Аид

      Запах пота, железа и дешевого виски – вот три кита, на которых держится этот мир. Чон Чонгук знает это лучше, чем собственное дыхание. Каждый вечер он вдыхает эту смесь, и каждый вечер она не вызывает у него ровно ничего. Ни отвращения, ни привыкания, ни даже легкого головокружения. Просто воздух. Такой же пустой, как он сам.       Подземный клуб «Аид» гудит низкочастотным рокотом, будто огромная механическая утроба, переваривающая человеческие страсти. Тысяча глоток сливаются в единый рев – животный, первобытный, требующий крови. Требующий его крови.       Чонгук стоит за стальными кулисами, прислонившись спиной к бетонной стене, покрытой слоями старой краски и еще более старых пятен. Его руки висят вдоль тела расслабленно, но каждый мускул под черной майкой напряжен – от привычки, которая раньше называлась страхом. Тело всегда готово убивать, даже когда мозг бездействует. Простая автоматика.       Хосок суетится рядом, как наседка, потерявшая половину цыплят. Он уже в десятый раз проверяет бинты в своей аптечке, перебирает хирургические иглы, хотя знает: Чонгук никогда не дает себя зашивать прямо на ринге. Он предпочитает молча истекать кровью в гримерке. Не жаловаться – это единственное правило, которое Чонгук уважает. — Ты не надел защиту на ребра, — в голосе Хосока слышится умоляющая нота. Он слишком мягкий для этого места, слишком человеческий. — Чонгук, прошу. Там здоровый ублюдок, он притащил нож. Слышишь? Нож, блять.       Чонгук не поднимает глаз от своих костяшек. Он разминает пальцы – хруст за хрустом, словно переламывает сухие ветки. Три года назад, после первого боя, его пальцы опухли так, что он не мог сжать кулак трое суток. Сейчас он может разбить бетон и не почувствовать боли. Просто потому что научился не чувствовать ничего. — Нож – не аргумент, — произносит Чонгук. Голос низкий, ровный, лишенный интонаций, как у диктора, читающего сводку погоды. — Аргумент – это скорость.       Хосок нервно смеется, заправляет розовую прядь за ухо – жест, который Чонгук замечает уже в сотый раз. Три года он видит этот жест. Три года Хосок пытается его вразумить, спасти, вытащить из этой ямы. Три года Чонгук позволяет ему пытаться просто потому, что Хосок не бесит. Хосок – единственный, кто не бесит. — Скорость, — повторяет Хосок, качая головой. — Ты говоришь о скорости, как будто это магия. Чонгук, у него вес. Он весит центнер. Если он поймает тебя хоть раз, он раздавит твою грудную клетку, как яичную скорлупу.       Чонгук, наконец, поднимает глаза. Взгляд – стальной, безжизненный, как у рыбы, которую вытащили на лед и забыли заморозить. Смотрит на Хосока с той особенной пустотой, которая всегда появляется у него перед выходом. Это не злость. Злость – роскошь для тех, у кого есть чувства. У Чонгука есть только цели. — Если он поймает, — спокойно отвечает Чонгук, и в его голосе появляется едва заметная пауза, — значит, я заслужил.       Хосок открывает рот, чтобы возразить, но быстро замолкает, потому что знает: спорить с Чонгуком перед боем – все равно что пытаться остановить цунами с помощью зонтика. Бесполезно и унизительно.       С другой стороны кулис доносится гул – толпа затихает. Это значит, что ведущий выходит на ринг. Хромой старик с татуированным черепом на шее и микрофоном, который он использует чаще как дубинку, чем как усилитель голоса. Его зовут Джонхо, но никто не помнит его настоящего имени. Он – голос «Аида», и его работа – накалять публику до такой степени, чтобы она требовала смерти. — Леди и джентльмены! — голос Джонхо прорезается сквозь дым и гул. — Вы ждали этого всю неделю! Наш Король, наш Ледяной Палач, человек, который никогда не проигрывал! Чон Чонгук!       Толпа взрывается. Крик тысячи глоток, топот сотен ног, грохот кулаков о металлические барьеры. Чонгук даже не вздрагивает. Он слышит этот звук каждый день, он стал для него фоновым шумом, как гул вентиляции или капли воды в туалете. — Но сегодня! — продолжает Джонхо, и в его голосе появляется сладкая, садистская нотка. — Сегодня у нас особенный гость! Человек, который не знает слова «поражение»! Двукратный чемпион подпольных боев в Пусане! Мужик, который в одиночку зачистил целый бордель, потому что ему не понравился счет! Встречайте! Кан Донхён!       Из противоположного прохода выходит громадина. Метр девяносто, плечи – шире дверного проема, руки в татуировках, которые теряются в складках жира и мышц. В правой руке он сжимает нож – не кухонный, даже не перочинный. Боевой, с зазубринами. Таким удобно не резать, а рвать, оставляя надорванные раны, которые не зашиваются нормально. Хосок на секунду зажмуривается, будто от боли. — У него нож в правой, — тихо говорит он. — Он левша, Чонгук. Это отвлекающий маневр, настоящий удар будет левой.       Чонгук смотрит на громилу сквозь прорези в металлической сетке. Кан Донхён уже поднимается на ринг, сбрасывая халат с плеч. Его торс – это карта боевых шрамов. Крест-накрест, волнами, кругами. Кто-то пытался убить его ножом, кто-то пытался сжечь, кто-то явно разрядил в него обойму, но пули не пробили эту гору плоти. — Он левша, — повторяет Хосок. — Пожалуйста, просто будь осторожен.       Чонгук отрывается от стены. Его тело движется плавно, без лишних движений – каждое сокращение мышц подчинено одной цели: эффективности. Он не разминается, не прыгает, не бьет кулаками воздух. Он просто идет к выходу на ринг и не думает о том, что с ним будет через минуту. — Ты слышал меня? — Хосок хватает его за запястье и шепчет отчаянно, почти в ухо. — Левша. Удар будет слева, и он не просто хочет победить, он хочет тебя убить. В его контракте написано: «без правил». Это значит – глаза, горло, пах, все.       Чонгук поворачивает голову и смотрит на Хосока. На секунду в его глазах появляется нечто похожее на человеческое. Черт его знает, что именно, длится это ровно мгновение. — У тебя есть адреналин, — говорит Чонгук. — Шприц в правом кармане. Если я рухну – коли, если умру – забери мою долю и вали из города. Хватит с тебя этого дерьма.       Он выдергивает руку и шагает вперед. Свет прожекторов бьет в лицо, ослепляя, но Чонгук не щурится. Он привык к боли, привык к яркому, привык к темноте. Он привык ко всему, что делает его человеком, потому что давно перестал им быть.       Толпа приветствует его так, будто он бог. Или дьявол. Разницы нет, в общем и целом. В «Аиде» поклоняются силе, а не морали. Чонгук поднимается на ринг, и стальные прутья клетки захлопываются за его спиной. Его дом, его тюрьма, его сцена. Кан Донхён стоит в противоположном углу, перекатывая нож с ладони на ладонь. Он ухмыляется – гнилые зубы, запах чеснока и перегара долетает даже через расстояние, а жирные губы складываются в оскал. — Ты мелкий, — говорит Кан. — Такого даже на корм собакам не дают. Моим точно не хватит.       Чонгук молчит и смотрит на нож. На правую руку, на левую, которая прячется за спиной. Хосок был прав: правая держит оружие, левая уже сжата в кулак, готовая к удару.       Чонгук делает полшага вперед. — Ты меня слышишь, пиздюк? — Кан повышает голос. — Я тебя изнасилую прямо на этом ринге, а потом вырежу твое сердце и съем!       Толпа взвывает. Кто-то визжит от восторга, кто-то кричит: «Убей его, Король!». Чонгук закрывает глаза на секунду. В его голове – тишина, абсолютный вакуум. Нет мыслей, нет страха, нет плана. Только тело, только реакция.       Он делает второй шаг и Кан не выдерживает. Он бросается вперед, и это похоже на обрушение скалы – тяжелый, громкий, неотвратимый. Нож в правой руке описывает дугу, целясь в живот. Чонгук уворачивается – ровно настолько, чтобы лезвие прошло в миллиметре от его майки, полоснув воздух. В тот же момент левая рука Кана взлетает вверх – мощный апперкот, который мог бы снести голову с плеч. Но Чонгук уже не там. Он проваливается вниз, уходя под удар, как вода уходит под лед. Его тело сгибается почти пополам, и он оказывается вплотную к противнику – слишком близко для удара, слишком низко для захвата.       Его правая рука взмывает вверх. Кулак Чонгука находит челюсть Кана с идеальной точностью. Удар входит в кость под сорок пять градусов, в ту точку, где челюсть крепится к черепу – самое слабое место. Чонгук вкладывает в этот удар вес всего тела, импульс, центробежную силу. Позвонки его спины скручиваются пружиной, высвобождая энергию, накопленную за годы тренировок.       Хруст. Мокрый, громкий, отчетливый. Хруст, который слышен даже сквозь рев толпы. Кан замирает на мгновение, будто не понимает, что произошло. Его глаза расширяются – в них появляется ошеломление, детское, почти комичное, а затем тело просто отключается. Он падает вперед, как дерево, подрубленное у корня, и его голова с глухим стуком встречается с полом ринга.       Чонгук смотрит вниз. На его костяшках – кровь. Он не знает, своя или чужая. Наверное, своя – кожа на костяшках лопнула, обнажив мясо. Он должен чувствовать жгучую боль, но вместо этого ощущает только холодную пустоту. Как будто удар высосал из него последние эмоции.       Толпа молчит ровно три секунды, а потом снова взрывается. Это даже не крик. Это вой. Стена звука, которая обрушивается на Чонгука со всех сторон. Он слышит свое имя, перемешанное с матами и восторгом. Кто-то плачет, кто-то смеется, кто-то пробивает себе путь к бару, чтобы залить адреналин алкоголем. Чонгук не поднимает руки в победном жесте – он просто разворачивается и идет к выходу из клетки. Его ноги ступают твердо, спина прямая. Он не смотрит на поверженного врага, не смотрит на Хосока, который уже бежит к нему с аптечкой в руках.       Ведущий хрипит в микрофон: — Двенадцать секунд! Господи, он сделал это за двенадцать секунд! Чон Чонгук!       Чонгук проходит мимо ведущего, даже не взглянув на него. Его ждет гримерка, холодный душ, и тишина. Всегда, всегда тишина.       Гримерка Чонгука – это квадратный метр бетона, лишенный даже намека на уют. Стены голые, за исключением одного зеркала – дешевого, в трещинах, купленного в хозяйственном магазине за три тысячи вон. Стол – старый реквизит, притащенный из подсобки. Стул – рассохшийся, с торчащей пружиной, которую Чонгук не чинит специально: пружина не дает ему расслабляться. Хосок заходит следом, закрывает дверь изнутри – тяжелый металлический щелчок, который отсекает шум. В гримерке становится тихо. Слышно только дыхание. — Садись, — командует Хосок голосом, который не терпит возражений. Единственное время, когда он позволяет себе приказывать – когда Чонгук истекает кровью. Тем более, если почти смертельно.       Чонгук садится, ставит локти на колени и протягивает руки ладонями вверх. Кровь капает на бетонный пол – медленно, ритмично, будто часы отсчитывают чью-то жизнь. Кожа на костяшках содрана до мяса, но хуже всего – средний палец. Он опух, покраснел, налился пульсирующей болью, которую Чонгук игнорирует с той же легкостью, с какой игнорирует запах собственного пота. — Ты идиот, — Хосок опускается на корточки перед ним, дрожащими пальцами открывает аптечку. — Ты даже перчатку не нацепил, у тебя костяшки голые. Зачем ты сорвал бинты? Я же перемотал тебя перед боем!       Чонгук молчит и смотрит на свои руки. Они кажутся чужими – красные, опухшие, покрытые старыми рубцами. Сколько раз он их разбивал? Сто? Триста? Он сбился со счета где-то в первый год, когда тело еще помнило боль. — Ты опять сорвал кожу, — бормочет Хосок, обрабатывая раны перекисью. Шипение, белая пена. Чонгук не вздрагивает. — Чонгук, блять, ты хоть что-то чувствуешь? — Нет, — отвечает Чонгук, и это не ложь.       Хосок замирает на секунду. Его пальцы – тонкие, музыкальные, такие нежные, что кажутся неуместными в этом аду – сжимаются на запястье Чонгука. — Я не про боль, — голос Хосока стал на тон тише. — Я про… хоть что-то. Ты вышел и почти убил человека за двенадцать секунд. Он там сейчас лежит с раздробленной челюстью, и врачи не уверены, что он сможет говорить. А у тебя пустые глаза, как будто ты съел бутерброд, а не покалечил мужика.       Чонгук поднимает глаза на Хосока. Зеркало за спиной друга отражает его лицо – бледное, острое, с темными кругами под глазами. Он не помнит, когда в последний раз спал нормально. Четыре часа в сутки, урывками, с пистолетом под подушкой. — Хосок, — отвечает он медленно, — если я буду чувствовать, я перестану выживать. Ты хочешь, чтобы я перестал выживать?       Хосок отводит взгляд. Его руки дрожат, когда он начинает перематывать костяшки бинтом – белым, стерильным, таким чистым, что он выглядит чуждо на фоне грязной гримерки. — Нет, — шепчет Хосок. — Я не хочу. Но еще я не хочу, чтобы ты превратился в… в это. — В монстра? — Чонгук почти улыбается. Уголки его губ дергаются, но не поднимаются. — Так я уже.       Хосок затягивает бинт туже, чем нужно, но Чонгук не морщится. Боль проникает в сознание, но тонет в толще пустоты, как камень в болоте. Там, внутри, есть только тьма и тишина. Никаких монстров – только он сам, съежившийся комок, который боится сделать вдох. — Ладно, — Хосок поднимается, хлопает Чонгука по плечу. — Идем, я закажу тебе еду. Нормальную, а не эту дрянь из автомата.       Он протягивает руку, чтобы помочь Чонгуку встать. Чон смотрит на его ладонь – гладкую, ухоженную, с накрашенными ногтями. Такую человеческую, такую теплую. Но не берет ее. Он поднимается сам, оттолкнувшись от стены, и идет к двери. — Я не голоден. — Ты никогда не голоден, — вздыхает Хосок. — Поэтому у тебя вес как у подростка.       Чон открывает дверь и шагает в коридор. Там уже ждут двое охранников – бывшие бойцы, которые не выдержали конкуренции и продали себя в шестерки. Они нервно переминаются с ноги на ногу, глядя на Чонгука с той смесью страха и уважения, которую он видел тысячу раз. — Босс, — один из них, лысый, с татуировкой паука на шее, прочищает горло. — Там это… к вам посетитель. Сказал, что вы его ждете.       Чонгук хмурится, потому что никого не ждет. Никто не приходит в «Аид» просто так. Если кто-то хочет его видеть, значит, или хочет убить, или проиграть в карты, или пришел отдать долг. Долги – единственные гости, которые не вызывают у Чонгука раздражения. — Кто? — Незнакомый, — татуированный пожимает плечами. — Высокий, худой. Врач, кажется. Сказал, что вы ему должны.       Чонгук останавливается и вопросительно вскидывает бровь. Секунда замешательства и его зрачки сужаются. Он не должен никому, не должен вообще ничего, кроме смерти, но в его памяти всплывает имя – старый хирург, который работал в «Аиде» до прошлого месяца. Чон Чхоль, старый выпивоха, который в один прекрасный день собрал вещи и сбежал, забрав аванс и оставив в операционной стерильную пустоту.       Должен. Значит, это новый хирург. Тот, кого прислал Юнги и тот, кто будет зашивать бойцов, когда их тела разваливаются на части. Тот, кто увидит его голым по пояс, с кровоточащими ранам и тот, кто, скорее всего, сбежит через неделю, как и все предыдущие. — В кабинете? — спрашивает Чонгук. — В кабинете, — кивает лысый. — Уже полчаса ждет. Сказал, что не торопится.       Чонгук сворачивает в боковой коридор. Его кабинет находится в конце – там, где кончается шум и начинается абсолютная тьма. Комната без окон, с одной лампой, которая вечно мигает, и сейфом, встроенным в стену. Рабочее место человека, который перестал быть человеком. Он толкает дверь плечом и входит.       Там, в кабинете, при свете мигающей лампы, стоит кто-то, кого Чонгук не ожидал увидеть. Он ожидал покорного хлюпика в белом халате, который будет трястись, заикаться и клясться, что он лучший хирург в городе или даже стране. Так было с тремя предыдущими. Но этот… этот стоит у стены, скрестив руки на груди, и не двигается с места. Он не прячет взгляд, не мнет пальцы, не оглядывается по сторонам с любопытством, как турист в музее. Он просто стоит и смотрит на Чонгука, чуть склонив голову набок, словно изучает экспонат. И в этом взгляде нет ни капли страха.       Чон застывает на пороге. Он не привык к людям, которые не боятся. Люди всегда боятся. Даже Хосок, который знает его дольше всех, иногда вздрагивает от резких движений. А этот… — Закрой дверь, — говорит незнакомец голосом низким, чуть хрипловатым, с ленивой, текучей интонацией. Он не просит, а утверждает. — Сквозняк.       Чонгук с силой захлопывает дверь. Она врезается в косяк с глухим, тяжелым стуком. Секунда – и они остаются вдвоем в полутьме, подсвеченные только желтым, прерывистым светом лампы. Незнакомец делает шаг вперед и Чонгук четче замечает его лицо: высокие скулы, резко очерченный подбородок, пухлые губы, которые изгибаются в полуулыбке – не веселой, не доброй, а скорее насмешливой, как у человека, который знает какой-то секрет. Глаза – темные, почти черные, с длинными ресницами, которые отбрасывают тени на скулы. Он смотрит прямо в глаза Чонгуку, и его взгляд не отрывается, не дрожит.       Еще шаг. Незнакомец обходит Чонгука по дуге, двигаясь с кошачьей грацией, неспешно, будто у него есть все время мира. Он останавливается за спиной Чонгука, и Чонгук чувствует его дыхание на своей шее – теплое, чуть влажное. — Так, значит… — произносит незнакомец, и его голос вибрирует прямо у уха Чонгука, — ты и есть тот самый якобы Король.       Чонгук не поворачивается. Его мышцы напрягаются сами собой – привычка.  — Кто ты? — А ты не догадываешься? — незнакомец снова смещается, появляясь сбоку. Он не перестает двигаться, словно в танце, каждый его шаг легок и точен. Он обходит Чонгука, как стервятник кружит над падалью, и заканчивает свой круг прямо перед ним – на расстоянии вытянутой руки.       Чонгук смотрит на него в упор. Он видит каждую деталь: темные волосы, небрежно зачесанные назад, но выбивающиеся пряди на висках; серый пиджак, слишком дорогой для этого места; белая рубашка, верхняя пуговица расстегнута, обнажая ключицу. На его руках нет бинтов, нет мозолей. Пальцы – длинные, изящные, с идеально подстриженными ногтями. Руки хирурга. — Новый врач, полагаю.  — Браво, — парень прикладывает ладонь к груди в издевательском поклоне. — Какая проницательность. Удивительно, как мало времени у тебя ушло на это логическое умозаключение.       Чонгук молчит. Он смотрит на незнакомца, пытаясь понять, что это за игра. Никто не разговаривает с ним так. Никто не позволяет себе такой тон. Любой, кто сказал бы «браво» с такой интонацией в его кабинете, уже лежал бы на полу с переломанной челюстью. Но этот не лежит. Пока. Этот стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на Чонгука с откровенной, неприкрытой насмешкой. — Меня зовут Ким Тэхен, — говорит он, и в его имени нет никаких титулов, никакого «доктор» или «профессор». Просто имя. Так, будто Чонгук должен знать его. — Юнги прислал меня. Сказал, что ты нуждаешься в хорошем хирурге, а не в тех алкашах, которые даже вены не могут найти. — Я не нуждаюсь ни в ком в принципе, — Чонгук сжимает зубы. Его костяшки, перемотанные бинтами, пульсируют тупой болью, но он игнорирует ее. — О, правда? — Тэхен поднимает бровь, и в его голосе появляется та же ленивая ирония, как у кота, играющего с мышью. — А кто тогда зашьет твоих бойцов, когда ты превратишь их в фарш? Кто будет пришивать тебе пальцы, когда ты перестанешь их чувствовать? — Он кидает взгляд на бинты на руках Чонгука и цокает языком. — У тебя содрана кожа на костяшках и ты даже не промыл раны как следует. Хосок, конечно, пытался, но у него руки танцора, а не хирурга. Он не видит разницы между чистой и грязной раной. — Заткнись, — произносит Чонгук, и в его голосе появляется сталь. — Ты здесь не для того, чтобы учить меня жизни, а для того, чтобы работать.       Тэхен смотрит на него с любопытством, как ребенок, рассматривающий жука, которого хочет раздавить. — А ты напряженный, — говорит он, наклоняя голову. — Я думал, ты будешь выше и шире. Странно. Ты даже не потеешь, хотя только что вернулся с боя. Это от наркоты или от импотенции?       Комната застывает. Секунду Чонгук просто смотрит на Тэхена, не веря своим ушам. Никто никогда не говорил ему таких вещей. Никто – даже в моменты, когда его ненавидели лютой ненавистью. Но этот… этот стоял прямо перед ним, смотрел в глаза и улыбался, будто сказал самую забавную шутку в мире. Чонгук чувствует, как внутри него поднимается что-то горячее. Он не помнит этого чувства. Ярость, а, может, гнев? Он забыл их вкус. Но сейчас, глядя на этого наглого, слишком красивоего ублюдка, он чувствует, как его руки начинают дрожать от желания сжать чью-то шею, и он не медлит. Чонгук бросается вперед с молниеносной скоростью. Его правая рука хватает Тэхена за горло, левая – за плечо, и он швыряет его спиной в стену с такой силой, что бетонная крошка осыпается на пол. Врач ударяется о стену с глухим стуком, но не издает ни звука. Его глаза расширяются от неожиданности, но не от страха. Он смотрит на Чонгука, и даже в этой позиции – прижатый к стене, с перекрытым дыханием, с побелевшими костяшками – на его губах появляется та же кривая, насмешливая улыбка. Чонгук перекрывает его дыхание ладонью. Сжимает пальцы на шее – достаточно, чтобы Тэхен почувствовал давление, но не достаточно, чтобы убить. Пока что. — Что ты сказал? — шепчет Чонгук. Его голос низкий, вибрирующий. Он почти не узнает его. Так говорят монстры. Так говорят, когда внутри просыпается зверь.       Тэхен не пытается вырваться. Он просто смотрит в глаза Чонгуку, а его зрачки расширены, темны и бездонны. — Ну ты же слышал меня, Король, — выдыхает он, с трудом втягивая воздух. — Или тебе не нравится, когда тебе говорят правду?       Чон еще сильнее сжимает пальцы. Он чувствует, как под ними бьется пульс Тэхена – быстрый, неровный, но не панический. Тэхен, очевидно, не боится. Он смотрит на Чонгука с тем же любопытством, что и минуту назад, будто его не душат, а показывают фокус. — Я же могу убить тебя прямо сейчас, и никто не спросит меня почему.  — Можешь, — соглашается Тэхен. Его голос срывается на хрип, и он кашляет, но улыбка не исчезает. — Но если ты убьешь меня, то останешься без хирурга. Юнги пришлет другого – тупого, послушного, который будет тебя бояться. Ты этого хочешь? Чтобы все боялись тебя?       Чонгук молчит. — Ты уже победил, — продолжает Тэхен, и в его голосе появляется шепот — заговорщицкий, почти интимный. — Все же боятся тебя. Все, кроме меня. И ты знаешь, что тебе это нравится. Потому что ты устал от овец, а тебе нужен тот, кто укусит в ответ. Я не прав?       Чонгук вглядывается в его лицо ровно пять секунд. Время тянется резиной, он слышит собственное сердцебиение – редко, тяжело, гулко. Он чувствует тепло тела Тэхена под ладонью, запах его одеколона – горький, цитрусовый, свежий, и в этом запахе снова нет страха.       Он отпускает парня, Тэхен падает на пол, хватает ртом воздух, сжимает горло. Из его глаз выступают слезы – чисто физиологическая реакция на удушье, но Чонгук видит, что в этих слезах нет унижения. Тэхен смеется. Он кашляет и смеется, прижимая ладонь к краснеющей коже. — Быстрый, — хрипит он, поднимаясь на ноги и отряхивая пиджак. — Я почти уважаю тебя.       Чонгук стоит перед ним, тяжело дыша, и его руки все еще дрожат. Он ненавидит эту дрожь. Он ненавидит тот факт, что этот недо-врач смог вывести его из себя. — Слушай сюда, хирург, — говорит Чонгук, и в его голосе лед. — Ты работаешь здесь, шьешь моих бойцов и не открываешь рот, когда я рядом. Ты делаешь это и исчезаешь. Опоздаешь на операцию – убью. Будешь острить – отрежу язык. Доступно объяснил?       Ким смотрит на него с прищуром. Поправляет воротник рубашки, на котором остались следы от пальцев Чонгука – красные, ровные линии. Проводит пальцами по шее, где уже появляется синяк, и улыбается снова – не криво, а почти что сладко. — Доступно, конечно, но есть пару нюансов.       Чонгук замирает и машинально поднимает бровь от удивления. — Я опоздаю, — произносит Тэхен, и его голос звучит спокойно, размеренно, как лекция. — Я буду острить, и ты не сделаешь мне ни черта, — он подходит к двери, открывает ее и поворачивается на прощание. — Завтра я приду в операционную в восемь. Если ты хочешь перерезать мне горло, сделай это до завтрака. После кофе я злой.       Врач уходит. Его шаги стихают в коридоре – легкие, грациозные, почти танцующие, а Чонгук остается один в полутемном кабинете, с перемотанными костяшками и слегка дрожащими пальцами. Он подходит к столу, опирается на него руками и смотрит в свое отражение в зеркале на стене.       Вот он – Король, Ледяной Палач. Человек, который за двенадцать секунд сломал челюсть двукратному чемпиону. Но в его глазах – не лед. Там что-то новое. Что-то, чего он не чувствовал много лет. Страх. Он боится этого Ким Тэхена. Не смерти, не боли, а того, что этот странный, колкий хирург может разбудить в нем того, кого он похоронил глубоко внутри. Человека.       Чонгук сжимает кулак до боли в костяшках, и кровь снова проступает сквозь белые бинты. Он смотрит в зеркало на свое лицо – бледное, острое, с темными кругами под глазами. Задержав внимание на несколько секунд, он выключает свет и остается в темноте. А за дверью – шаги Ким Тэхена, которые все еще эхом звучат в коридоре. И в этих шагах – вызов, обещание боли жизни.

***

      Чонгук не выходит из кабинета до тех пор, пока шум в клубе не стихает. Толпа расходится, оставляя за собой запах алкоголя, сигарет и плохой музыки. Он слышит, как охранники запирают внешние двери, как убирают стулья, как кто-то вытирает кровь с ринга. Сам он не двигается с места. Спиной к стене, лицом к двери. Он ждет, но не знает, чего именно – может быть, Тэхен вернется. Может быть, он придет с ножом, а может быть, он придет с улыбкой. Чонгук хочет этого. Он хочет схватить его снова, прижать к стене, сжать его горло так, чтобы тот перестал улыбаться.       Но Тэхен не возвращается. Чонгук закрывает глаза. В его памяти – голос Тэхена. Мелодичный, с легкой хрипотцой. Слова, которые все еще горят в груди:  «Ты хочешь, чтобы кто-то не боялся тебя».       Он не хочет. Он не может хотеть. Он просто забыл, как это делается. Но что-то внутри него – то, что он считал мертвым, – шевелится. Как змея, которую пригрели на груди или червь, который грызет яблоко изнутри.       Чонгук открывает глаза. В зеркале – его уставшее, злое отражение, а в уголке губ – что-то, чего там не должно быть. Улыбка. Он улыбнулся. Впервые за три года. Впервые с тех пор, как похоронил отца и продал душу этому клубу. Улыбнулся, потому что вспомнил слова Ким Тэхена. «Ты устал от овец, а тебе нужен тот, кто укусит в ответ».       Чонгук медленно проводит пальцами по губам, стирая улыбку. Она исчезает, оставляя за собой холодную маску. Он выходит из кабинета, оставляя за собой темноту. В коридоре пусто, только вдали, у главного входа, Хосок разговаривает с охранниками. Чонгук проходит мимо, не поднимая глаз. — Чонгук! — окликает Хосок. — Ты куда? Я заказал еду! — Не надо, — бросает Чонгук через плечо. — Я поем завтра.       Он выходит на улицу – холодный, сырой воздух обжигает легкие. Ночной Сеул светится огнями неоновых вывесок, которые отражаются в лужах на асфальте. Чонгук смотрит вверх, где между высотками виднеется кусочек черного неба. Там нет звезд.       Идет к своей машине – черному «Ауди», который стоит в переулке. Открывает дверь, садится на водительское сиденье, заводит двигатель, смотрит вперед, не видя дороги. В его голове – лицо Ким Тэхена. Насмешливое, яркое, живое. «После кофе я злой».       Чонгук сжимает руль так сильно, что бинты на костяшках пропитываются кровью. — Посмотрим, — шепчет он в пустоту и нажимает на газ.        Машина врывается в ночь, оставляя за собой две полосы красных огней, похожих на глаза зверя, который только что проснулся и понял, что он голоден.