Самоконтроль

«Стальных крестов» в лагере было немного. Они оставались уникальными, штучными единицами среди миллионов диких крестоносцев, наводнивших планету. И эти сильные, молчаливые мужчины с бледными крестами на лицах каждый день брали на себя самую тяжёлую, физически изнурительную работу. Они валили вековые деревья на лесоповале, таскали неподъёмные камни для возведения оборонительных стен, копали рвы и часами пропадали в дикой тайге, выслеживая зверя. Орден обеспечивал пропитанием и материалами не только себя, но и прожорливую военную машину новой общины. Выносливость, которую давал подконтрольный вирус, теперь без остатка уходили в изнурительный труд. Марк работал наравне со всеми. Каждое утро он до хруста в суставах вкалывал на строительстве. Обследования учёных в подвале быстро прекратились и ни к чему не привели. Человечество ещё слишком плохо опомнилось от сокрушительного удара пандемии, у них не было ни технологий, ни глубоких знаний, чтобы так детально изучать биохимию волевого самоконтроля. Профессор лишь развёл руками перед майором Фогелем: без лабораторий Марк оставался для них загадкой. Поэтому Марка просто перевели на общие тяжёлые работы. С Николь ситуация сложилась иначе. Из-за статуса инфицированной её, разумеется, не подпустили ни к общей кухне, ни к медицинскому блоку. Ей не доверяли настолько жизненно важные вещи, через которые вирус мог бы легко распространиться на всю базу. Да, Николь могла быть предельно аккуратной, но зачем людям идти на такие риски? Вместо этого люди выдавали «стальным крестам» отдельный паёк сырых продуктов. Николь осталась в их изолированном блоке и взяла на себя обязанность готовить для Марка и мужчин ордена. Особыми кулинарными навыками девушка из религиозной семьи не владела — она варила самые простые, пресные блюда, супы и каши из сухпайков, способные лишь утолить голод после изнурительной работы. Люди империи делили с крестами ресурсы, но граница между ними была невидимой и железобетонной. У заражённых была отдельная еда, и ели они строго отдельно в своём блоке. Чистокровные солдаты сторонились их, провожая настороженными, полными страха и ненависти взглядами на плацу. Но стальные кресты прекрасно понимали эту дискриминацию. Их невозможно было оскорбить этим отчуждением. Каждый человек на этой базе видел, на что способны бешеные, дикие крестоносцы, каждый потерял близких в кровавой бойне пандемии. Люди имели полное право бояться и ненавидеть марку креста. Разумные заражённые не навязывались и не злились. Элиас приучил их к психологической трезвости: если бы они сами были на месте этих обычных людей — они поступали бы точно так же, защищая своих. Дистанция была залогом их общего, хрупкого мира. Шли недели. Осень окончательно вошла в свои права, засыпая базу мёртвой листвой и первыми заморозками. Жизнь заложников превратилась в суровый, монотонный конвейер выживания, где доверие выковывалось не словами, а молчаливым трудом.

***

Наступила зима, и вместе с ней пришёл настоящий, первобытный кошмар для выживших. Зима в этом году словно сама заразилась вирусом — она была извращённо жестока, беспощадна и не давала людям ни единого дня на передышку. Окрестности базы накрыла тяжелейшая, глухая метель. Порывы ледяного ветра со свистом резали лица, а сугробы за пару дней выросли выше человеческого роста, полностью заблокировав аванпост. В такую погоду ехать сквозь заваленную тайгу в «Главный Центр» за топливом, медикаментами и припасами стало не просто тяжело — это было тактически нецелесообразно. Машины бы намертво встали в первом же ущелье. На базе стремительно начался жёсткий дефицит. Лютый, пронизывающий до костей холод подкосил здоровье выживших, а запасы еды и дров таяли на глазах. Без медикаментов этот гарнизон, запертый в лесной глуши, рисковал просто не пережить зиму. И люди приняли прагматичное, циничное решение. Они воспользовались тем, на что стальные кресты сами добровольно согласились тогда, осенью, — доказывать свои мирные намерения делом. Командование решило снарядить и отправить отряд разумных заражённых на жесточайше сложное, почти самоубийственное задание — пробить пешком сквозь буран путь до Главного Центра и на притащить обратно груз с медикаментами и припасами. Мужчины ордена, включая Марка и Калеба, подчинились. В их новой, выверенной личности не было места гордости — только сухой расчёт: если база вымрет от холода и голода, погибнет и Николь и «стальные» Перед выходом Марк зашёл в их изолированный блок. В комнате было зябко, тускло горела свеча. Николь сидела у самодельной печи, кутаясь в свою огромную куртку и помешивая пресную пустую кашу в котелке. Её бледный серый крест на лбу едва заметно подрагивал от холода. Увидев Марка в полном зимнем снаряжении, она медленно поднялась. Она знала, куда его отправляют, и знала, что люди безжалостно используют их. Метель за окном завывала всё яростнее, швыряя пригоршни ледяной крупы в заиндевевшее стекло. Марк стоял перед Николь в тяжёлом зимнем снаряжении, готовый шагнуть в буран. Когда он накрыл её озябшую ладонь своей рукой, в их изолированной комнате повисла оглушительная, давящая тишина. Между ними не было никакой близости уже очень давно. Их единственный и последний поцелуй остался там, далеко — ещё ранней осенью, на холодных камнях пещеры. И то соитие было лишь следствием извращённой, расчетливой хитрости вируса, поймавшего Марка на слабости. С тех пор как они вошли в этот лагерь заложников, они были ежедневно заняты тяжелейшими делами. Физический труд выматывал их до предела. Не оставалось ни секунды, ни единого дня на отдых. У них не было времени даже просто немного поговорить наедине, присесть рядом и спросить, как дела. Марк сознательно выстроил между ними невидимую стену. Для него, Николь стала неприкосновенной, чистой, как утренняя роса, «Мадонной». Она была хрупкостью, которую нельзя осквернять «грязными» прикосновениями тела. А неприятное воспоминание о выкидыше только подпитывало это. Да, глубоко внутри Марку было невероятно, мучительно неприятно вспоминать тот день в лесу, когда её хитрая вирусная тварь напала на щуплого патрульного, пытаясь принудить его к звериному соитию. Ему было тошно об этом думать, этот образ жёг его мозг. Но Марк тут же одёргивал себя, вспоминая собственные страшные грехи. Он не имел права судить её. Николь, в свою очередь, тоже испытывала тяжелейший барьер. Ей было невыносимо трудно проявить хоть какую-то близость или нежность в его сторону. Когда вирус отступил под давлением его силы, к ней в полной мере вернулась её глубокая, религиозная боль. Она, воспитанная в строгих традициях, теперь чувствовала себя не богобоязненной, грязной распутницей. Каждую ночь, когда Марк засыпал после изнурительной работы, Николь сидела в темноте на коленях и шёпотом молилась, сжимая в кровь пальцы на его армейском жетоне. Она молилась, чтобы хоть немного заглушить удушающую вину. Эта вина была огромной, монолитной глыбой, которая давила её каждый день. Николь помнила всё: как её руками вирус выкалывал глаза Ричу, перед этим сломав ему все кости, как разрывал старика на части, окунаясь в его крови. И расплата за это уже наступила. Выжившие женщины-охотницы, которых пригнали на эту базу, со временем узнали страшную правду о том дне в расщелине. С тех пор они полностью игнорировали существование Николь. Они не разговаривали с ней, отворачивались при встрече на общем плацу и вели себя так, будто её место — пустота. Николь убила их мужчин, их защитников, и этих раздавленных женщин можно было абсолютно понять. Эта страшная изоляция стала одним из самых тяжёлых, но важных этапов взросления Николь. В ней проснулась зрелая, горькая рациональность. Она понимала этих женщин. Они имели абсолютное, справедливое право держать на неё эту глухую злость, несмотря на то, что тогда её телом управлял вирус, а не её собственная воля. Николь не обижалась и не искала оправданий. В глубине души она даже была искренне благодарна этим женщинам за то, что её просто тихо, безмолвно ненавидели, а не забили камнями или не зарезали ночью в отместку за пролитую кровь общины. Она принимала это наказание как часть своего искупления. Марк медленно убрал ладонь с её руки. Напоследок он заглянул в её зелёные глаза — в них отражалась вся эта внутренняя, святая и мучительная переплавка её души. Они оба были сломаны, оба несли на себе клеймо убийц и заложников, но именно эта общая, изломанная вина держала их связь еще крепче. — Я вернусь, — тихо повторил Марк, его бледный шрам на лице оставался неподвижным. — Береги себя, — он поцеловал ее в лоб. Этот поступок растрогал Николь. Она уже давно не видела его таким чувственным к ней.

Возможно, у Марка были мысли, что это может быть их последняя встреча с Николь. Поэтому он так проявил свои чувства.

Он развернулся, подхватил тяжёлые мешки для припасов и вышел в коридор, где его уже ждал Калеб. За спиной со скрежетом закрылся засов. Николь осталась одна в холодной комнате, прижав жетон к губам и начиная свою очередную, долгую зимнюю молитву за его спасение. А отряд «стальных крестов» шагнул за ворота базы, растворяясь в бушующей белой стене беспощадного бурана.

***

Стальные кресты выстроились в ровную колонну и упрямо двинулись в глубь завывающей белой пустыни. Ветер бил в лицо с такой яростью, что казалось, будто сама природа пытается сбросить их с каменистой тропы. У них была чёткая тактическая цель: пробиться сквозь буран до Главного Центра, забрать припасы, медикаменты, тёплые вещи и привезти всё это обратно на базу. Но даже со своей выносливостью и чистым разумом они не знали точно, что именно может ожидать их на этих заваленных снегом десятках километров тайги. В зимнем апокалипсисе любая карта теряла смысл. Под сугробами могли скрываться глубокие расщелины, мороз мог сковать суставы, а в лесной глуши могли рыскать стаи диких заражённых, окончательно обезумевших от лютой стужи и голода. Марк шёл в середине колонны, тяжело и размеренно дыша сквозь плотную зимнюю маску. Его бледный, мертвенно-белый крест-шрам на лице покрылся коркой инея. Каждым шагом, преодолевая сопротивление глубокого снега, он подавлял глухое, злобное рычание вируса в своей голове. Инфекция внутри него бесилась, требуя бросить эти тяжёлые мешки, сойти с ума, закричать и отдаться первобытному хаосу бури. Но Марк держал монстра на цепи мёртвой хваткой. Он прекрасно понимал: от исхода этого марша сейчас зависела не только его собственная жизнь или жизни братьев по ордену. На карту было поставлено всё. От их выносливости зависели жизни всех выживших, запертых на заблокированной метелью базе. Там, в ледяных бараках, медленно замерзали женщины-охотницы и их уцелевшие дети. Там ждал решения Главного Центра майор Фогель, связанный с ними тайным, опасным пактом. И самое главное — там, в холодной изолированной комнате, сидела на коленях Николь, шёпотом читая свои горькие молитвы. Если «стальные кресты» замёрзнут в ущельях или погибнут в засаде, база вымрет от голода и болезней за считанные недели. Марк крепче перехватил лямки грузовых мешков на плечах и сделал очередной тяжёлый шаг вперёд, пробивая дорогу в снежном месиве. Калеб шел чуть впереди, Элиас замыкал строй, контролируя ментальную стабильность отряда через их общие мысленные пути. Разумные крестоносцы шли сквозь жестокую зиму, как безмолвные, стальные призраки, неся на своих плечах последнюю надежду угасающего человеческого рода. Метель стихла внезапно, словно по щелчку пальцев. Тяжёлый белый гул, который часами оглушал отряд, сменился звенящей, мёртвой тишиной зимней тайги. Но вместо облегчения стальные кресты мгновенно застыли, рассредоточившись по каменистому ущелью. Из поредевшего тумана и снежной пелены, обступая их со всех сторон, медленно показались фигуры. Они были окружены замерзшей стаей диких крестоносцев. Стая состояла всего из 20 крестов, но Марк, мгновенно понял: эти твари смертельно опасны. Если они смогли выжить и продержаться в условиях этой беспощадной, аномальной зимы, значит, их хитрость, выносливость и первобытные инстинкты крестоносцев превосходили всё, с чем орден сталкивался раньше. Увиденное заставило даже подготовленный разум Марка содрогнуться. То, как выглядели эти десять существ, невозможно было описать и понять человеческим языком. Это была не просто жестокость, это была квинтэссенция абсолютного, извращённого безумия. На некоторых из них вместо тёплой одежды висела грубо вырезанная, местами обмороженная человеческая кожа. Они использовали её как куртки, плащи и жуткие маски, натянутые поверх собственного искажённого лица: при этом, видно как мастерски и точечно они вырезали эту кожу. В руках они уверенно держали оружие — ржавые, но исправные армейские автоматы, топоры и тяжёлые охотничьи ножи. На шеях и поясах некоторых мутантов, словно драгоценные украшения, висели замёрзшие человеческие органы — обмотанные кишки вокруг шеи и тела, полуразложенные тела закрепленные за спиной. Белые кости съеденных жертв они носили на себе как «трофеи», искусно очистив от мяса. На тонкие копья -палки были насажены человеческие головы, с выколотыми глазами, без единого зуба во рту. Свои окровавленные орудия убийства они извращённо «украшали» свежими и обледеневшими останками: отрезанными пальцами, мужскими гениталиями, женскими грудями, клочьями окровавленных волос и ушами. Одна из этих тварей, «творчески» сделала себе «ожерелье» из человеческих пальцев. Там висели и совсем маленькие пальчики. Вся эта жуткая толпа стояла на сугробах абсолютно бесшумно. На их лицах, проглядывающих сквозь маски из человеческой кожи, застыла невероятно зловещая, фиксированная улыбка крестоносцев. Они не выли и не хохотали, как дикая орда в лесу. Они хитро выжидали, скалясь и переводя взгляд с Марка на Калеба и Элиаса. Их вирус, извращённый долгим голодом и холодом, породил пугающую, партизанскую тактику выслеживания. Вирус внутри самого Марка мгновенно среагировал на близость этой запредельной грязи. В его голове взорвался оглушительный импульс ярости и деструктивного голода. Тварь в его жилах взревела, требуя сорвать ментальные тормоза, бросить мешки для припасов, присоединиться к этой безумной стае, содрать кожу с Элиаса и утонуть в этом кровавом первобытном экстазе. Из носа Марка снова хлынул густой поток тёмной крови, замерзая на лету на его маске. Контроль давался с титанической, разрывающей мозг болью. Но Марк удержал зверя. Элиас впереди колонны едва заметно повёл плечом, передавая отряду чёткую команду: «Никакого садизма. Чистая военная ликвидация. Быстро и беззвучно. От этого зависит база». Двадцать хитрых монстров в масках из кожи сделали первый синхронный шаг вперед, вскидывая оружие. Марк и Калеб рванулись вперёд первыми, не дожидаясь, пока стволы ржавых автоматов дикой двадцатки развернутся в их сторону. Каждый шаг давался с колоссальным трудом. Лютый горный холод, изнурительный многодневный труд на базе и затяжной голод выбили из стальных крестов почти все силы. Их инфицированные мышцы работали на голом износе, сжигая последние внутренние резервы. Но ледяной, непреклонный тактический приказ Элиаса должен был быть исполнен любой ценой. От этого марша зависело выживание всего лагеря. А вот замерзшая двадцатка диких крестоносцев оказалась в совершенно иной форме. Они были сыты. Насильственное соитие, извращённые пытки и поедание плоти несчастных беженцев, с которых они заживо сдирали кожу, подпитывали их вирусную энергию. Они двигались с пугающей, взрывной скоростью. Эта сытая маневренность и решила исход первых секунд боя. Измождённый Калеб просто не успел увернуться от вражеской пули. Глухой, сухой выстрел разорвал мёртвую тишину ущелья. Свинцовый снаряд пробил бедро Калеба, дробя кость. Сильный боец ордена с хрипом рухнул на окровавленный снег, выронив нож. То, что произошло дальше, окончательно стерло любые рамки человеческого понимания. Дикий крестоносец, затянутый в жуткую маску из человеческого лица, мгновенно, словно хищное насекомое, бросился сверху на упавшего Калеба. В его безумных зрачках за порезами кожи горел извращённый экстаз. Монстр не пытался добить его в голову или грудь. Его вирус требовал немедленного, грязного триумфа. Прямо посреди боя, дико скалясь в зловещей улыбке, он начал рвать одежду Калеба и вырезать его гениталии тупым, зазубренным охотничьим ножом, чтобы прямо здесь украсить ими свое оружие. Времени остановить этого конкретного монстра у Марка не было физически. У них было ограниченное количество патрон, каждая пуля была критически важна. Ему самому пришлось крутиться в адском тактическом вихре. Ему пришлось сделать ежесекундный выбор: либо он тратит пулю и драгоценные секунды, пытаясь спасти Калеба, либо защищать себя от грядущей толпы. На него лавиной пошли остальные зараженные. У дикой стаи было не только огнестрельное оружие, но и пугающая, изворотливая хитрость. Они грамотно заходили с флангов, прикрывали друг друга огнем и использовали сугробы как тактические укрытия. Марк превратился в безэмоциональный механизм ликвидации. Его личность полностью заблокировала ужас от истошных криков Калеба, которого терзали заживо в паре метров от него. Из носа Марка хлынул густой поток тёмной крови, замерзая на лету, а крест на лице оставался неподвижным. Он уклонился от рубящего удара топором, перехватил руку нападавшего, ломая кость, и точным движением сделал выстрел под подбородок дикого креста. Элиас действовал со спины, выкашивая врагов с леденящим хладнокровием. Через несколько минуты всё было кончено. Все двадцать диких крестоносцев лежали безжизненными тушами на багровом снегу ущелья. Их зловещие маски из кожи застыли в вечном оскале. Марк тяжело опустился на колено рядом с Калебом. Брат по ордену был мертв. Он истек кровью от страшных, изуродованных ран, которые монстр нанес ему тупым ножом. Калебу просто не повезло. В мире креста перед слепой пулей и истощением все равны — удача изменила одному из сильнейших бойцов Элиаса. Марк молча протянул руку и закрыл пустые глаза Калеба. Вирус внутри Марка выл, требуя поддаться этой ярости потери, сорваться и растерзать трупы диких в клочья, упиваясь местью. Но образ Николь, религиозная тишина её молитв на базе удержали его ментальную сталь. Он вытер окровавленный нож о снег и поднялся. Колонна уменьшилась на одного сильного бойца, мешки для припасов стали еще тяжелее, а Главный Центр людей всё ещё был далеко впереди… Марк опустился на колени перед изувеченным телом Калеба. Внутри него бушевала буря, но лицо оставалось каменной, безэмоциональной маской. Он протянул руку к окровавленной шее брата по ордену и с тихим металлическим щелчком сорвал его армейский жетон. Этот кусок стали был единственным, что доказывало: Калеб когда-то был человеком, солдатом, который смог подчинить себе монстра. Марк спрятал жетон в глубокий карман разгрузочного жилета, прямо рядом с сердцем. Элиас подошел молча. В его кристально чистых глазах отражалась тяжелая, вековая усталость. Времени на скорбь в мире крестов не существовало — любая секунда промедления на лютом морозе приближала их собственную гибель. — Завалим его, — тихо, но по-военному четко произнес Элиас. — Нельзя оставлять его этой падали и волкам. Они работали быстро, на остатках физических сил. Марк и Элиас наспех собирали со склонов ущелья тяжелые, обледеневшие гранитные валуны. Камень за камнем они возводили суровый горный курган над телом Калеба. Когда последний тяжелый валун лег на вершину импровизированной могилы, очертания их погибшего товарища окончательно скрылись под серой каменной броней. Дикие монстры больше не могли осквернить остатки того, кто до последнего вздоха оставался стальным крестом. Марк поднялся, тяжело дыша. Калебу просто не повезло поймать эту слепую пулю. Теперь, когда их отряд уменьшился, груз на плечах оставшихся стал еще тяжелее — Марку пришлось переложить часть пустых грузовых мешков погибшего брата на свою разгрузку. Из 25 стальных крестов осталось 24. Они развернулись и без единого слова продолжили свой изнурительный марш сквозь замерзшее ущелье. Метель снова начинала лениво кружить над скалами, словно выжидая, когда они ослабнут окончательно. Впереди, за километрами ледяного ада, их ждал Главный Центр людей и припасы, от которых зависели жизни всех выживших.