Аид

      Операционная в «Аиде» пахнет смертью, перекисью и отчаянием. Чонгук ненавидит этот запах. Не потому, что он отвратителен (он привык к отвратительному), а потому, что этот запах означает, что кто-то из его людей слишком слаб, чтобы умереть на ринге, но слишком силен, чтобы умереть в грязи. Сегодня этот кто-то – Пак Джинхо. Двадцать три года, пять побед, шесть поражений. Последнее поражение едва не стало его последним: противник сломал ему три ребра, одно из которых пробило легкое. Джинхо не мог дышать, когда его притащили в операционную. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью, и его глаза были залиты белыми красками от боли.       Чонгук стоит в углу операционной, прислонившись спиной к стене. Его руки скрещены на груди, ноги расставлены на ширину плеч, взгляд прикован к столу, где лежит Джинхо, подключенный к аппарату ИВЛ. Он не моргает, стоит так уже двадцать минут, с тех пор как Тэхен вошел в операционную, даже не взглянув в его сторону. Работает этот врач как демон, как одержимый, как человек, для которого хирургия – это не профессия, а стихия. Его пальцы двигаются с пугающей точностью – легкие, быстрые, почти невесомые движения, которые контрастируют с грубой реальностью открытой грудной клетки. Он не смотрит на Чонгука. Он вообще не смотрит ни на кого, кроме раны, которая зияет красным на бледной коже Джинхо. — Зажим, — говорит Тэхен голосом низким, ровным, без эмоций. Медсестра – пожилая женщина с усталыми глазами – подает ему инструмент, и Тэхен берет его, даже не взглянув. — Всасывание. Еще. Кровь не останавливается.       Он наклоняется над столом, и его лицо оказывается в нескольких сантиметрах от раны. Чонгук видит его профиль – резкий, острый, с высокими скулами, которые отбрасывают тени на щеки. На лбу Тэхена – капли пота, он не вытирает их, потому что, вероятно, ему совсем не до каких-то там капель, когда перед ним еле дышит пациент. Его губы сжаты в тонкую линию, и на них нет ни следа той улыбки, которая была вчера.       Чонгук смотрит на его пальцы. Длинные, тонкие, с идеальным маникюром. Они двигаются в ране, как рыбы в воде – плавно, естественно, без колебаний. Чонгук видит, как он зажимает артерию, как накладывает швы, как его движения становятся все быстрее, все увереннее. Он не должен смотреть. Он должен следить за процессом, оценивать эффективность, принимать решения, но он не может оторвать взгляд от рук Тэхена. От того, как они двигаются, как касаются живого мяса. Ким, не оборачиваясь, вдруг произносит: — Если хочешь посмотреть на мой член, скажи прямо. Не надо прятаться за трупами.       Тишина в операционной становится абсолютной. Медсестра замирает с тампоном в руках, а ассистент, молодой парень, который стажируется у Тэхена, роняет скальпель на пол. Звук металла о бетон режет воздух и слух каждого находящегося в комнате.       Чонгук не двигается. Он смотрит на затылок Тэхена – темные волосы, собранные в хвост, открывающий шею. Шею, на которой все еще видны следы от его пальцев – сине-фиолетовые пятна, которые расползаются под кожей, как кляксы на промокашке. — Повтори, — говорит Чонгук. Его голос – ровный, ледяной, без интонации. Но каждый в этой комнате слышит в нем угрозу.       Тэхен не оборачивается. Он продолжает накладывать шов, и пальцы его даже не дрожат. Хотя, наверное, стоило бы.  — Ты же слышал меня, Король, что за мания переспрашивать? — говорит он с той же ленивой интонацией, что и вчера. — Ты смотришь на мои руки так, будто хочешь их съесть. Я предпочитаю, чтобы меня трахали с уважением, а не с голодным взглядом. Но, возможно, ты не умеешь по-другому.       Чонгук отталкивается от стены. Он пересекает комнату в три шага, его тело движется с той же смертоносной грацией, что и на ринге. Рука вонзается в волосы Тэхена – шелковистые, мягкие, неожиданно послушные – и он дергает назад с такой силой, что Тэхен вынужден выпрямиться, оставив рану Джинхо открытой. — Держи язык за зубами, — шипит Чонгук ему в ухо. Дыхание прерывистое, горячее, почти обжигающее. — Ты мой сотрудник, хирург, и рот твой работает только по делу. Ясно выражаюсь?        Тэхен не сопротивляется от слова совсем. Настоящий пример покорности. Он позволяет тащить себя к раковине в углу, позволяет наклонить над ней лицом вниз. Чонгук прижимает его голову к холодному металлу так, что щека Кима вдавливается в нержавейку. — Если ты не будешь молчать, я сделаю так, чтобы ты больше не смог говорить в принципе, — продолжает, а у самого волосы на голове дыбом от злости стоят и глаза яростью наливаются. Что он себе позволяет?       Ким не отвечает. Секунду молчит, и Чонгук уже думает, что победил, что этот наглый ублюдок наконец-то понял, как себя нужно вести. А затем Тэхен смеется. Это не нервный смех, не истерика и далеко не отвлекающий маневр от своих слез. Это низкий, гортанный смех, который рвется из его горла, как смех человека, который смотрит в лицо смерти и находит его забавным. Он смеется, и его дыхание сбивается, а Чонгук чувствует, как вибрация непонятного ему «хаха» передается через руку, впитывается в его пальцы. — Господи, — выдыхает Тэхен между приступами смеха. — Ты такой… такой предсказуемый. Схватить за волосы, прижать к стене, угрожать. У тебя есть еще приемы, Король? Или ты только это умеешь?       Чонгук сильнее прижимает его к раковине. Слышно, как лязгает металл, как Тэхен ударяется подбородком о край. Чон должен бы остановиться, должен бы отпустить его, приказать продолжать операцию, пока Джинхо не умер, но не может. Его пальцы сжимаются на волосах врача сильнее, и Чонгук чувствует, как у него начинает дергаться глаз. Мелкая, нервная дрожь, которую он не испытывал много лет. Глаз дергается, и это раздражает его больше, чем любые слова Тэхена. — Ты не боишься, что я убью тебя за такие выходки? — шепчет Чонгук от ярости, подаваясь чуть ближе и почти касаясь губами чужого уха.  — А почему я должен бояться? — Тэхен пытается повернуть голову, но Чонгук держит крепко. Конечно, как еще по другому может держать боец подпольных боев. — Ты не убьешь меня, пока я нужен тебе и не покалечишь, потому что тогда я не смогу работать. Ты можешь только… — он делает паузу, и его голос становится сладким, почти нежным, — …трахать меня. Но даже для этого у тебя, кажется, не хватает смелости.       Чонгук отпускает его так резко, что Тэхен чуть не падает на пол. Он хватается за край раковины, выпрямляется, поправляет халат. Его глаза – темные, блестящие, с расширенными зрачками — смотрят на Чонгука с вызовом. На его щеке – красное пятно от металла раковины, которое, очевидно, медленно будет превращаться в синяк. — Какой же ты идиот, — говорит Чонгук, сдерживая ярость и пытаясь вернуть свое спокойное состояние.  — Возможно, — Тэхен пожимает плечами. — Но я идиот, который сейчас спасает твоего бойца, пока он не умер от того, что ты устроил здесь цирк.       Он поворачивается обратно к столу, и Чонгук видит, как его пальцы – теперь чуть дрожащие – снова берутся за инструменты. Тэхен работает молча, не оглядываясь. Медсестра подает ему иглу, нитки, марлевые салфетки. Звенящая тишина заполонила все пространство. Чонгук стоит рядом, не двигаясь. Чувствует, как его глаз все еще дергается – мелкая, раздражающая пульсация, которую он не может контролировать. Он сжимает кулаки, и бинты на костяшках натягиваются до предела, пропитываясь свежей подступающей кровью.       В коридоре, за дверью операционной, Хосок слышал этот смех. Он прислонился ухом к холодной стали, его глаза закрыты, а на лице застыло выражение, которое трудно описать – смесь страха, облегчения и странного понимания. Парень отталкивается от двери, проходит несколько шагов по коридору и останавливается у стены, закуривая сигарету трясущимися пальцами и делая глубокую затяжку.       Он знает Чонгука три года. Три года он видел, как тот превращался в ледяную статую, как отключал эмоции, как превращал свое тело в оружие, но Хосок никогда не слышал, чтобы Чонгук кричал. Даже когда его чуть не убили на ринге, он молчал. Даже когда Хосок вправлял ему плечо без наркоза, он не издал ни звука. А сейчас, из-за двери, он слышал, как Чонгук шипел. Как его голос ломался от ярости, как терял контроль.        Хосок докуривает сигарету до фильтра и тушит ее о стену. Пятно – черное, жирное – остается на бетоне, как напоминание о том, что в этот день произошел какой-то сдвиг по фазе.

***

      В операционной Чонгук наблюдает, как Тэхен продевает ниткой последний шов. Ровный, аккуратный, почти эстетичный – как будто это не рана, а произведение искусства. Тэхен накладывает марлевую повязку, проверяет показатели ИВЛ, снимает окровавленные перчатки и бросает их в утилизатор. — Он будет жить, — говорит Тэхен, поворачиваясь к Чонгуку. В его голосе нет торжества, только констатация факта. — Если он не свалится с кровати и не разорвет швы, через две недели он сможет ходить, через месяц – драться, но я бы не советовал. Легкое уже не будет таким, как раньше.       Чонгук молчит. Он смотрит на руки Тэхена – чистые, вымытые до скрипа, с розовыми ногтями. На них нет ни капли крови. — Можешь идти. — Я не твоя собака, — Тэхен усмехается, снимая окровавленный халат. — Я хирург, и уйду я, когда закончу, — буквально секунда молчания. — Я закончил.       Он направляется к двери, но Чонгук перегораживает ему дорогу. Они стоят лицом к лицу в узком проходе, и Чонгук может видеть каждую деталь лица Тэхена – пухлые губы, слегка припухшие от того, что он их покусывает; ресницы, длинные и темные, которые сейчас опущены; тень на скулах, которая придает его лицу почти болезненный вид. — Ты не должен был смеяться, — говорит Чонгук тихо. — Ты понял? В следующий раз я не остановлюсь.       Тэхен поднимает глаза. В них – та же насмешка и та же искра, которая сводит Чонгука с ума. — В следующий раз, — повторяет Тэхен, будто пробует слова на вкус. — Ты говоришь так, будто уверен, что будет следующий раз. С чего бы? — Потому что я не убил тебя сегодня, — Чонгук наклоняется ближе, нависая над Тэхеном, как скала над пропастью. — Значит, возможно, не убью и завтра.       Тэхен смотрит на него, прищурившись и отводит взгляд первым. Чонгук замечает это и чувствует странное, непонятное удовлетворение. — Ладно, — говорит Тэхен, отодвигая Чонгука плечом. — Иди к своим бойцам, Король. И не забудь зашить себя, твои костяшки кровоточат.       Он выходит из операционной, и дверь захлопывается за ним самостоятельно с глухим звуком. Чонгук стоит один, глядя на закрытую дверь, и замечает, что глаз больше не дергается. Но внутри – в груди, там, где должно быть сердце, – пульсирует что-то странное. Что-то, что он не может описать, но что-то, похожее на коктейль из злости и интереса.       Чон покидает операционную через десять минут, когда медсестра заканчивает перевязывать Джинхо. В коридоре пусто: ни Тэхена, ни Хосока, никого. Только запах сигарет – ментоловых, с легкой сладостью – все еще витает в воздухе. Он проходит к своему кабинету, но останавливается у двери, вслушиваясь в еле доносящиеся голоса. — …Ты понимаешь, кого ты разбудил? — голос Хосока – тихий, быстрый, какой-то обеспокоенный. — Он не был таким три года. Он был… нормальным. Насколько это возможно для него. А теперь ты приходишь, и он срывается на тебе в первый же день. — Я разбудил его? — голос Тэхена – ленивый, насмешливый, как будто он разговаривает с ребенком. — Я думаю, он просто не привык к честности. Все вокруг него лгут, боятся и притворяются. Я не притворяюсь и это бесит его, как ребенка. — Он убьет тебя, — Хосок почти шепчет. — Я серьезно. Он убивал людей за меньшее. — Если он хотел убить меня, он бы уже это сделал, — Тэхен смеется – тот же смех, который Чонгук слышал в операционной. — Он не сделает этого. Он слишком заинтересован. — В чем? — В том, что я не боюсь его. Он привык быть монстром, а монстры скучают по тем, кто их не боится.       Чонгук открывает дверь и оба парня резко замолкают. Хосок сидит на стуле у стены, сжавшись в комок, Тэхен стоит у окна – единственного в этом кабинете, заклеенного черной пленкой, сквозь которую почти не проникает свет. Он поворачивается к Чону, и его лицо не выдает ничего, кроме расслабленности. — Я обсуждал тебя с Хосоком, — первым подает голос Тэхен, как ни в чем не бывало. — Ты не против? — Против. — О, какая жалость, — Тэхен делает шаг к двери, но останавливается рядом с Чонгуком, оказываясь почти вплотную. — Тогда я пойду, мне нужно подготовиться к завтрашней операции. Твой следующий бой через два дня. У тебя есть противник, который уже сейчас ищет способ убить тебя. — Откуда ты знаешь? — Чонгук настороженно сужает глаза. — Потому что Юнги рассказал мне, — улыбается. — Мы давние друзья, и он предупредил меня, чтобы я не связывался с тобой. Сказал, что у тебя проблемы с контролем.       Чонгук сжимает свою челюсть от вновь подступающей злости. Как же его раздражает этот назальный врач и Юнги. Коп, который вечно лезет не в свои дела. Коп, который прислал этого ублюдка, чтобы, очевидно, шпионить за ним. Коп, который теперь знает его слабость. — Иди, — сдавленно произносит Чонгук. Не то что бы его волновал этот факт, но хотелось бы, чтобы все было как раньше. Или так только кажется.       Тэхен пожимает плечами и выходит. Его шаги стихают в коридоре, и Чонгук остается один с Хосоком. Друг совершенно не смотрит на него. Он изучает свои руки, покрытые розовым лаком и подходит к столу, садясь в кресло. Тишина длится минуту, может две, а то и все пять. — Почему ты не предупредил меня?  — О чем? — Хосок поднимает глаза. — О том, что он псих? Я сам не знал. — О том, что он друг Юнги. Он должен был прислать врача, но это обязательно должна была быть независимая сторона, а теперь нужно придумать, как все обезопасить. Мне не нужны проблемы.       Хосок только устало вздыхает. Он проводит рукой по волосам и заправляет за ухо ту самую розовую прядь. — Юнги не враг тебе. Он просто хочет контролировать ситуацию. Тэхен – его человек, но он не шпион, Чонгук. Он слишком честен для этого. — Слишком честен? — Чонгук усмехается. — Он оскорбил меня в первый же день и смеялся мне в лицо, когда я душил его.  — Да, — Хосок кивает. — Это и есть честность. Но это не значит, что он враг. Может быть, он просто… нужен тебе.       Чонгук смотрит на Хосока так, будто тот сошел с ума. В глазах пляшут черти, которые хотят или окончательно стащить Чона с катушек, или заставить его убить уже это нахальное подобие человека.  — Нужен? Никто мне не нужен. — Ты не можешь быть один вечно, — Хосок поднимается со стула, подходит к столу и опирается на него руками. Так он чувствует себя влиятельнее, хоть и понимает, что на Чонгука это вряд ли произведет впечатление. — Я знаю, ты думаешь, что можешь, но тебе нужен кто-то, кто тебя не боится.       Чонгук отворачивается и смотрит в стену, покрытую трещинами, видит в них узоры – случайные, не имеющие смысла. Так же, как и его жизнь. — Я хочу работать, драться и убивать. Все остальное – слабость. — Это не слабость, — Хосок говорит тихо, почти нежно. — Это жизнь, и если ты боишься жить, ты уже мертв.       Чонгук сжимает кулаки, чувствуя подступающую злость. Бинты на костяшках натягиваются, и кровь снова проступает – алая, свежая, живая. Живее, чем он сам. Он сам прекрасно знает, что проблемы с самоконтролем имеются. Сам понимает, что нужно что-то менять, просто не видит в этом никакого смысла. Зачем, если его устраивает нынешнее положение дел?  — Убирайся, Хосок.       Парень резко выпрямляется и смотрит на Чонгука с болью – такой открытой, такой человеческой, что Чонгуку хочется ударить его. Но он не делает этого, потому что, все таки, ценит друзей, насколько это возможно. Он просто позволяет Хосоку уйти. А когда дверь закрывается за ним, Чонгук остается один.

***

      Ночь в «Аиде» – это всегда одно и то же. Гул генераторов, скрип дверей, запах дешевого алкоголя и чужого пота. Чонгук спит в своем кабинете на раскладном диване, который он притащил из подсобки три года назад. Он спит мало – не более четырех часов, но просыпается от любого звука. В эту ночь он не спит совсем. Он лежит на диване, глядя в потолок, и думает о Ким Тэхене. О том, как он смеялся; о том, как его пальцы двигались в ране; о том, как его голос дрожал от насмешки. Чонгук не понимает, что это. Он знает только, что это ощущение – странное, теплое, копошащееся где-то в груди – не дает ему уснуть. Он не думал о другом человеке так много лет. С тех пор как убил отца, он не думал ни о ком, кроме врагов и долгов, а теперь – этот хирург с глазами, которые смеются над его страхами. Чонгук закрывает глаза и видит его лицо, пухлые губы, изогнутые в улыбке, темные волосы, падающие на лоб, руки – длинные, тонкие, такие идеальные.       Он поворачивается на бок, пытаясь заснуть, но сон не приходит. Вместо этого приходит воспоминание: Тэхен, прижатый к стенке, с его ладонью на горле, смотрит на него с вызовом, и в этом взгляде не страх, а желание и явная провокация. Чонгук резко сжимает кулак и ударяет им о стену. Глухой стук – и он чувствует, как бинты на костяшках окончательно промокают кровью. Боль возвращает его в реальность. Она всегда возвращает.       Он засыпает только под утро, когда первые лучи солнца – грязного, серого – пробиваются сквозь щели в оконной пленке. Сон его беспокоен, полон образов, которые он не может контролировать. Во сне он снова душит Тэхена, но в этот раз врач не смеется. Он смотрит на Чонгука и говорит: «Ты не убьешь меня. Ты хочешь меня», и Чон резко открывает глаза, застывая в немом крике на долю секунды. Он садится на диване, чувствуя, как пот стекает по спине и сердце бьется быстрее обычного. Он никогда не кричит во сне. Никогда до этого момента, пусть и беззвучного.       Чонгук смотрит на свои руки: бинты пропитались кровью насквозь, их нужно менять, но он не двигается с места. Он просто сидит, глядя в стену, и в его голове звучит голос Ким Тэхена из сна: «Ты хочешь меня». — Нет, — шепчет Чон в пустоту, словно старается переубедить находящихся в комнате призраков. — Я ничего не хочу.       Он встает с дивана, идет в маленькую уборную, прилегающую к кабинету, и включает холодную воду. Моет руки, не чувствуя боли от того, что вода попадает в открытые раны, смотрит на свое отражение в зеркале – бледное, измученное, с темными кругами под глазами – и видит в нем чужого человека.       Это он. «Ледяной Король». Человек, которого боятся тысячи. Но почему он боится одного Тэхена?       Чонгук выключает воду и вытирает руки о полотенце, достает чистые бинты из ящика под раковиной и начинает перевязывать костяшки – аккуратно, методично, с тем же хладнокровием, с каким он убивает на ринге, но его пальцы дрожат, когда он затягивает узел. Он не хочет признавать факт того, что какой-то там врач заставил его почувствовать страх.       Чонгук выходит из уборной и одевается – черная свободная футболка, черные джинсы, черная куртка. Идет в коридор, где уже собираются бойцы на утреннюю тренировку и смотрят на него с уважением и страхом. Чонгук проходит мимо, не глядя на них, потому что взглядом ищет Тэхена. Он не знает, зачем. Может быть, чтобы снова душить его, может быть, чтобы услышать его смех, а может быть, чтобы убедиться, что он все еще не боится.       Чонгук находит его в столовой. Тэхен сидит за столом, пьет кофе и читает книгу в мягкой обложке. Он поднимает глаза, когда Чон входит, и на его лице появляется все та же кривая улыбка. — Доброе утро, Король, — говорит Тэхен. — Выглядишь как дерьмо. Не спал?       Чонгук не отвечает, молча садится напротив Тэхена, не сводя с него глаз. Официант – старый китаец, который работает в «Аиде» дольше всех – подходит к столу. — Кофе, — говорит Чонгук. — Без сахара.        Официант кивает и уходит, а Тэхен смотрит на Чонгука с таким искренним и детским любопытством, что самому ему становится немного неуютно. Он закрывает книгу, откладывает ее в сторону и скрещивает руки на столе. — Искал именно меня, — так спокойно, без вопроса, словно уверен в своей правоте на все сто тысяч процентов. — Почему? — Ты мой сотрудник, я уже говорил, — Чонгук отвечает ровно, без эмоций. — Я имею право знать, где ты находишься.       Тэхен опять смеется, и этот смех – тихий, гортанный – снова вызывает в груди Чонгука странное тепло. — Ты имеешь право, — повторяет Тэхен. — Конечно, ты же король, можешь все. Но ты не хочешь ничего, кроме контроля, и я выбиваю тебя из колеи, потому что я – единственное, что ты не можешь контролировать.       Чонгук сжимает зубы. Бог видит, как его достали эти бесконечные психологические анализы вместо обычных и банальных разговоров. Что ни скажи – в ответ этот хирург выложит все досье из его подсознания, которое он сам частично начинает принимать, и это раздражает его больше всего. Его глаз не дергается, но он чувствует, как внутри поднимается злость. — Думаешь, что знаешь меня?  — Я не знаю тебя, — Тэхен пожимает плечами. — Но я читаю людей. Это моя работа. Я смотрю на их открытые тела, на их кровь, на их органы. Я вижу, кто они на самом деле, и когда я смотрю на тебя, я вижу не монстра. Я вижу испуганного мальчика, который боится, что кто-то увидит его настоящего.       Чонгук встает и стул громко скрежещет по полу. Тэхен не отступает, не отворачивается – он смотрит на Чонгука с тем же любопытством, с тем же вызовом. Кажется, его вообще ничего не смущает. А вообще, есть подозрение, что ему такие резкие удары под дых Чону даже нравятся.  — Игрушка в руках Юнги не может ничего знать. Ты просто хирург, а не всевидящее око. Окстись и перестань строить из себя мозгоправа, — удивительно, но спокойно и самоуверенно, хотя в душе сейчас черти самбу танцуют и хотят раскрасить эту мордашку, сидящую напротив. — Возможно, — Тэхен все еще улыбается. — Но я единственный, кто говорит с тобой как с человеком. Ценил бы.       Чонгук замахивается, хочет ударить Тэхена, разбить его лицо, стереть эту улыбку, но рука предательски застывает в воздухе. Он не может ударить, потому что, если он ударит, Тэхен перестанет улыбаться, и Чонгук потеряет единственное, что сейчас может заставить его чувствовать себя живым. Он медленно опускает руку и громко вздыхает, как обреченный на поражение зверь. Чон никогда не проигрывал, поэтому сделает все для того, чтобы не проиграть и сейчас. — Конченный, господи, какой же ты конченный.       Тэхен кивает, будто соглашается. — Наверное. Но хотя бы я живой, а ты – практически нет.       Чонгук разворачивается и уходит, не дождавшись кофе. Он не оглядывается, но чувствует, как в груди пульсирует что-то новое – странное, сбивающее с толку. Чонгук не знает, что это, но знает, что с этого момента все будет по-другому.       Ким Тэхен вошел в его жизнь, как ураган, и Чонгук боится, что не сможет устоять.

***

      Хосок находит Чонгука на ринге. Тот бьет грушу – один, два, три удара, с той же механической точностью, с которой он убивает. — Чонгук, — Хосок подходит ближе, но держится на расстоянии, словно опасается, что в следующую минуту вместо груши может оказаться его лицо. Хотя и знает, что Чон никогда не навредит по-настоящему близкому. — Что случилось? — Ничего, — Чонгук даже не поворачивается. — Ты кричал во сне.       Чонгук останавливается, а груша раскачивается, скрипя на цепи, заполоняя звуком все пространство.  — Я не кричу во сне. — Ты кричишь, — Хосок говорит тихо. — Я слышал, как ты кричал его имя. — Не неси хуйню хотя бы ты, я уже устал слушать бред, — Чонгук поворачивается. Лицо бледное, злое, с горящими глазами. Он уверен, что не мог вслух кричать.  — Ты боишься, да? — Хосок поднимает руки вверх в смирительном жесте и не двигается с места. Его голос такой ровный и такой успокаивающий, всегда действовал на Чонгука успокоительным свойством, но сейчас только раздражает.  — Пошел вон отсюда.       Хосок смотрит на Чонгука глазами, полными жалости. Такой открытой, такой искренней, что Чонгук не может ее вынести. Она ощущается ртутью, которую запустили по венам вместо крови. Простояв так буквально пол минуты, друг разворачивается и уходит, оставляя Чонгука на ринге с грушей, которая медленно успокаивается. Хотел бы он успокаиваться так же быстро, как и она, но шкала ярости каждый раз только накапливается.       Он не хочет чувствовать в принципе ничего. Ему жилось прекрасно ровно до того момента, как два дня назад не появился этот несносный хирург, будоражащий в нем коктейль из эмоций, так еще и негативных. Где-то в груди – там, где должно быть сердце – пульсирует что-то новое. То, чего он боялся всю жизнь. Надежда, перемешанная с замешательством. Он ненавидел надежду и презирал всех, кто на что-либо надеялся, потому что это удел слабых мечтателей, а мир разбивает таких на осколки, бьет, как хрустальную посуду, ест на завтрак и не давится.        Чонгук ударяет грушу с такой силой, что она отрывается от цепи и падает на пол. Смотрит на нее, тяжело дыша, и чувствует отчаяние. Он не знает, что делать, но он знает одно: с этого момента его жизнь будет меняться, и виноват в этом Ким Тэхен. 

***

      Утро переходит в день, день – в вечер. Чонгук не покидает «Аид». Он тренируется, встречается с бойцами, проверяет отчеты, но мысли – всегда о Тэхене. Он видит его в столовой, в операционной, в коридорах. Тэхен всегда улыбается, всегда смотрит на него с тем же вызовом, и Чонгук не может отвести взгляд. Это похоже на болезнь, на зависимость, на желание, которое он не может контролировать.       Чонгук возвращается в свой кабинет поздно вечером, садится за стол, открывает ноутбук и проверяет почту, надеясь увидеть что-то, что подсказало бы ему, как поступить. Принципы кричат «убей», подсознание шепчет «оставь», и два этих дьявола никак не помогают принять верное решение. Он закрывает ноутбук и откидывается на спинку кресла. В голове – тишина, в груди – пустота, но в этой пустоте – Тэхен. Чонгук закрывает глаза и снова видит его лицо. Пухлые губы, изогнутые в улыбке; глаза, в которых привычная ему насмешка; руки, которые так нежно касаются живого мяса.

***

      День начинается снова. Снова запах операционной, снова кровь, снова бои, но теперь в каждом углу – Тэхен. Чонгук видит его везде, и каждый раз его сердце бьется быстрее. Он не знает, что это, но точно знает, что должен выяснить. И, возможно, должен позволить себе почувствовать то, что он так долго подавлял.       Чонгук смотрит на свои руки, чистые бинты, через которые больше не проступает кровь, надевает перчатки и выходит на ринг. Сегодня он убьет, но в его голове – не кровь противника, а проклятый Ким Тэхен.       И это страшнее, чем смерть.