Изнанка света

Устроившись в купе, ребята наложили чары уединения и отвода глаз. Запереться или наложить чары тишины они не могли: поезд был зачарован так, чтобы юные студенты не смогли слишком уж проказничать. Это не давало того уровня конфиденциальности, которого им хотелось, но хотя бы избавляло от незваных соседей. Как только поезд тронулся, Гермиона нарушила уютную тишину: — Если ты не против, я расскажу свои новости. Но должна предупредить: они не самые приятные. Гарри тяжело вздохнул и поднял взгляд на подругу, сидевшую напротив. Тихо, почти шёпотом, он ответил: — Да, лучше не откладывать этот разговор. После тебя и я хочу поделиться своей новостью. Боюсь, если продолжу держать всё в себе, просто сойду с ума. — Может, тогда ты начнёшь? — неуверенно предложила Гермиона. Она знала, что её слова расстроят Гарри, и боялась лишь усугубить и без того тяжёлую ситуацию. Поттер покачал головой и твёрдо произнёс: — Нет. Сейчас я смогу трезво оценить твою ситуацию. А после моего рассказа вряд ли у меня останутся силы на трезвые мысли. Вздохнув, Гермиона осознала горькую истину: что бы ни озвучил Гарри, это станет новым испытанием для них обоих, а её история могла послужить искрой, способной взорвать и без того натянутые нервы Поттера. Собрав волю в кулак, она выпрямилась и смело встретила его внимательный взгляд. — Ты заметил, что Рон в этом году совсем не блистал воспитанным поведением? Он вёл себя отвратительно по отношению к тебе. Так друзья не поступают. Я не знала, что с ним происходит, но решила дать ему последний шанс и отправилась за ним — перед тем как пойти навестить тебя. Взгляд Гермионы стал сочувственным, но в нём светилась и неизменная поддержка, словно он кричал: «Я всегда на твоей стороне, Гарри!» После короткой паузы она продолжила: — Я нашла его во дворе за замком — они с Джинни о чём-то шептались. Я не хотела подслушивать, но из-за декоративных кустов они меня не видели. Когда я подошла достаточно близко, уже не могла просто пройти мимо и сделать вид, что ничего не слышу. Зажмурив глаза, Гермиона будто снова провалилась в те воспоминания, стараясь передать Гарри каждую деталь. Джинни сидела на скамейке, укрывшись от палящего солнца в тени гаргульи. Она старательно переписывала сочинение по трансфигурации, которое для неё составил Майкл Корнер. Девушка ловко пользовалась влюблённостью прилежного юноши — ведь Минерва, старая сука, завалила ее сочинение, сказав: «Вы совсем не погрузились в тему, мисс Уизли! Перепишите до отъезда домой!» Как будто у Джинни не было дел поважнее, чем бесконечно править сочинение по ее дурацкомупредмету. Вскользь упомянув эту несправедливость Рону, Джинни надеялась на поддержку, но вместо этого получила очередную тираду о «золотом мальчике». Она уже устала слушать подобные речи — весь год они звучали с пугающей регулярностью.   — Джинни, ты не понимаешь! Он опять номер один! Ему так надо было выпендриться! Стал чемпионом и опять кричит, что Сам-Знаешь-Кто жив, будто мы и так могли забыть, что он — Мальчик, который выжил! — Рон, красный от злости, наматывал круги перед скамейкой сестры. — Он не кричал. Он вообще сразу вырубился. Это директор всем сказал про Сам-Знаешь-Кого, — безэмоционально поправила брата Джинни, продолжая аккуратно выводить буквы в тетради.  — Неважно! В итоге он опять в центре внимания! Как он меня задолбал! Меня от него уже тошнит. Сколько ещё мне придётся его терпеть?! — Рон резко остановился, выплюнув эти слова. Его отвлёк шорох листьев в кустах неподалёку. Он хотел пойти проверить, нет ли там случайного слушателя, но из зарослей выскочила белка и мгновенно умчалась в сторону леса. Успокоившись, Рон снова взглянул на сестру и наткнулся на её строгий, не терпящий возражений взгляд. Поймав наконец его внимание, Джинни твёрдо, почти жёстко произнесла:  — Столько, сколько потребуется. Ты и так уже испортил с ним отношения. В следующем году будешь на коленях прощения просить, если придётся. Тем временем Гермиона, затаившись в кустах, едва перевела дух: белка буквально спасла её от разоблачения. Слова бывшего друга оглушили её — в них была одна лишь холодная ненависть. Как Рон мог так говорить о Гарри, о том, кого они столько раз спасали и кто столько раз спасал их? Собравшись с силами, Гермиона тихо присела ниже, чтобы окончательно скрыться из виду, и снова прислушалась к разговору брата с сестрой. — Почему именно я должен всё это делать? Пусть с ним Джордж и Фред дружат — он им даже нравится, по непонятной мне причине! — Рон надул губы и нарочно возвышался над сестрой, стоя перед ней, словно это могло вернуть ему утраченное чувство превосходства. Но тщетно: Джинни не ослабила тяжёлого взгляда и тихо, но твёрдо ответила: — Потому что ты, дорогой братик, его ровесник! Мама сказала не вмешивать в это старших братьев: эти глупцы не поддержат нас, сам знаешь. — Она чуть смягчила тон и с едва уловимой ухмылкой добавила: — Или ты уже не хочешь его богатства? Дамблдор говорил, что в его сейфе столько денег, что нам никогда не придётся работать! — А что, если план не сработает и всё это будет напрасно? — не унимался Рон. — Тогда сделай так, чтобы сработал, а не как в этом году. Если ты хочешь, чтобы я его соблазнила, заставь его думать, что наша семья — это его семья. Ты — его лучший друг, мама — единственный взрослый, которому на него не наплевать. А я… я — самая красивая ведьма, о которой он только мог мечтать! — надменно закончила Джинни. — Как-то ему на тебя пока всё равно! Ты крутилась возле него, как… ну, сама понимаешь, а он даже не подумал позвать тебя на бал, — усмехнулся Рональд. Джинни злобно прошипела: — Так, может, твой Поттер — гей? Или у него вкуса нет? Импотент паршивый! Если бы не его деньги, я бы и не взглянула в его сторону! — С этими словами она поставила жирную точку в тетради и захлопнула её. — В любом случае, всё будет. Сейчас я сдам это дурацкое сочинение вредной старухе и мы пойдём собираться домой. С меня хватит этого года в Хогвартсе. Спрыгнув со скамейки, она быстрыми шагами направилась к замку. Рон поспешил за ней. Гермиона выбралась из своего укрытия, потрясённая до глубины души. Слова, полные расчёта и равнодушия, ранили сильнее любой проклятой магии. Собрав остатки сил, она отправилась в больничное крыло — Гарри нуждался в ней. Закончив пересказ, Гермиона подняла глаза и встретилась взглядом с Гарри. В его глазах стояли слёзы, и она вдруг почувствовала, как по её собственным щекам тоже катятся горячие дорожки. — Гарри, мне так жаль! Мальчик молчал целую минуту, опустив глаза в пол, а потом снова посмотрел на неё — взгляд был надломленным, полным боли: — За что? У неё не было готового ответа. Не говоря ни слова, Гермиона пересела ближе и крепко обняла друга, нежно гладя его по худой спине — успокаивая его и одновременно находя утешение в этом простом жесте. — Мы разберёмся с этим вместе, — твёрдо произнесла она. Её голос звучал непреклонно, но в нём слышалась и бесконечная нежность. Постепенно дыхание Гарри выровнялось, он вытер слёзы. У обоих глаза были красными и опухшими, но они всё же нашли в себе силы слабо улыбнуться друг другу. — Твоя очередь, — тихо сказала Гермиона. — Боюсь, ты мне не поверишь. Я и сам себе не верю. Это так страшно, Герми! — Расскажи! Я поверю тебе, Гарри. Мы разберёмся вместе. Позволь мне помочь тебе! Гарри сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Набравшись смелости, он поведал подруге всё, что случилось на кладбище. Рассказ выходил сбивчивым: он перескакивал с фактов на догадки, пытался объяснить свои ощущения, но вскоре замолчал, окончательно запутавшись в собственных мыслях. Они ненадолго прервали разговор: обоим нужно было перевести дух и заново собрать рассыпавшиеся мысли. Гриффиндорка достала из сумки блокнот и ручку. Купе было тесным, но здесь хотя бы не слышался гул коридора. Гарри сидел, прислонившись к стенке, и смотрел в окно, где поля сливались в одну серую полосу. Гермиона устроилась напротив, крепко сжимая в пальцах блокнот — будто, если она его не выпустит, реальность окончательно рассыплется. — Расскажи ещё раз, — тихо попросила она, не поднимая глаз. — Не то, что ты думаешь, а то, что видел. Каждую деталь. Даже если кажется, что она ничего не значит. Гарри сглотнул, пытаясь прогнать застрявший в горле ледяной ком. — Я помню, как палочки встретились, — начал он, и голос его прозвучал непривычно глухо, будто принадлежал кому-то другому. — Золотой луч… он был как молния. А потом он просто… переплавился. Стал белым. Не тёплым, не добрым, а пустым. Таким, от которого хочется закрыть глаза и притвориться, что ничего не происходит. Он на секунду зажмурился, мысленно возвращаясь на то мрачное кладбище. — И в голове раздался голос. Не один, а сразу два — мужской и женский, будто они слились в один. Он не кричал. Он вообще не выражал никаких чувств. Просто… сообщал. Как будто читал правило из учебника: «Хватит. Вы — две марионетки». Гермиона медленно подняла взгляд: — Он обращался к вам обоим? К тебе и к ВоландеМорту? Гарри кивнул, пальцы сами собой сжались в кулаки. — Да. И он говорил, что директор нарушили какой-то закон магии. Что эта сила помогает нам только потому, что иначе мир «рассыплется». А потом… потом он велел уничтожить Дамблдора. Последнее слово повисло в воздухе — тяжёлое и острое, как осколок льда.   Гермиона побледнела, но не отшатнулась. Вместо этого она наклонилась чуть вперёд, и голос её стал твёрже: — Ты не должен был нести это в одиночку. Даже минуту. — А что я мог сказать? — горько усмехнулся Гарри. — «Директор Дамблдор, тут какая-то женщина в плаще из лоскутов велела мне вас убить»? Меня бы сразу отправили в Святого Мунгона полное обследование. — Это не смешно, — строго сказала Гермиона, но в её глазах мелькнула тень улыбки — короткой, нервной, призванной не дать страху окончательно завладеть ими. — Но я понимаю. Она сделала паузу, собираясь с мыслями, и вдруг спросила: — А фигура? Ты сказал, что мельком её видел. Какой она была? — Плащ из лоскутов, — сразу отозвался Гарри, будто картинка стояла прямо перед его глазами. — Каждый лоскут будто мерцал своим узором. В руках у неё был серебряный нож, но она им не ударила. Просто провела по воздуху, будто… разрезала невидимую нить. А потом лоскуты шевельнулись, как от сквозняка из разных миров, и она исчезла. — Лоскуты как судьбы, — пробормотала Гермиона, быстро записывая что-то в блокнот угловатым почерком. — А нож — не как оружие, а как инструмент. Чтобы править полотно. Гарри уставился на неё: — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — призналась она, чуть нахмурившись. — Просто это вдруг пришло в голову. Но звучит… логично. Если она не на чьей-то стороне, то и убивать ей незачем. Ей нужно исправлять. Гарри снова отвернулся к окну. — Самое страшное не в том, что она приказала. А в том, что в её словах не было ни злости, ни жалости. Ничего. Только… геометрия. «То, что ты видишь как жестокость, — это геометрия неизбежного». Как будто моя боль — это просто линия на чертеже. Внезапно Гермиона резко вскочила, и её голос прозвучал неожиданно громко: — Точно, Гарри, геометрия! От этого возгласа Гарри подпрыгнул на месте и недоумённо уставился на подругу. Та ничуть не смутилась и продолжила, тараторя от волнения: — Надо написать профессору Вектор! Она точно сможет помочь: идея «геометрии неизбежного» звучит как нумерологическая метафора. Я не буду сообщать ей подробности, просто уточню информацию. Это не будет выглядеть странно: я ведь довольно часто обсуждаю с ней самые невероятные теории! Гермиона говорила быстро, сбивчиво, явно гордясь своей идеей. Гарри с лёгкой улыбкой наблюдал за её взволнованной болтовнёй — ему не хватило духу попросить её говорить потише. Дверь купе резко дёрнулась, и в проёме возникла знакомая фигура. Драко Малфой приподнял бровь, оглядывая их с привычной насмешливой полуулыбкой. — Конечно, кто ещё мог так шуметь, — словно про себя пробормотал белокурый слизеринец, а затем уже с насмешливым видом обратился к притихшим гриффиндорцам: — О, смотрите, кто решил спрятаться в слизеринском вагоне. И как, сработало? Или вы думаете, что если наложить чары уединения, то запах гриффиндорскойнаивности исчезнет? Гермиона вздохнула, но на этот раз даже не попыталась огрызнуться. — Драко, мы не ищем ссоры. Раз уж так вышло, что мы едем в одном вагоне, давай хотя бы не тратить силы на взаимные оскорбления. Мы ведь достаточно цивилизованны, чтобы справиться с такой простой задачей? Драко замер, будто эти слова задели его сильнее, чем любые колкости. Он чуть склонил голову, и на мгновение насмешка исчезла, уступив место холодной внимательности. — Знаешь, Грейнджер, иногда ты говоришь так, будто у тебя действительно есть голова на плечах. Гарри, до этого хранивший молчание, вдруг тихо, но твёрдо произнёс: — Малфой, в ваших старых родах, наверное, рассказывают немало вековых легенд. Возможно, о существах или силах, что выше нашего смертного мира? Сам Гарри не понимал, почему обратился именно к слизеринцу. Может, в этом и не было никакого особого смысла. Он не доверял Драко, но спросить у него оказалось легче, чем у кого-либо из гриффиндорцев. Рон и профессор Дамблдор всегда были ему ближе всех, но теперь эти связи казались хрупкими и ненадёжными. Драко прищурился, переводя взгляд с Гарри на Гермиону и обратно. — Силы выше смертного мира? Это ты про старых богов? Про тех, кого в нашем доме не принято называть вслух? Гарри коротко кивнул. Драко не стал заходить внутрь, но и не ушёл. Вместо этого он опёрся плечом о дверной косяк, будто решая, стоит ли вообще ввязываться в эту историю. Оглянувшись в коридор, он тихо произнёс: — Мой отец говорил, что есть вещи, которых нельзя трогать, даже если они сами тебя трогают. Если ты услышал голос, который звучит как сама магия, значит, ты наступил на чью-то тень. И эта тень может быть длиннее, чем ты думаешь. Гермиона наклонилась вперёд, голос её звучал спокойно, но настойчиво: — Что ты имеешь в виду? Драко пожал плечами, но в его голосе появилась непривычная серьёзность, лишённая обычной бравады: — В старых записях Малфоев говорится о «Стражах Равновесия». Они не помогают и не мешают. Они просто… исправляют. И если ты стал инструментом такой силы, то ты уже не принадлежишь себе. Гарри стиснул зубы: — Значит, я марионетка. Драко серьёзно взглянул на Поттера, потом закрыл за собой дверь и, усевшись рядом с Гермионой, тихо, но чётко спросил: — Поттер, какого вурдалака, скажи на милость, ты этим интересуешься? Только не говори, что наш Избранный наткнулся на кого-то из старейших богов. Гарри огрызнулся: — Говоришь так, будто я этого хотел! Мне это даром не сдалось! — Что именно произошло? Если это действительно нечто настолько могущественное и древнее, его вмешательство в нашу жизнь может коснуться всех. Особенно старых родов вроде моего. Гарри неуверенно посмотрел на Малфоя. Он не хотел рассказывать ему больше, чем необходимо. Его нерешительность не осталась незамеченной. Драко тяжело вздохнул и процедил сквозь зубы: — Тебе нужна информация, Поттер? Или ты решил нас всех на дно пустить? Гарри внимательно посмотрел в голубые глаза Малфоя и, кивнув самому себе, наконец принял решение: — Герм, можешь показать ему свои записи. Кивнув, Гермиона передала блокнот Драко: — Я кратко, но точно записала рассказ Гарри. Надеюсь, ты сможешь дать нам хоть какие-то ответы. Блондин погрузился в чтение, а двое друзей молча наблюдали за ним. Через пару минут лицо Драко начало бледнеть, а к концу он и вовсе будто перестал дышать. Собравшись с мыслями, он произнёс дрожащим голосом: — Нет. — Что «нет»? — смущённо спросил Гарри. — Нет, ты не марионетка, — неожиданно твёрдо сказал Драко, глядя ему прямо в глаза. — Ты — узел. А узлы либо распутывают, либо срезают. Если эта сила велит тебе что-то сделать, значит, она считает, что иначе ткань мира порвётся. В купе повисла тишина. Даже стук колёс, казалось, стал тише, будто поезд тоже прислушивался к их словам. — И что нам делать? — тихо спросила Гермиона. Драко усмехнулся, но в этой усмешке не было прежней язвительности. — Не действовать в одиночку. Если эта штука не признаёт сторон, она одинаково опасна для всех. Даже для меня. Гарри медленно поднял голову и посмотрел на Драко — не как на врага, не как на соперника, а как на человека, который вдруг оказался с ним в одной команде. И предстоящий им путь был важнее любого матча по квиддичу. — Спасибо, что не рассмеялся, — просто сказал он. Драко на секунду замер, будто не зная, как реагировать на такую благодарность. Потом фыркнул, но уже скорее для вида: — Не обольщайся, Поттер. Я делаю это не ради тебя. Просто не хочу, чтобы какая-то древняя сила решила, что мой род — это «узел», который нужно срезать. И впервые за очень долгое время в купе стало не так тяжело дышать. Потому что теперь их было трое.