Изнанка света

Пробуждение обрушилось на Гарри внезапно, словно удар молнии. Голова раскалывалась от нестерпимой боли, а шрам на лбу пылал, будто к нему приложили раскалённое добела железо. Мальчику хотелось свернуться в тугой клубок и закричать — боль была поистине адской. Но тело, тяжёлое, словно залитое свинцом, не повиновалось, скованное странной, леденящей слабостью. Воспоминания возвращались урывками, как обрывки кошмарного сна, выхватывая из тьмы отдельные, пугающие картины. Кубок… В памяти вспыхнул тот миг: он дотронулся до него одновременно с Седриком — и мир вокруг рассыпался на тысячи искр. В следующее мгновение они уже стояли посреди мрачного кладбища, окутанного серой пеленой тумана. К ним неторопливо подошёл слуга ВоландеМорта, сжимая в руках свёрток. Всё произошло с пугающей быстротой: незнакомец хладнокровно убил Седрика, затем привязал Гарри к надгробию и поставил на огонь котёл. Время будто замедлилось, пока жидкость в котле медленно закипала, пузырясь и источая зловещий пар. Слуга опустил в бурлящую массу тело из свёртка, добавил прах из могилы и свою отрезанную кисть. Затем он полоснул ножом по руке Гарри и капнул его кровь в котёл. Из вихря пара и дыма возник силуэт высокого, неестественно худого человека. Лорд ВоландеМорт возродился. Их взгляды с ВоландеМортом скрестились, словно два обнажённых клинка, готовых рассечь тишину. В глазах Лорда плескалось безумие, острое и ядовитое, смешанное с холодной, расчётливой жаждой смерти — он жаждал стереть Гарри с лица земли, вытравить из мира саму его суть. Они одновременно вскинули палочки, и в тот же миг воздух между ними натянулся, как туго натянутая струна. ВоландеМорт направил убийственное заклятие, Гарри — обезоруживающее, будто даже в смертельной схватке цеплялся за остатки своей природы, не желая переходить последнюю черту. Палочки встретились, и между ними вспыхнул золотой луч — яркий, ослепительный, подобный вспышке молнии, расколовшей небо над кладбищем. Вокруг взвился вихрь серой пыли, поднимаясь стеной и отгородив дуэль от Пожирателей смерти и прочих свидетелей, словно сама земля пыталась скрыть это столкновение от чужих глаз. Внезапно золотой свет переплавился в ослепительно белый — чистый, безжизненный, лишающий тени и объёма. Пространство вокруг будто замерло, выцвело до тусклого оттенка старой, пожелтевшей бумаги, где время потеряло власть. В голове у Гарри раздался голос — не мужской и не женский, а сплавленный из обоих, вневременной, равнодушный, как шёпот самой вечности: — Хватит. Вы — два слепых идиота, две марионетки в его игре. Он нарушил все законы магии. Я помогу вам, но вы должны уничтожить угрозу. Иначе вы и все остальные волшебники лишитесь моего покровительства. Мои слова — закон для вас, ведь я есть судьба, смерть и сама магия. Гарри застыл, оглушённый не столько словами, сколько их ледяной, безразличной логикой. Уничтожить угрозу… вместе с ВоландеМортом? Убить? Кого именно? В груди всё сжалось от ужаса: он никогда никого не лишал жизни и не хотел начинать, тем более — в союзе с Тёмным Лордом, чьё имя само по себе было синонимом кошмара. Будто прочтя смятение в его мыслях, голос прозвучал снова, ровно и беспощадно: — Не трать силы на вопросы, мальчик. Я не здесь, чтобы утешать или карать. Я здесь, чтобы не дать миру рассыпаться на части. То, что ты видишь как жестокость, — это геометрия неизбежного. Белый свет ударил им в головы, отбросив обоих в стороны, словно тряпичных кукол, лишённых воли. В тот краткий миг, когда реальность дрогнула, Гарри краем глаза уловил фигуру на границе видимости — женщину в плаще из лоскутов, каждый из которых мерцал своим призрачным узором, будто отражая чужие судьбы. В её пальцах поблескивал серебряный нож — но она не замахнулась, а лишь провела лезвием по воздуху, рассекая невидимую нить. Лоскуты плаща шевельнулись, словно их тронул сквозняк, пришедший из разных миров, и она исчезла, оставив после себя лишь звенящую тишину. По безумному, расширенному блеску в глазах ВоландеМорта Гарри понял: он был не единственным, кто слышал эти слова. Белый свет вновь вспыхнул, ударив в сознание, и голос, ставший тише, но не утративший властной чёткости, произнёс: — Теперь раскройте глаза и уничтожьте Альбуса Дамблдора. Мир рухнул. Гарри тяжело осел на землю рядом с бездыханным телом Седрика и Кубком, будто камни под ним стали слишком зыбкими, чтобы держать его вес. Один из Пожирателей смерти, не теряя ни мгновения, вскинул палочку и выкрикнул: — Круцио! Но чары не сработали. Вместо привычного заклинания палочка ударила хозяина по руке резким электрическим разрядом, обжигая кожу и заставляя выронить её. В воздухе на миг повисла странная, неестественная тишина — словно магия, привыкшая подчиняться воле, вдруг споткнулась о нечто большее. Воспользовавшись этим мгновением замешательства, Гарри из последних сил протянул одну руку к Кубку, другую — к мёртвому сокурснику, будто пытаясь удержать ускользающую реальность, не дать ей рассыпаться в прах. В последний миг, прежде чем сознание окончательно померкло, он успел увидеть смутные очертания трибун — далёкие, размытые, словно видимые сквозь густой, непроглядный туман. Постепенно адская боль сменилась тупой, ноющей, терзающей каждую клетку тела. Собрав остатки сил, Гарри медленно приоткрыл глаза и огляделся. Тонкая белая простыня отделяла его от остального мира, создавая иллюзию хрупкой защиты. Почти сразу до него донёсся приглушённый спор двух мужчин — они говорили полушёпотом, но в их голосах звенели напряжение и тревога. Он мгновенно узнал эти голоса. — Альбус, ты не понимаешь всей серьёзности ситуации! — голос профессора Снейпа дрожал от сдерживаемого гнева. — Я чувствовал метку! Мы обязаны спрятать мальчишку. Как ты вообще мог позволить ему участвовать в этом безумии?! — Не стоит поддаваться панике, мой мальчик, — в тоне Дамблдора сквозила привычная мягкость, но под ней угадывалась стальная непреклонность. — Мы всегда знали, что рано или поздно он вернётся. Что касается участия юного Поттера в Турнире, я не мог повлиять на ход событий: договор с Кубком нерушим, его нельзя расторгнуть. От этих слов по спине Гарри пробежал ледяной холодок. Он обожал Дамблдора, доверял ему безгранично, но сейчас слова директора звучали странно, почти чуждо. В голове всё ещё эхом отдавался таинственный голос, и Гарри отчегото был уверен: тот говорил истину. Но что всё это значило? Гарри закрыл глаза, пытаясь удержать в памяти тот голос. Он не был злым, но и доброты в нём не было. Это была тишина перекрёстка, где не выбирают, а просто идут туда, куда ведёт дорога. «Справедливость — это когда мир продолжает существовать», — вспомнились ему слова, которых он вроде бы и не слышал вслух. И от этой мысли становилось холоднее, чем от любого проклятия. Если сила, способная вмешиваться в дуэль Лорда и Избранного, говорит так, значит, она не на чьейто стороне. Она — над сторонами. И если она велит уничтожить Дамблдора, то не из ненависти, а потому, что в её геометрии этот узел мешает полотну держаться. — Чушь! — Снейп едва сдержался, чтобы не повысить голос, но тут же понизил его до шёпота. — Ты мог оспорить решение Кубка через ритуал и попечительский совет школы, но предпочёл ничего не делать! — Северус, не терзай себя. Забота о мальчике — не твоя обязанность. Я сам обо всём позабочусь. А тебе стоит помочь другим деканам и заняться отправкой детей по домам, — голос Дамблдора звучал непреклонно. Гарри услышал недовольное фырканье профессора зельеварения и тихий скрип лакированных ботинок по холодному бетонному полу. Едва успев притвориться спящим, он почувствовал, как ктото одёрнул занавеску. Сквозь сомкнутые веки он уловил, что над ним ктото стоит, — он ощущал на себе этот холодный, пронизывающий до костей взгляд. Взмах палочки, и Альбус тихо, почти без интонации, произнёс диагностическое заклинание. Но прежде чем оно успело сработать, дверь медкабинета резко распахнулась, и внутрь стремительно ворвалась мадам Помфри. — Альбус! Ты здесь! Сердце радуется, видя, как ты переживаешь за мальчика! Но ты не один: мисс Грейнджер тоже горит желанием навестить своего друга! — Добрый день, директор! Могу ли я остаться с Гарри, пока он не проснётся? — голос Гермионы был тихим, но твёрдым, в нём слышалась искренняя забота. Эти слова заставили Гарри чуть расслабиться. Его подруга здесь. Значит, он не один, и вместе они смогут разобраться в этом кошмаре. — Конечно, мисс Грейнджер. Вы одна? Где же мистер Уизли? Атмосфера вокруг Дамблдора мгновенно изменилась — в ней появилась едва уловимая напряжённость, которую не могла скрыть даже его привычная доброжелательность. Гарри остро почувствовал эту перемену. Как же ему хотелось сейчас остаться наедине с Гермионой, чтобы наконец выложить всё, что терзало его душу. — Рон ведёт себя нелепо с самого начала этого года, директор. Он поссорился с Гарри и даже не потрудился прийти сюда вместе со мной, — в голосе юной гриффиндорки слышались горечь и разочарование. Гарри стало тепло от того, как она его защищала. — Вот оно что, — в голосе Дамблдора на мгновение проскользнуло недовольство, но он тут же сменил тон на привычно мягкий и ободряющий. Казалось, Гермиона и мадам Помфри не заметили этой короткой вспышки. — Уверен, всё это не со зла. Мальчишки вечно ссорятся, но дружба крепче любых размолвок. Они обязательно помирятся, ведь они такие замечательные друзья! — Я бы не была так в этом уверена, — Гермиона слишком хорошо знала все некрасивые поступки Рона, видела его растущую неприязнь к Гарри. Она бы на месте Гарри не смогла простить такое равнодушие. — Вздор! В новом учебном году они снова будут неразлучны! — Дамблдор произнёс это с такой уверенностью, будто его слова могли сами по себе склеить разбитую дружбу. С этими словами он попрощался с дамами и покинул медкабинет. Мадам Помфри аккуратно вытерла лоб Гарри прохладной влажной тканью и, тихо причитая, обратилась к Гермионе: — У бедного мальчика всё ещё жар. Раз ты останешься с ним, проследи, чтобы, как только он проснётся, он принял эти два зелья. Первое — от жара, второе — обезболивающее. Чувствую, всё его тело сковано спазмами. Профессор Снейп позаботился и принёс всё необходимое. — Конечно, вы можете на меня положиться! — голос Гермионы звучал твёрдо и уверенно. Медсестра, сославшись на неотложные дела, покинула больничное крыло. Гарри выждал ещё минуту, чтобы убедиться, что в комнате остались только они вдвоём, и медленно открыл глаза, встретившись взглядом с Гермионой. — Гарри! — Гермиона не сдержалась и бросилась к нему, заключая в крепкие, тёплые объятия. — Как ты? — Было бы ещё лучше, если бы ты дала мне те зелья, о которых говорила мадам Помфри, — слабо улыбнулся он. Гермиона тут же схватила склянки и помогла Гарри выпить горькие жидкости. — Ты не спал всё это время? Почему не подал знак? Мы так волновались за тебя! — Гермиона, случилось нечто очень странное, и я не уверен, что могу говорить об этом здесь, — Гарри понизил голос до едва слышного шёпота. Лицо Гермионы мгновенно стало серьёзным, в глазах вспыхнуло знакомое упрямое любопытство. — У меня тоже есть новости, Гарри, и они не самые радостные. Но где мы сможем спокойно всё обсудить? — Могла бы ты приехать в ЛиттлУингинг, на Тисовую улицу. Улица небольшая, в самом её конце есть тихий парк. Это меньше чем в часе езды от Лондона. Гермиона молча кивнула, обдумывая его слова. — Я могла бы, но директор просил никого не навещать тебя. Он говорил, что это слишком опасно — прежде всего для тебя самого. — Именно поэтому он не должен ничего знать. То, что я хочу тебе рассказать, может полностью перевернуть всё, что он говорит. Это важно, и я не хочу откладывать. — Нас отпускают на каникулы немного раньше обычного. Остаются только старшеклассники — им нужно сдавать экзамены. Директор считал, что ты захочешь остаться здесь подольше и уехать вместе с выпускными классами. — Нет! — в голосе Гарри прозвучала неожиданная твёрдость. — Как бы я ни относился к дому Дурслей, сейчас он кажется мне куда безопаснее, чем это место. После зелий Гарри почувствовал, как силы понемногу возвращаются, и смог сесть, опершись на подушки. Гермиона смотрела на него с тревогой и недоумением: она не могла понять, что заставило его так резко изменить отношение к месту, которое он всегда ненавидел. Её врождённое любопытство терзало её изнутри, но она знала: сейчас бесполезно требовать от него ответов. Он расскажет всё, когда будет готов. — Директор, скорее всего, будет против. Чтобы избежать лишних споров, нам стоит обратиться к профессору Макгонагалл. Я слышала, как она спорила с Дамблдором: она хотела отправить тебя домой, считала, что после всего случившегося тебе нужен покой. Но директор настоял на своём, уверяя, что ты захочешь остаться, — Гермиона поправила растрепавшиеся волосы и встала, протягивая Гарри руку. — Сейчас Дамблдор ушёл на встречу с аврорами и министром магии. Если мы найдём нашего декана, она сможет отправить нас домой без его одобрения. Так у них появился план. Пока Гермиона ждала за ширмой, Гарри быстро переоделся в свою обычную одежду. Вместе они отправились на поиски профессора Макгонагалл — и нашли её почти сразу: она шла им навстречу по коридору, ведущему к башне Гриффиндора. Выслушав сбивчивый, но настойчивый рассказ ребят, Минерва кивнула, давая Гарри разрешение вернуться домой, но тут же поторопила их: — Поторопитесь. Все студенты уже спустили чемоданы в общий зал — там их накормят перед отъездом и посадят на поезд. Пропустив прощальный ужин, друзья собрали вещи Гарри (чемодан Гермионы уже был готов) и поспешили на вокзал, стараясь опередить основную толпу. Им отчаянно не хотелось сталкиваться с любопытными взглядами и перешёптываниями. После того как Гарри вернулся с мёртвым Седриком на руках, среди учеников поползли нелепые, а порой и откровенно глупые слухи. Гермиона уже успела услышать пару таких теорий и не хотела, чтобы Гарри стал их невольным слушателем. Она твёрдо решила: если эти сплетни дойдут до него, она подготовит его к ним за три летних месяца — но не сейчас, не в эти первые, самые хрупкие дни после кошмара. На перроне их встретил Хагрид. Он сразу понял, в каком состоянии находятся ребята, и предложил блестящую идею: — Садитесь в первый вагон — там обычно едут слизеринцы. Наложите на купе хорошие чары уединения, чтобы никто не мешал. Слизеринцывечно так делают, никто и не подумает, что там сидят два гриффиндорца. Воспользовавшись его советом, ребята поспешили укрыться в купе, пока перрон не заполнился толпой студентов. Им хотелось хоть немного тишины — и, возможно, времени, чтобы попытаться собрать осколки реальности воедино.