гавани требовали укрепления, а слухи о детях Рейниры становились все громче. Хэин презирала Королевскую Гавань еще до того, как увидела ее шпили. Ее раздражала сама мысль о необходимости притворяться хрупкой леди перед избалованными Таргариенами. Но долг перед отцом и безграничное уважение к его решениям были для нее непререкаемым законом. Раз Морской Змей считал, что Шелковая Змея должна быть в столице, она выполнит этот долг идеально, не проронив ни единого слова жалобы. Когда корабль наконец вошел в устье Черноводной, Хэин сделала глубокий вдох и тут же поморщилась. Морская свежесть Дрифтмарка отступила, уступая место удушливому, тяжелому смогу столицы. Город встретил их оглушительным шумом толпы и стойким запахом нечистот, дешевого эля и гари. Лисские духи с ароматом вишни и миндаля, которые Хэин послушно нанесла на запястья поверх бинтов, едва справлялись с этой вонью. Едва ступив на сушу, Корлис Веларион в сопровождении гвардейцев сразу же направился в Красный Замок — заседание совета обещало затянуться на добрых шесть-семь часов. Лейнор, забрав свои вещи, поспешил к Рейнире. Хэин же, оказавшись предоставленной самой себе в чужом, огромном замке на холме Эйгона, первым делом решила составить ментальную карту этого места. Сохраняя привычное каменное лицо, она мимоходом, совершенно спокойным тоном расспросила одного из старых замковых слуг о планировке, выведав координаты самых тихих и безлюдных мест. Это было сделано на случай непредвиденных обстоятельств. Узнав, что на холме Рейнис находится колоссальное Драконье Логово, Хэин решила отправиться туда на закрытых носилках Веларионов. Слуги нашептали ей, что именно туда сегодня повели принцев и ее племянников.

***

Внутри Драконьего Логова пахло раскаленным камнем, серой и застарелой кровью — тяжелый, удушливый запах, от которого у непривычного человека мгновенно начинала кружиться голова. Хэин стояла чуть поодаль от мальчишек, скрытая густой тенью у высокой каменной арки. Ее лицо оставалось бесстрастным, но цепкие темные глаза методично фиксировали каждую деталь. Огромный зал под куполом холма Рейнис подавлял своими масштабами. Здесь, в полумраке, даже драконоблюстители в своих длинных одеждах казались мелкими, суетливыми точками. В самом центре, прикованный тяжелыми стальными цепями к кольцам в полу, сидел Вермакс. Хэин окинула дракона холодным, оценивающим взглядом. Он был еще совсем небольшим, размером чуть крупнее взрослой лошади, с длинной шеей и зеленовато-бурой чешуей, которая тускло отливала в свете факелов. В движении ящера чувствовалась опасная, хищная грация. Он шумно, с присвистом выдыхал сквозь ноздри тонкие струйки сизого дыма, и Хэин подсознательно отметила, как под его кожей перекатываются жгуты крепких мышц. — «Он растет слишком быстро, — хладнокровно заключила она про себя. — Через пару лет он сможет одним глотком перекусить человека. Джейс гордится им, как игрушкой, но он забывает, что держит на поводке саму смерть». Ей, чье собственное драконье яйцо так и осталось холодным куском камня в сундуке на Дрифтмарке, должно было быть завидно. Но Хэин не чувствовала зависти. Только сухой, чистый расчет. Вермакс был оружием ее племянника. Оружием, которое нужно было уважать и учитывать в будущих раскладах. — Dracarys! (Огонь!) — звонко скомандовал Джейс, делая шаг вперед. Вермакс послушно вскинул голову, его горло на мгновение налилось изнутри ярким, золотисто-оранжевым светом, и ящер выпустил струю яростного пламени. Огонь с гулким, хищным хлопком мгновенно испепелил кусок сырого мяса, подброшенный драконоблюстителем. В воздухе запахло паленой плотью. Джейс довольно ухмыльнулся, оглянувшись на брата, а маленький Люк восторженно захлопал в ладоши. Только Эймонд стоял чуть в стороне. Он застыл, бледный, словно статуя, провожая угасающие искры чужого пламени тяжелым, полным жгучей обиды взглядом. Хэин заметила, как судорожно дернулся кадык на его шее. Эта немая сцена чужого триумфа и чужого позора длилась всего несколько секунд, пока тишину зала не разрезал издевательский голос Эйгона. — Не переживай, брат, мы нашли дракона и для тебя! — крикнул старший принц, выходя из глубокой тени тоннеля. Двое стражников под общий хохот вытолкали в центр зала жирную, перепуганную свинью, к бокам которой веревками были криво примотаны бутафорские крылья из гусиных перьев. — Это Розовый Ужас, Эймонд! Лети! Эйгон согнулся пополам от хохота, Джейс и Люк довольно ухмылялись, ожидая реакции новенькой кузины, которая как раз показалась из тени. Эймонд стоял неподвижно, бледный, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Он ждал, что сейчас эта бледная девчонка с Дрифтмарка тоже зальется смехом, добивая его окончательно. Хэин посмотрела на Эймонда. В его глазах, полных жгучей, бессильной обиды, дрожало такое отчаяние, что ей на мгновение стало приторно. Хэин не любила чужую слабость, но еще больше она не любила глупость. — «Идиоты, — заносчиво подумала она, переводя взгляд с хохочущего Эйгона на ухмыляющегося Джейса. — Они потешаются над собственным братом и кузеном, думая, что это просто невинная шутка. Но они слепы. Они взращивают в нем такую слепую, черную ненависть, которая со временем сожрет их самих. Обиженный принц без дракона — это раненый зверь. Рано или поздно он найдет свое оружие, и тогда первыми, на кого он его направит, будут они». К тому же, весь этот фарс казался Хэин ужасно пошлым. Притащить свинью в Драконье Логово, под своды, где обитают великие твари? Род Таргариенов и Веларионов правил миром благодаря драконьему пламени, а не базарным шуткам. Эйгон вел себя не как потенциальный король, а как невоспитанный конюх, и это задевало ее собственную веларионовскую гордость. Хэин просто не могла позволить себе стать соучастницей этого балагана. Ли Хэин не сделала ни шагу к Эймонду. Вместо этого она лениво, размеренным шагом подошла к визжащей свинье. Мальчики притихли. Легким движением руки она скользнула в широкий рукав платья. Хэин не могла позволить себе разгуливать одной без оружия. Сухой, резкий щелчок кинжала заставил маленького Люка ощутимо вздрогнуть и сделать шаг назад, прячась за плечо брата. Настоящая сталь в руках одиннадцатилетней девочки выглядела пугающе. Одним точным движением она перерезала кожаные ремни. Перья и тряпки с глухим стуком упали на каменный пол. Распрямившись, она спрятала оружие обратно в рукав. Только тогда она почувствовала, как под плотной тканью платья бешено, до боли колотится сердце — она только что испортила игру принцам крови в их собственном замке и пошла против старшего сына короля. Но внешне ее лицо оставалось каменным. — Свиньи не созданы для того, чтобы на них ездили, — сухо сказала она, глядя прямо на Эйгона. — Она, может, и весит больше тебя, кузен, но ее спина не выдержит и тридцати килограммов. Эймонд просто сломает ей хребет, если попытается сесть. Вы притащили сюда кучу перьев и веревок ради того, чтобы покалечить животное? Это не дракон. Это просто испорченный ужин. Эйгон недовольно скривился, его веселое лицо вмиг потемнело. Слова одиннадцатилетней кузины, ударившие точной логикой вместо девичьих слез, задели его эго. Джейс и Люк за спиной старшего принца переглянулись — шутка была безнадежно испорчена, а их самих только что выставили безмозглыми живодерами. — Да ну тебя, скука смертная, — Эйгон натянуто фыркнул, пиная носком сапога срезанные Хэин веревки. — Веларионы совсем одичали на своем острове среди соленой воды и крабов. Никакого веселья не понимаете. Джейс при виде этой сцены виновато опустил глаза в землю. Ему, будущему наследнику, носящему фамилию Веларион, стало тошно от того, как приземленно тетя разложила их общую жестокость. Но Хэин уже развернулась к ним спиной, полностью проигнорировав выкрик Эйгона. Ее неторопливый шаг уносил ее прочь по широкому коридору в сторону яркого дневного света на выходе из Логова. Эймонд проводил ее взглядом, впервые за весь день перестав дышать. Он так и остался стоять в тоннеле, глядя на ее удаляющийся силуэт на фоне солнечных лучей. Из его груди будто выбили весь воздух — его не пожалели, но его обидчиков только что хладнокровно выставили дураками. Но стоило Хэин скрыться за массивным каменным поворотом, как ее неторопливый, уверенный шаг тут же сбился. Дневной свет, бивший из центрального зала, остался позади, а впереди раскинулся настоящий подземный лабиринт холма Рейнис. Ее обычно спокойную и сдержанную, сейчас охватила глухая, чисто детская растерянность. Логово изнутри оказалось колоссальной, пугающей сетью из сотен пересекающихся переходов, выдолбленных прямо в скале. Когда Хэин только шла внутрь, она, разумеется, была осмотрительна — заранее пыталась запоминать повороты и методично считать шаги. Но сейчас, в полумраке, закопченные стены казались абсолютно одинаковыми, и ее мысленная карта стремительно рассыпалась. Куда идти? Направо? Налево? Из глубины некоторых тоннелей доносилось глухое, вибрирующее рычание спящих драконов, от которого под ногами мелко подрагивал вековой камень. Хэин почувствовала, как к горлу подступает липкий, душный страх. Горло пересохло. Но мысль о том, чтобы развернуться, позорно пройти мимо уязвленного Эйгона и попросить помощи у драконоблюстителей или — упаси боги — у самих принцев, Хэин отсекла мгновенно. Это было бы слишком унизительно. Настоящий крах ее хваленой независимости и силы, которую она так упрямо демонстрировала минуту назад. Лучше бы она осталась плутать в этих сырых подземельях до самой ночи, чем показала бы кузенам свою слабость. Единственным ориентиром оставался далекий, едва заметный отсвет солнца в конце главного коридора. Направляя себя по нему, как по тусклому компасу, она упрямо шла вперед, заставляя колени не дрожать, пока пальцы под длинным рукавом платья судорожно потянули край бинта на левом запястье. Привычная, тупая боль от открывшегося пореза мгновенно протрезвила разум. — «Успокойся, — приказала она себе, силой выравнивая рваное дыхание. — Ты просто идешь на свет. Свет выведет наружу». Когда она наконец перешагнула порог огромной внешней арки, солнце Королевской Гавани ослепило ее, заставив сощуриться. Хэин судорожно выдохнула, подставляя лицо горячим лучам и пытаясь унять дрожь в руках. Она справилась. Сама. Дорога обратно к Красному Замку пролегала через подножье холма Рейнис, и Хэин наотрез отказалась от закрытых носилок. Ей претила сама мысль о том, чтобы сидеть в деревянной коробке, зависимой от чужих плеч и шагов. Ее ум Шелковой Змеи требовал фактов, а тело — движения, чтобы окончательно вытрясти из мыслей остатки подземной паники. Она хотела видеть город своими глазами и мерить его своими шагами. Настоящая Королевская Гавань не имела ничего общего с величием Таргариенов. Едва Хэин в сопровождении четырех гвардейцев Веларионов спустилась к низине между холмами, как роскошь окончательно уступила место Блошиному Концу — самому нищему, опасному и зловонному району столицы. Хэин шла размеренным, уверенным шагом, бережно приподнимая подол темного платья, чтобы не испачкать его в уличной грязи. Ее равнодушный взгляд методично фиксировал покосившиеся деревянные лачуги, буквально налезающие друг на друга, сточные канавы, полные помоев, и оборванных, истощенных людей. Морские "волки" отца, крепко сжимая рукояти мечей, шагали чуть впереди и по бокам, загораживая одиннадцатилетнюю девочку от слишком наглых прохожих. Местные нищие провожали богатую процессию тяжелыми, завистливыми взглядами, но подходить ближе не смели. Проходя мимо очередной узкой улочки, Хэин на секунду замедлила шаг. Из открытых дверей неприметной таверны разило кислым элем и дешевым жареным мясом, а из глубины переулка доносился пьяный, разгульный хохот. Но Хэин зацепилась взглядом за другое. В тени покосившегося навеса, прямо в дорожной пыли, сидела молодая женщина с младенцем на руках. Ее пустые, выцветшие глаза безразлично смотрели сквозь проходящих мимо гвардейцев Веларионов, а исхудавшая рука вяло протягивала пустую глиняную миску. Рядом двое оборванных мальчишек постарше с голодным остервенением делили корку заплесневелого хлеба, едва не вцепляясь друг другу в глотки. Хэин проводила их холодным, оценивающим взглядом. Никакой жалости или девичьего сострадания в ее мыслях не возникло — Дрифтмарк тоже знал бедняков, но столичное убожество казалось концентрированным, омерзительным. Это была изнанка Вестероса, которую Таргариены предпочитали не замечать из окон своих высоких башен. Хэин методично занесла эту деталь в свою ментальную картотеку. Толпа в Блошином Конце напоминала сухой хворост: достаточно одной искры, одного голодного бунта или слабого короля, чтобы этот лабиринт из лачуг вспыхнул и поглотил Красный Замок. Слабость правителей всегда начиналась там, где они переставали контролировать собственную чернь. Хэин скользнула взглядом по грязным лицам детей и пошла дальше. Когда они наконец миновали трущобы и начали подниматься по высокой каменной дороге на холм Эйгона, Хэин почувствовала, как вонь Блошиного Конца окончательно забила лисские духи на ее запястьях. К горлу подступала тошнота, а усталость после тяжелого дня навалилась на плечи. Поэтому едва за гвардейцами захлопнулась тяжелая дубовая дверь отведенных ей покоев, каменная маска Ли Хэин мгновенно осыпалась. Она осталась одна. Девочка со стоном облегчения прислонилась спиной к прохладному дереву и закрыла глаза. Сил не было даже на то, чтобы дойти до кровати. Вонь Блошиного Конца все еще стояла в носу, но хуже всего была левая рука. Запястье горело так, словно его жгли живым огнем. Хэин медленно, стараясь не дышать, подняла рукав темного платья. Белые бинты на левой руке налились уродливым, бурым пятном. Ткань намертво присохла к коже. Хэин судорожно выдохнула сквозь плотно сжатые зубы, сдерживая подступающую от резкой вспышки тошноту. Это была цена ее упрямой гордости. Вспышка боли мгновенно унесла ее разум назад — в ту последнюю, глухую ночь перед отплытием с Дрифтмарка. Тогда Высокий Прилив спал, а Хэин изнывала от злости на собственное немощное тело. Ночной тренировочный двор встретил ее ледяным морским ветром и полным одиночеством. В ее тонких пальцах была «Карнил». Древняя сталь И-Ти казалась неподъемной, рукоять скользила от пота, а мышцы спины и плеч превратились в одну сплошную ноющую судорогу. Хэин делала сотый, двухсотый взмах. Раз за разом. Ноги подкашивались. В какой-то момент, запутавшись в подоле простого платья, она с грохотом рухнула на холодные камни двора. Обида, усталость и жгучее бессилие комом подступили к горлу. Из глаз готовы были брызнуть позорные слезы, но Хэин смахнула их, раздирая ладони в кровь о шершавую кладку. — «Вставай, — приказала она себе. — Вставай, глупая девка, у которой нет даже дракона». Она поднялась. Зубы скрежетали так, что заболела челюсть. Чтобы доказать отцу и самой себе свою готовность, Хэин решила пойти на риск и выполнить сложный, молниеносный перехват клинка, который подсмотрела в заморских свитках. Скорость была бешеной. Но пальцы, сведенные усталостью, дрогнули. Рукоять крутанулась не туда, и острая, коварная сталь «Карнила» соскользнула, с противным хрустом полоснув прямо по нежной коже левого запястья, глубоко задев нерв. Тогда, на следующее утро под суровым, проверяющим взглядом Морского Змея, Хэин даже не поморщилась, пряча сочащуюся кровью повязку под длинным рукавом. Но сейчас, после качки на корабле, долгой ходьбы пешком и этого судорожного сжимания дубовых перил в Драконье Логове, рана открылась заново. Хэин подошла к серебряному тазу с чистой водой. Сдернуть бинт одним рывком, как сделали бы выносливые матросы ее отца, она не могла — она панически, до омерзения не любила боль, и ее тело сейчас отчаянно бунтовало против рамок холодного разума. Хэин осторожно опустила руку в воду, дожидаясь, пока засохшая кровь размокнет. Вода в тазу медленно окрашивалась в розовый цвет. Девочка аккуратно, миллиметр за миллиметром, отделяла нитки от воспаленных краев пореза, зло шепотом ругая себя, Корлиса, Эйгона со всей его свиньей и этот проклятый, душный город. Каждое движение отзывалось резкой, дергающей болью. Хэин лишь сильнее морщилась и упрямо кусала губы, отказываясь поддаваться слабости. Ей было чертовски, невыносимо больно, но она заставляла себя терпеть. С трудом закончив, она промокнула руку чистой тканью и туго, но аккуратно перевязала запястье свежим льном. А лисские духи полетели в дальнюю тумбу комнаты — теперь их сладкий запах казался ей удушливым. Вместо парадного шелкового платья Хэин облачилась в простое, свободное одеяние темно-серого цвета, без лишних завязок. Карнил остался далеко на Дрифтмарке, запертый в сундуке, но память о его остроте до сих пор горела под свежим бинтом. В покоях было слишком мало воздуха. Стены Красного Замка давили, со всех сторон доносились приглушенные шаги слуг. На всякий случай проверив, надежно ли скрыт в складках рукава ее маленький, привычный кинжал, Хэин тихо выскользнула из комнаты. Она не верила в Семерых с их помпезными септами, слащавыми гимнами и вечными требованиями покаяния. Все это казалось Хэин дешевым театром для глупцов. Но к Старым Богам она относилась иначе. Не как фанатичка, бьющая поклоны у алтарей, а с холодным, молчаливым уважением. Ей нравилось, что эти боги безмолвны. Они ничего не просили, ничего не обещали и ничего не давали взамен. Они просто существовали, веками наблюдая за миром сквозь призму кроваво-красной листвы. Такое суровое, честное недеяние идеально подходило ее собственному мировоззрению. Поэтому она и отправилась посетить Богорощу. Хэин аккуратно опустилась на массивный, выступающий из земли корень дерева, стараясь не тревожить раненую левую руку. Прислонившись спиной к прохладному белому стволу, она закрыла глаза и сделала глубокий, спокойный выдох. Сердце, до этого бешено стучавшее в такт уличной панике и недавней боли в покоях, наконец-то начало замедлять свой ход. Пульсация в запястье утихла, сменяясь тупой, вполне терпимой ноющей болью. Хэин позволила себе полностью расслабиться под сенью безмолвных свидетелей, которые, в отличие от людей, не требовали от нее вечно держать лицо. Звуки ударов деревянных мечей доносились глухо, перекрываемые шелестом листвы, но для Хэин этого было достаточно. Покой был нарушен. Вместо того чтобы злиться, она поднялась со своего места у Чардрева и неторопливо пошла на звуки, ведомая чистым любопытством. Богороща граничила с верхним ярусом галереи, откуда открывался идеальный вид на тренировочный двор. Спрятавшись за широким каменным выступом, увитым плющом, Хэин посмотрела вниз. Там, подняв тучи пыли, тренировались принцы. Сир Кристон Коуль, двигаясь с безупречной, хищной грацией, поочередно отбивал неуклюжие атаки Эйгона и Эймонда. Хэин завороженно следила за каждым движением лорда-командующего. Лучший мечник королевства. Настоящий мастер. Внутри нее, прямо под свежими бинтами на раненом запястье, глухо заворочалась горькая, удушливая зависть. Будь она мальчиком, она стояла бы там внизу. Она могла бы открыто учиться у Коуля, перенимать его хваленую технику, а не прятаться по углам Дрифтмарка с контрабандным оружием, калеча собственные руки из-за отсутствия наставника. Но она была леди. А леди положено шить, рожать и благоговейно молиться Семерым. Дурацкие, закостенелые правила Вестероса, созданные слабыми мужчинами ради собственного удобства, бесили ее до зубного скрежета. — Тверже шаг, принц Эймонд! Держите баланс! — донесся снизу зычный голос Коуля. Хэин лишь заносчиво хмыкнула про себя, глядя, как Эймонд в очередной раз растянулся на песке после легкого толчка щитом. — «Куда ты заваливаешь корпус? — мысленно отчитывала она кузена с высоты галереи. — Твой центр тяжести смещен, ты открываешь левый бок при каждом замахе. А Эйгон... боги, его стойка отвратительна. Он держит деревянный меч так, словно это кувшин с дешевым вином в Блошином Конце». Но ленивая критика в ее голове мгновенно утихла, когда сир Кристон Коуль остановил бой и подозвал вторую пару мальчиков. На запыленный песок вышли Джекейрис и Люцерис. Лорд-командующий с едва скрываемой, ядовитой ухмылкой выставил взрослого, крепкого Эйгона против его маленького племянника Джейса. Хэин нахмурилась. Это было демонстративно, грязно и абсолютно несправедливо. Очевидная издевка над сыновьями Рейниры. Любой нормальный человек ушел бы, чтобы не смотреть на это унижение, но Хэин осталась. Ее упрямый характер требовал досмотреть до конца. Она хотела видеть, как ее племянники справятся с этим ударом. Рядом с Коулем стоял крупный, широкоплечий рыцарь в массивных доспехах, который недовольно скрестил руки на груди и шумно дышал от злости. До этого он уже пару раз подходил к Джейсу и Люку, чтобы выдать им оружие. Бой начался, и он быстро превратился в жестокое избиение. Эйгон, подначиваемый Коулем, не щадил младшего племянника, нанося тяжелые, болезненные удары. Джейс падал, пачкался в грязи, но упрямо поднимался. Кровь прилила к лицу Хэин — она злилась на неуклюжесть Джейса, на его открытую спину, на то, что он поддается эмоциям вместо холодного расчета. — Хватит! Это тренировка, а не бойня! — не выдержал крупный рыцарь, делая шаг вперед. Сир Кристон Коуль медленно повернулся к нему. Его голос звучал вкрадчиво, тихо, но эта обманчивая мягкость била наотмашь перед всем двором: — Ваш интерес к тренировкам принцев весьма необычен, сир Харвин. Обычно мужчины проявляют такое участие только к кузену, или к брату, или к сыну... Во дворе повисла мертвая, звенящая тишина. Хэин сверху видела, как побелели от ярости лица присутствующих. И в эту самую секунду в ее голове будто щелкнул какой-то невидимый затвор. Она перевела взгляд с побагровевшего сира Харвина Стронга на тяжело дышащего, чумазого Джейса. Крупный нос. Густые, жесткие каштановые волосы. Широкие плечи. Никакого намека на валирийское серебро или золото. Хэин посмотрела на Люка — то же самое. — «О боги...» — пронеслось в ее мыслях. Это не было тайной, которую нужно было долго разгадывать. Правда лежала прямо на поверхности, грязная и очевидная. Джейс и Люк не были Веларионами. Они были бастардами Стронга. Стронга, который прямо сейчас, сорвавшись от невыносимого, завуалированного оскорбления, с яростным ревом бросился на Кристона Коуля, вбивая его тяжелыми кулаками в землю. Хэин смотрела на эту вспыхнувшую драку с нарастающим раздражением. — «Дурак! — мысленно ругала она Костолома, пока тот крушил лицо лорда-командующего. — Ты же только что подтвердил все его намеки перед всем двором! Зачем так подставляться ради уязвленной гордости?». Рыцарей растаскивали гвардейцы, двор гудел, а Хэин медленно отступила назад, в спасительную тень плюща. Разум лихорадочно переваривал масштаб катастрофы. Ее племянники — бастарды. Клеймо, которое в Вестеросе смывается только кровью. И впервые за этот бесконечно долгий день ее холодное сердце болезненно сжалось от странного, чуждого ей чувства. Сочувствия. Ей стало невыносимо, до тошноты жаль Лейнора. Доброго, мягкого Лейнора, который вынужден носить этот позор перед всем королевством, притворяясь отцом чужих детей, пока настоящие виновники устраивают кровавые сцены прямо под окнами короля. Семья, в которую она приехала, оказалась пороховой бочкой. И фитиль у нее уже вовсю тлел. Хэин медленно шла обратно по тенистым коридорам, и ее неторопливый, царственный шаг теперь казался еще более надменным. Внутри нее кипела холодная, темная ярость. Ей было тошно от осознания масштаба этой лжи. — «Они погубят его, — подумала Хэин, резко распахивая дверь своих покоев и с глухим стуком задвигая тяжелый засов. — Рейнира со своей глупостью и Стронг со своей животной яростью просто утащат его за собой на дно». Она почувствовала складки своего темно-серого платья, когда сжимала его от злости. Внутри нее еще кипела первая, чисто детская, заносчивая обида. Было невыносимо видеть, как великое имя Веларионов используют как ширму. Хотелось обвинить во всем отца с его вечными, удушающими амбициями, или Рейниру, которая так топорно скрывала свои грехи. Но Хэин села на край кровати, бережно баюкая раненое запястье, и заставила себя глубоко вздохнуть. Злость утихала, уступая место ее привычной проницательности. Она ведь прекрасно помнила тихий, обреченный взгляд Лейнора, когда они разговаривали раньше. Брат никогда не выглядел обманутым. Он все знал. И хмурясь от ноющей боли в руке, Хэин вдруг отчетливо поняла: винить-то здесь, по сути, было некого. Отец женил Лейнора на наследнице престола не из чистой прихоти. Корлис защищал их дом, а еще — защищал самого Лейнора. С его... особенностями, о которых в замке все предпочитали молчать, Лейнора в Вестеросе сожрали бы живьем, не будь он мужем будущей королевы. И сама Рейнира не была чудовищем — она тоже оказалась заложницей долга, запертая в браке, который не мог дать ей женского счастья. Они все просто выживали, как умели, заключив этот негласный, грязный союз. Каждый из них шел на компромисс со своей совестью ради безопасности. Юридически к мальчикам было не подкопаться. Раз Лейнор назвал их сыновьями, а король признал внуками — они Веларионы перед всем миром. Закон защищал эту ложь, потому что правда уничтожила бы их всех. И от этого понимания Хэин стало еще тоскливее. Ей хотелось, чтобы мир был проще, чтобы брат был счастлив, а отец не втягивал их в политические дела. Но правила игры были иными. Здесь никто не был виноват, но расплачиваться все равно придется. Хэин уткнулась подбородком в колени. Ей нужно быть в стократ осмотрительнее. Раз взрослые создали эту хрупкую, пороховую бочку, ей придется научиться лавировать между искрами, чтобы не взлететь на воздух вместе с ними.