Самоконтроль

Глубокой ночью, когда измученная рыданиями Николь наконец уснула, Марк сидел у окна и смотрел на залитый ледяным дождём плац. Внутренний монстр в его голове молчал, но холодный разум бывшего военного проводил самый безжалостный и честный анализ в его жизни. Марк осознал свою главную, смертельную слабость. Он понял, что тяжело и абсолютно зависим от Николь. Всю свою жизнь, ещё до того как этот проклятый вирус креста превратил планету в филиал ада, Марк панически боялся привязаться к кому-то. Одиночество было его зоной комфорта, его бронёй. Он сознательно закрывался от людей, потому что прекрасно знал: близкий человек — это самая большая, самая болезненная уязвимость. Это брешь, по которой враг или судьба обязательно ударят. Ему никогда в жизни не были интересны стандартная любовь, свидания и классические отношения. Он хотел быть одиночкой именно ради того, чтобы никто и никогда не смог сломать его, забрав кого-то дорогого, как когда-то забрали его мать. Но с Николь всё пошло не по плану. Между ними не было любви в привычном, стандартном понимании. Марк вообще не понимал, что такое любовь к девушке. То, что связало их в горниле апокалипсиса, было куда более страшным, деструктивным и глубоким чувством — болезненной привязанностью и тотальной зависимостью друг от друга. Марк проанализировал свои действия за последние месяцы и ужаснулся: он, профессиональный тактик, раз за разом нарушал собственные военные инструкции. Он постоянно рисковал жизнью, шёл на безумные компромиссы, резал собственное тело, терпел пытки у Элиаса и шёл безоружным в логово врага только ради одной цели — спасти её. Его ментальное состояние, его самоконтроль и способность удерживать вирус на цепи теперь напрямую зависели от её дыхания, её настроения и проблесков её разума. Если Николь уходила в кататонию — Марк начинал истекать кровью. Николь была зависима от него точно так же, тяжело и бесповоротно. Он был единственным якорем, который не давал вирусу окончательно превратить её в бездушную, насилующую тварь. Марку было невероятно тяжело признавать эту уязвимость, но его прагматичный ум требовал смотреть правде в глаза. В это новое, ультра-жестокое время смерть ходила за ними по пятам. Всех людей теперь непрерывно преследовала гибель. Умирали даже самые сильные, самые подготовленные волки вроде старосты или братьев ордена Элиаса. Здесь не было правил — просто кому-то везло выжить в очередной бойне, а кому-то нет. И у Марка в голове пронеслась леденящая мысль, ставшая окончательным подтверждением его зависимости: а что будет с Николь, если я умру? Если его убьют в одной из вылазок или на переговорах, её ментальная плотина рухнет в ту же секунду. Без его голоса, без его жесткого контроля и тепла вирус креста мгновенно сожрёт остатки её человечности, превратив её в чудовище, которое солдаты империи ликвидируют без капли жалости. Для Марка думать о собственной смерти было абсолютно нормальным — это был трезвый расчет солдата. Но теперь этот расчет показывал, что его смерть автоматически станет смертным приговором для Николь. Они были сшиты одной нитью, и если один из них оборвется, второй погибнет следом. Марк медленно перевел взгляд на спящую девушку. Багровый крест на её лице в темноте казался едва заметной серой тенью. Хрупкий мир на базе людей подходил к концу. Завтра должны были возобновиться переговоры с Главным Центром, и Марк понимал, что ради защиты своей единственной, самой опасной уязвимости ему придется стать еще более жестоким, расчетливым и сильным, чем когда-либо прежде. Николь проснулась внезапно, словно почувствовав тяжелое дыхание Марка и удушливую атмосферу его мыслей. Её зеленые глаза открылись в полумраке комнаты. В них больше не было безумного хаоса креста, но осталась бездонная глухая боль от воспоминаний о Риче и старосте. Она медленно повернула голову к Марку, по-прежнему крепче сжимая в ладони его армейский жетон. Марк не стал откладывать этот разговор. Холодный тактический аналитик внутри него понимал: их болезненная зависимость друг от друга — это смертельная ловушка в мире, где гибель забирает даже самых сильных. Ему было тяжело это говорить, но его новая личность требовала трезвого расчета. — Николь, — тихо, но с абсолютной непреклонностью произнес Марк, садясь на край кровати и глядя ей прямо в глаза. — Нам нужно поговорить. Прямо сейчас. Она не ответила, но её взгляд замер на его побледневшем кресте-шраме. Из носа Марка снова показалась капля темной крови — удержание самоконтроля при таком разговоре давалось ему с титаническим трудом. — Мы обжились здесь, едим теплую еду, но это иллюзия, — Марк заговорил жестко, вырывая её из остатков сна. — Перемирие может закончиться завтра. В это время смерть преследует всех. Сильных, слабых, прагматиков вроде Фогеля или отшельников вроде охотников. Кому-то везет, кому-то нет. И мы должны быть готовы к смерти друг друга. Николь едва заметно вздрогнула, её пальцы на жетоне побелели. — Я постоянно рискую жизнью ради тебя, — продолжил Марк, и его голос прозвучал как ледяная сталь. — Но я не бессмертен. Обычная пуля или осколок могут оборвать мою жизнь в любой секунду. И я требую от тебя обещания. Посмотри на меня, Николь. Он наклонился ближе, заставляя её сфокусироваться на его пустых, кристально чистых глазах: — Если я умру, ты не имеешь права сдаться. Ты не имеешь права отпустить тормоза и позволить твари внутри тебя устроить новую бойню, чтобы тебя пристрелили как бешеного пса. Твой вирус хитёр, он только и ждет моей гибели, чтобы сожрать твой разум. Поклянись мне на этом жетоне. Обещай, что если меня не станет, ты будешь держаться дальше. Будешь зубами выгрызать свой самоконтроль, вспомнишь всё, чему я тебя учил, и останешься человеком. Ради своей чистоты. Ради меня. Николь слушала его, и по её бледным щекам снова покатились слезы. Для неё, выросшей в религиозной семье, клятва была священным понятием. Но клясться жить без своего единственного якоря, в полной темноте и одиночестве — это было страшнее любой вирусной пытки. Её губы задрожали, она судорожно глотала воздух, пытаясь преодолеть многонедельный блок молчания и шока. Николь замерла, её пальцы судорожно сжались вокруг холодного стального жетона. Она смотрела на Марка сквозь пелену слез, но в её зеленых глазах больше не было прежней детской беспомощности. Шок от пережитого выжег в ней всё лишнее, обнажив суровую, пугающую зрелость. Преодолевая многонедельную немоту, она заговорила. Её голос был тихим, сорванным, но в нем прозвучала правда, о которой Марк как холодный военный аналитик думать категорически не хотел. Она загнала его собственный расчет в тупик одним вопросом: — А ты, Марк?.. Ты сам... ты сможешь держаться дальше, если я умру? Марк словно получил ощутимый физический удар в грудь. В комнате воцарилась удушливая, звенящая тишина, нарушаемая только стуком ледяного осеннего дождя по стеклу. Его мертвенно-белый шрам-крест на лице оставался неподвижным, но из ноздри снова медленно потекла горячая темная кровь, пачкая губы. Он не знал, что ответить. Его внутренний тактический компьютер, безупречно работавший в любой экстремальной ситуации, сейчас выдал критическую ошибку. Марк требовал от нее невозможного — автономии и железной воли, но сам был трусом перед лицом собственной теории. Он заставлял себя резать плоть и терпеть пытки Элиаса только потому, что в конце пути его ждал этот единственный якорь. Николь была фундаментом, на котором держалась вся его новая, стальная личность. Если она умрет — от пули солдат, от болезни или от рук диких крестоносцев, — его мотив оставаться человеком исчезнет. Без неё его хваленая дисциплина превратится в бессмысленную, пустую пытку. Вирус внутри него, который сейчас сидел на цепи, только и ждал этого момента. Инфекция мгновенно сорвется, подкидывая ему тонны скотской ярости, и Марк, потеряв последний смысл, превратится в самого страшного, расчетливого и безжалостного монстра, которого этот мир когда-либо видел. Он не сможет держаться дальше. Он знал это, но панически боялся признать. Николь медленно подняла руку, её связанные звенья цепочки тихо звякнули, и она впервые за долгие недели осторожно прикоснулась своими холодными пальцами к его лицу, стирая каплю крови под его носом. — Мы оба... тяжело больны этой зависимостью, Марк, — едва слышно прошептала она, глядя ему прямо в душу. — Ты просишь меня выжить ради твоей памяти. Но моя чистота и мой разум — это ты. Если оборвется одна нить, упадут оба креста. Пообещай мне... что мы хотя бы попытаемся выстоять. Оба. Марк молча накрыл её ладонь своей забинтованной рукой, прижимая её пальцы к своему холодному шраму-кресту. Прятаться от правды больше не было смысла. В этот самый мрачный час их ночного разговора они наконец признали: они либо выживут в этом аду вдвоем, удерживая друг друга над бездной, либо сгорят вместе, став частью этого всеобщего безумия. И именно в эту секунду, когда их болезненный союз завязался в окончательный мертвый узел, снаружи, на плацу базы, раздался резкий металлический лязг и скрежет тормозов тяжелой техники. Перемирие и дни тишины подошли к концу. На базу прибыло высшее командование новой империи людей. Осеннее утро выдалось леденящим, сырым и серым. Туман плотной пеленой осел на плацу бывшей базы охотников, смешиваясь с едким выхлопом дизельных двигателей. Тяжелая дубовая дверь блока со скрипом отворилась. Марк и Николь вместе вышли на плац, шагнув из относительного тепла комнат прямо в эпицентр назревающего шторма. Они шли плечом к плечу, сохраняя дистанцию ровно в полшага — как два идеально выученных солдата одного подразделения. Плац был оцеплен. Марк мгновенно зафиксировал это своим холодным армейским взглядом. Ситуация изменилась, перемирие балансировало на лезвии ножа. Вокруг стояло не менее сотни солдат из Главного Центра новой империи людей. Все они были в полной боевой экипировке, в глухих шлемах, а их автоматы, пулеметы и даже спаренные стволы двух БТРов были наведены прямо на них. В воздухе звенело такое колоссальное напряжение, что любой случайный шорох мог спровоцировать массовый расстрел. По центру, в окружении личной охраны, стояли прибывшие генералы верхушки командования — суровые люди с пустыми, расчетливыми глазами. Рядом с ними, бледный и напряженный, стоял майор Фогель, застегнутый на все пуговицы. Для Николь это был момент абсолютного тактического крещения. Сто стволов смотрели ей в грудь. Солдаты новой империи взводили затворы, их пальцы лежали на спусковых крючках. Они ждали от неё малейшей слабости. Внутренний монстр внутри её крови мгновенно взвился от этого концентрированного человеческого страха и давления. В её голове бешено закричал грязный, яростный голос, призывая сорваться, зарычать, броситься под пули и забрать с собой как можно больше этих чистокровных мразей. Багровый крест на лице Николь на секунду налился темной кровью, а зеленые глаза опасно сузились. Марк не шевельнулся. Он не повернул головы, его собственный мертвенно-белый шрам-крест оставался монолитным. Но он мысленно активировал их общую, извращенную чувственную связь. Он послал ей мощнейший импульс ледяного, абсолютного покоя. Это не был приказ — это была опора, которую он подставил её разуму над пропастью. Николь почувствовала это ментальное тепло. Её пальцы, спрятанные в кармане огромной куртки, мертвой хваткой сжали стальной армейский жетон Марка. Металл врезался в кожу до боли. Она сделала глубокий, медленный вдох, выравнивая пульс, как он учил её в ту тяжелую ночь. На глазах у ошеломленной верхушки командования произошло невероятное. Багровый крест на лице Николь начал стремительно бледнеть, превращаясь в такую же холодную, серую отметку, как у Марка. Она подняла голову и посмотрела на генералов кристально чистым, осмысленным и пугающе спокойным человеческим взглядом. Ни капли безумия. Ни единого лишнего движения. Полная, абсолютная автономия и самоконтроль перед лицом неминуемой смерти. Солдаты в оцеплении удивленно переглянулись, стволы автоматов едва заметно дрогнули. Женщина-врач, стоявшая у амбулатории, с облегчением закрыла глаза. Николь выдержала. Она продемонстрировала людям силу их болезненной, стальной дисциплины. Один из генералов, высокий старик со шрамом на подбородке, сделал шаг вперед, не сводя глаз с Николь, а затем перевел тяжелый взгляд на Марка. — Невероятно... — глухо произнес генерал, и его голос разнесся по притихшему плацу. — Майор Фогель не врал в своих рапортах. Вы действительно держите зверя на цепи. Что ж, стальные кресты. Мы готовы начать переговоры с вашим Элиасом. Но правила этой игры теперь будут диктовать те, у кого больше оружия. Верхушка командования Центра не собиралась верить стальным крестам на слово. Генерал со шрамом на подбородке обменялся коротким взглядом с майором Фогелем, после чего повернулся к Марку и Николь. В его голосе звучал холодный, бескомпромиссный прагматизм лидера, который отвечает за жизни тысяч чистых людей. — Ваш самоконтроль впечатляет, — жестко произнес генерал, и его слова эхом разнеслись по плацу. — Но в мире крестоносцев доверие — это непозволительная роскошь. Чтобы Главный Центр империи поверил, что ваши «стальные кресты» действительно хотят мира, а не специально притворяются для своих хитрых и грязных вирусных дел, условия будут следующими: вы остаетесь на этой базе. На неопределенный срок. Под круглосуточным, постоянным присмотром моих солдат. Генерал сделал шаг ближе, заглядывая Марку прямо в его пустые, кристально чистые глаза: — Вы будете через действия, день за днем, доказывать нам, что это не вирус приказал вам притворяться ради тактической уловки. Вы будете подчиняться моим приказам, помогать укреплять периметр и зачищать дикие орды. Нам нужны факты, а не ваши ментальные блоки. Марк стоял неподвижно, удерживая свой пульс в идеальном ритме. Но следующая фраза генерала заставила вирус внутри него глухо и яростно заворочаться в жилах, пробивая его ментальную броню. — И последнее, — добавил старик. — Из-за мировой катастрофы у нас больше нет высокотехнологичных лабораторий и сложного медицинского оборудования. Всё уничтожено. Но у нас остались ученые. И они отчаянно хотят изучить природу этой мутации. Им нужно понять, как именно ваша воля ломает биохимию чумы. Они хотят изучить тебя, Марк. Твое тело, твой мозг, твою кровь. И ты добровольно пойдешь в их исследовательский сектор. Николь, стоявшая плечом к плечу с Марком, сильнее сжала стальной армейский жетон в руке. Её бледный, едва заметный серый крест-шрам оставался неподвижным, но в зеленых глазах отразился чистый человеческий страх за Марка. Она слишком хорошо помнила, какими безжалостными прагматиками могут быть эти люди — они зачистили лагерь её охотников чужими руками. Что их ученые сделают с Марком на своих операционных столах, даже не имея современных технологий? Они будут резать его заживо, чтобы посмотреть, как реагирует инфицированная ткань. Для Марка это был критический узел. Изучение его природы учеными без оборудования — это чистая, первобытная вивисекция, сопряженная с дикой физической болью. Вирус в его голове буквально орал:  «Они сделают из тебя подопытную крысу! Разорви генерала! Сорви путы, мы вырежем этот плац!» Но новая личность Марка намертво затянула тормоза на шее монстра. Он перевел дыхание в жесткий, ровный ритм и посмотрел на Николь. Ей нужна была теплая еда, мягкая постель и безопасность, которую давали стены этой базы. Ради неё он был готов пройти и этот круг ада. Он докажет им, что сильнее вируса, даже если они будут резать его на куски. — Я согласен, генерал, — спокойно, леденящим душу шепотом ответил Марк, и его бледный крест-шрам на лице оставался монолитным. — Я пойду к вашим ученым. Начинайте свои тесты. Но помните: Николь остается неприкосновенной под защитой вашего полевого врача. Это моё условие. Генерал со шрамом на подбородке жестко пресек попытку Марка диктовать свои условия. Он сделал шаг вперед, и стволы пулеметов на БТРах синхронно довернулись, целясь Марку прямо в грудь. — Ты не в том положении, солдат, чтобы торговаться, — отрезал генерал, и его голос прозвучал как удар приклада. — Твоя личная жертва в подвале ученых — это лишь малая часть сделки. Наш Главный Центр требует абсолютных гарантий от всего вашего ордена. Старик развернулся лицом к туману, из которого вот-вот должны были появиться посланники «стальных крестов», и громко, четко озвучил финальный тактический вердикт империи: — Условия таковы: абсолютно все стальные кресты, которые придут на переговоры или будут координировать действия в этом секторе, отныне будут находиться под нашим жестким, постоянным наблюдением. Поодиночке или группами — неважно. Ваши бойцы будут размещены в изолированных блоках нашей базы под круглосуточным прицелом моих часовых. Вы будете жрать нашу еду, подчиняться нашему распорядку и выходить на зачистки диких орд только под конвоем моей бронетехники. Это единственный способ для вашего ордена доказать свои мирные намерения на деле, а не на словах. Генерал снова перевел взгляд на Марка, и в его глазах блеснул холодный, расчетливый триумф чистокровного человека: — Мы должны быть уверены, что вы не используете этот пакт, чтобы усыпить нашу бдительность, накопить силы в горах и вырезать нас изнутри, когда вирус отдаст вам новый приказ. Вы докажете свою лояльность через полное подчинение нашему контролю. Либо так, либо мы прямо сейчас превращаем этот плац в братскую могилу. В этот момент ментальная сеть в голове Марка глухо, тяжело завибрировала. Из серого осеннего тумана на краю плаца беззвучно соткались две фигуры — Элиас и Калеб. Они пришли безоружными, их бледные, затянувшиеся кресты-шрамы на лицах были холодными, а взгляды —чистыми. Наставник ордена слышал каждое слово генерала через коллективный разум. Элиас остановился в десяти метрах от оцепления солдат. Он посмотрел на Марка, затем на Николь, которая мертвой хваткой сжимала армейский жетон в кармане куртки, а после — перевел взгляд на генерала Центра. Для ордена «стальных крестов», превыше всего ценившего свою ментальную автономию и свободу от чужой воли, согласиться добровольно сесть в клетку под конвой обычных людей было невероятно тяжелым, почти немыслимым шагом. Внутренний зверь внутри каждого из них взвыл от унижения. Но Элиас, как мудрый лидер, понимал: Марк прав. Это был единственный, пугающе жестокий шанс остановить бесконечную бойню и сохранить человеческий род. — Мы принимаем ваши условия, генерал, — глухо, но отчетливо произнес Элиас, и его голос заставил солдат империи крепче прижать приклады к плечам. — Наш орден готов встать под ваше наблюдение. Мы докажем свои намерения делами. Марк молча кивнул, принимая этот новый, глобальный тактический расклад. Процесс слияния двух обществ начался через тотальный контроль, подозрения и лишение свободы. Конвоиры жестко перехватили Марка за плечи, увлекая его вниз, по сырым ступеням в темный, пахнущий спиртом и хлоркой исследовательский подвал, где его уже ждали ученые. Сверху на плацу осталась Николь, окруженная сотней стволов, и его братья по ордену, которые добровольно заходили в свои новые камеры, готовые вместе с ним пройти этот страшный круг ада ради призрачной надежды на будущее.

***

Элиас — лидер ордена, в котором человеческий разум полностью подчинил себе вирусную природу. Он пришёл к майору Фогелю. Ночью, без кандалов, бесшумно обойдя посты благодаря своей выучке, он просто постучал в дверь бывшего дома старосты. И Фогель, вопреки всем инструкциям Главного Центра, принял его. В кабинете тускло горела лампа. Майор сидел за столом, положив руку на кобуру, но когда Элиас вошёл и спокойно сел на стул напротив, Фогель медленно убрал ладонь от оружия. Перед ним был не монстр креста, а сильный, зрелый мужчина, чья железная дисциплина вызывала невольное уважение. — Твои генералы уедут через два дня, майор, — спокойно, без тени угрозы начал Элиас. — Они подпишут бумаги, запрут моих людей в казармах, а тебя оставят разгребать эту грязь на передовой. Но они мыслят категориями старого мира. Они не понимают, что на севере может формироваться миллионная лавина диких, неуправляемых орков, перед которой ваши БТРы — просто консервные банки. Если мы начнем войну между собой, этот регион станет братской могилой для всех. Фогель внимательно слушал, его прагматичный ум офицера лихорадочно взвешивал риски. — Я предлагаю тебе личный, тайный союз за спиной твоего командования, — Элиас подался вперед, и тусклый свет выхватил его бледный, затянувшийся крест-шрам на лице. — Официальный пакт Главного Центра — это ширма для генералов. Наш с тобой пакт — это выживание. Мой орден будет тайно передавать лично тебе координаты наших скрытых военных арсеналов в горах, о которых твоё руководство даже не догадывается. Мы прикроем твой тыл и пойдём в авангарде, если дикая орда хлынет из ущелий. Взамен ты саботируешь любые агрессивные приказы штаба в отношении моих людей. Ты защитишь Марка и Николь, и будешь снабжать нас неучтёнными медикаментами. Майор Фогель долго молчал, глядя на карту на столе, а затем поднял тяжелый взгляд на лидера разумных крестоносцев. — Генералы хотят выпотрошить твоего солдата в подвалах, Элиас, — хмуро произнес Фогель. — Учёные, возможно, будут резать Марка заживо, чтобы понять, как работает его воля. Если я вмешаюсь слишком явно, Центр отстранит меня от командования. — Тебе не нужно вмешиваться явно, — жестко отрезал Элиас. — Тебе нужно контролировать рамки. Марк выдержит их примитивные тесты, его сталь крепка. Но ты должен следить, чтобы они не зашли слишком далеко и не уничтожили его как тактическую единицу. Он — мост между нами. Если Марк сломается или умрет на операционном столе, Николь сорвется в безумие, а мой орден сотрет этот аванпост с лица земли вопреки любому пакту. Майор Фогель тяжело вздохнул, понимая, что этот разумный крест говорит на чистом языке военной целесообразности. В новом мире выживали только те, кто умел рисковать и нарушать уставы ради будущего своих людей. Майор медленно протянул руку над столом. — Дни тишины подходят к концу, Элиас. Мы заключим этот скрытый союз. Мой гарнизон обеспечит прикрытие твоим людям, пока генералы думают, что вы у нас под замком. Но если Марк не удержит своего монстра в подвале у исследователей — меняй на себя. Элиас крепко пожал руку майора, скрепляя этот тайный, опасный пакт между человеком и высшим крестоносцем. Ночь укрыла их заговор от глаз Главного Центра.

***

Сырой подвал исследовательской лаборатории встретил Марка резким запахом застарелого спирта, гнили и дешёвых дезинфицирующих средств. Современного медицинского оборудования у общины не было, поэтому операционная напоминала скорее средневековую пыточную, наспех приспособленную под нужды полевой науки. По центру стоял массивный металлический стол со следами старых ремней, а на ржавом столике рядом лежали примитивные инструменты: зазубренные скальпели, ручные медицинские пилы, шприцы старого образца и толстые иглы для пункций. Трое учёных в грязно-белых фартуках поверх плотных защитных костюмов не знали о тайном сговоре между Элиасом и майором Фогелем. Для них Марк был ценнейшей подопытной крысой — уникальным мутантом, у которого нужно выпотрошить секрет его неестественного самоконтроля, пока Главный Центр не отдал приказ о ликвидации. Марка уложили на холодный металл. Внутренний монстр крестоносца внутри его крови, взвинченный запахом человеческого пота и близостью беззащитной плоти исследователей, мгновенно взвился багровым пламенем. Зверь бешено рвал ментальные цепи, умоляя сорваться, разорвать путы голыми руками, перекусить горло главному профессору и устроить в этом подвале кровавую баню. От жуткого внутреннего давления из носа Марка снова потекла струйка тёмной крови. Но его новая личность, выкованная двумя месяцами психологического горнила в горах, оставалась неподвижным монолитом. Бледный крест-шрам на его лице казался мертвенно-белым. Он затянул ментальные тормоза до хруста, полностью отключив лишние эмоции. — Начинаем первый этап — базовый замер болевого порога и рефлекторной дуги инфицированного при сохранении сознания, — сухо пробормотал старший исследователь, поправляя очки. Учёные начали проводить первые болезненные испытания рефлексов. Они действовали грубо, без какой-либо анестезии. Острый скальпель глубоко вонзился в предплечье Марка, проверяя скорость регенерации и реакцию нервных окончаний инфицированной ткани на открытый порез. Боль была острой и обжигающей. Вирус внутри его головы тут же попытался перехватить эту боль, трансформировав её в дикую вспышку садизма — он подсовывал Марку извращённые картины того, как он заставит этих учёных жрать собственные органы. Марку пришлось использовать всю силу своей новой личности, чтобы выдержать эту пытку. Он не издал ни звука. Его челюсти были сжаты с такой силой, что зубы едва не крошились, но его взгляд оставался кристально чистым, армейским и пустым. Он мысленно ушёл в тот самый изолированный сектор памяти, где хранил свой секретный якорь. Он вспоминал глаза Николь, её беззвучные слёзы в пещере и то, как её холодные пальцы стирали кровь у него под носом. Он терпел эту боль ради неё. Ради их болезненной зависимости друг от друга, ради шанса дать ей выжить на этой базе. Затем исследователи перешли к более жестоким тестам — они начали вручную вводить толстую иглу прямо в коленный сустав, чтобы вызвать неконтролируемый рефлекторный спазм мышц и замерить силу отклика креста. Мышцы Марка судорожно сжались, металл стола жалобно заскрипел под его весом, а багровый крест на лице на мгновение потемнел. Но садизм вируса остался ни с чем. Марк переводил эту ярость в тактический ритм дыхания, выравнивая пульс силой воли. Он доказал им, что его разум контролирует биологию чумы даже тогда, когда его плоть режут живьём. Учёные испуганно переглянулись, стирая пот со лбов. Они были поражены: подопытный крестоносец перенёс пытку, от которой обычный человек кричал и сходил с ума, но его взгляд оставался осмысленным и человеческим. Они поняли, что столкнулись с чем-то, что выходит за рамки их примитивной науки. В этот момент тяжёлая железная дверь в подвал со скрипом приоткрылась. На пороге появился майор Фогель. Он хмуро оглядел окровавленный стол, зафиксировал кристально чистый взгляд Марка и перевёл суровый взор на исследователей. Тайный пакт Элиаса начинал действовать — майор пришёл, чтобы лично проконтролировать рамки этих тестов и не дать учёным уничтожить их главный мост к «стальным крестам». Николь не могла уснуть в ту ночь. Она понимала, через какой кошмар прямо сейчас проходит Марк в исследовательском подвале. Её собственный человеческий разум, запертый в израненном теле, непрерывно прокручивал сценарии происходящего. Она рвалась туда, вниз, но вооруженные часовые на дверях медицинского блока стояли насмерть — её не впускали. Новые люди жестко держала рамки изоляции. Учёные, зафиксировав последние показатели Марка, хмуро переглянулись. Приказ майора Фогеля остановиться и дать заложнику отдых был непреклонен, и нарушить его они не смели. Но, глядя на истощённое тело бывшего военного, чья инфицированная биология сейчас работала на пределе возможностей, исследователи поняли, что не могут просто оставить его здесь или бросить одного на бетонном полу подвала. Его самоконтроль был слишком хрупким и ценным ресурсом для их изысканий, и если он сорвётся прямо сейчас в запертом секторе, лаборатория превратится в бойню. Увидев, как Николь пол ночи караулила у двери, старший профессор принял быстрое решение. — Забирай его, — сухо и глухо произнёс учёный, устало поправляя очки и указывая на дверь. — Проведи его до вашей комнаты. На сегодня с него хватит. Его рефлекторная дуга перегружена. Если начнётся спазм — дай ему холодной воды. Николь молча, без единого звука кивнула. В её зелёных глазах отразилась суровая, холодная решимость. Она аккуратно подставила своё плечо под его здоровую руку, помогая Марку подняться с жёсткого металлического стола. Марк опёрся на неё. Они медленно поднимались по сырым, пахнущим известкой ступеням подвала. Двое вооруженных конвойных Фогеля шли следом, держа автоматы наготове, но дистанцию держали уважительную — майор уже проинструктировал их о смене режима. Когда они наконец вошли в свой изолированный блок и за спиной со скрежетом закрылся внешний засов, Марк тяжело опустился на край мягкой постели. Из его носа всё ещё капала тёмная жидкость, но в голове впервые за этот страшный день воцарился армейский покой. Николь бесшумно опустилась рядом. Она взяла мокрую тряпку, бережно стёрла кровь с его лица. Спектакль для учёных и генералов Центра был окончен. Они выдержали этот первый круг ада на базе чужаков.