Умирая вместе

***

— Трусы на месте? — Хочешь проверить? Видеть кого-то настолько убитым после исполнения нескольких песен на тысячи человек – нонсенс. Видеть кого-то настолько же убитым, как и ты сам – из ряда вон. Видеть вездесущего Шамана убитым в целом не вписывается в картину мира, но кого ебёт, когда собственное тело трясёт после выступления и бросает в холодный пот. Хочется ядом плеваться, убивая всё вокруг, оттого едкое «трусы на месте?» легко срывается с губ. Ему бы закинуться чем-то и срочно, но желудок решает всё за него. Глеб, под безразлично провожающий его взгляд, летит на слабых ногах до толчка, не успев колко ответить на встречный вопрос. Храни господь Серёжу, который знает все его проблемы и выбивает место гримёрки рядом с унитазами. Рвёт его долго, с чувством потерянного достоинства, потому что дверь распахнута – любуйся кто хочешь. — Из тебя параша так и лезет, а? — усталый голос сзади. Глеб вытирает рот, смывает всю эту вонючую кашу и роняет голову на руки, почти обнимая унитаз. Похуй, что он грязный. Как же похуй. В воздухе мерзко пахнет мочой, кислым и горьким, чем-то, от чего снова хочется блевать. Голову обволакивает болью и он сдерживает рвотные позывы непонятно зачем. Сдохнуть бы. Прямо здесь. — Эй, не помирай там, — рука в волосах оттягивает вверх. — Иди нахуй, — бросает в ответ, отмахиваясь. Рука всё не отпускает, а он слишком слабо пытается от неё уйти. Больно. Поднять голову всё же приходится. Склонившийся над ним белобрысый парень пиздец бесит своими безразличными, как у тупой рыбы, глазами. — Ты под чем-то? Глеб мычит – язык еле ворочается и вступать в контакт с главным кринжом России никакого желания нет. — Где хозяева? Почему один шатаешься тут? — грубо спрашивает, ещё больше задирая голову. Глеб думает, что этот мудак ахуел, и из последних сил отпихивает его от себя. И, неожиданно, тот не удерживается, делая несколько шагов назад – тоже ноги не держат, что ли – и врезается в стену спиной. Тут же и дверь открывается, являя за собой Серёжу, который заботливо подхватывает под руки, помогая встать. — А вот и он, — мерзко улыбается у стены. Серёжа ему хмыкает и кивает. Его волочат по коридору и путь до гримёрки, когда в голове боль и вата, кажется вечностью. Парень идёт за ними и садится в своей напротив, не закрывая дверь. Они свою закрывают. — Ты куда ушёл? Снова наркотики? Плохо? Глеб огрызается, потому что какого хуя за ним, как за щенком, всё время бегают. Наркота-не наркота, какое им дело до его никчёмной жизни. «Где хозяева?» Не нужен ему никто. — Ты – наш проект, ты кормишь команду. Не смей делать глупостей, — строго говорит ему Серёжа. И это, вообще-то, неприятно. Его ещё никто не называл «проект», тем более Серёжа. Дверь хлопает. Они же друзья, какого чёрта? Глеб ложится на диван лицом к двери (пусть увидит, что обидел, когда вернётся), поджимая ноги, и так до жути обидно, что горячие слёзы стекают по лицу и дышать тяжело из-за соплей. И ничего не проект, они группа, они делают классную музыку и делятся эмоциями с людьми. Они любят это, не только Глеб один, Гриша тоже, Даня. Не проект. Серёжа просто устал. Он закрывает глаза, игнорируя тупую боль в голове и дрожь в конечностях. Уснуть и не проснуться. Уснуть и не проснуться, пожалуйста. — Поругался с ним? — весёлый голос совсем рядом. Задремал? Он нехотя открывает глаза, тут же чувствуя в них будто песок и щурится – белобрысый прямо перед лицом. Большой деревянный крест на груди привлекает внимание. Серьёзно? Праведник хуев. — Отвали, — хрипит, отворачиваясь. Чуть не падает с узкого дивана, но похуй. Хочется слиться с мебелью и ничего не чувствовать. Хочется сдохнуть. Настроения продолжать перепалку совсем нет. — Слушай, ты реально неважно выглядишь, — голос изменился, стал более серьёзным. — Ты точно не под чем-то? Чё он тебя одного тут оставил? Где группа твоя? Вопросов слишком много, он закрывает руками уши, голова всё не проходит и хочется её оторвать к чёрту. Так называемый Шаман и сам выглядит мертвее, чем на своих выступлениях, так чего доебался? — Отвали, — снова говорит Глеб, крепче прижимая руки к ушам, давит изо всех сил, надеясь, что это облегчит боль. — Я врача позову. Не вынесу, если надежда, — он специально насмешкой выделяет слово, — русского рока откинется у меня на глазах. Долбаный день России, за что ему это. — Не надо, — он поворачивается, морщится от сильного спазма в голове, и хватает поднимающегося с корточек за подол рубашки. — Я в норме. Он медленно присаживается и лицо совсем без улыбки прямо перед его. — Ты выглядишь отвратительно. — Ты тоже. — Твоя правда. Шаман облокачивается на диван, садясь на полу. Глеб смотрит на его затылок: волосы прилизанные и мокрые, слишком обесцвеченные. По красной шее ползут капельки пота и выглядит он не лучше него. Не таким он представлял себе "кремлёвский проект". Не то, чтобы он специально смотрел его выступления, так, попадались пару раз отрывки с концертов: тот самый микрофон, засунутый в штаны; и отлиз у Байкала; парочка исполненных песен. Выпендрёжник тот ещё, оттого его таким видеть странно. Не вяжутся все мемы с сидящим рядом человеком. — Хуйня это всё, конечно. Глеб с ним мысленно соглашается и садится, ставя ноги на пол. Голова гудит и к горлу подступает тошнота. Снова. Он сдерживается, шумно и глубоко дышит, чтобы отпустило. Не хило его без таблеток размазало. Он сидит, опустив голову и прикрыв глаза, рядом на полу сидит Шаман и смотрит в одну точку. И что это было в туалете, откуда столько злости и почему сейчас такой тихий? Глеб не понимает и хотел бы знать, но — Хозяином назвал. Почему? — еле слышно спрашивает совсем о другом. — Он продюсер, — без капли эмоций в голосе. — Я сам себе продюсер. — Ага, я тоже, — усмехается, поворачивая голову. — Мы как клоуны в цирке: они зарабатывают со спектакля, который организовывают. — Мы тоже зарабатываем. — Да, в этом смысл. Мы скачем по сцене, делаем вид, что нас всё устраивает, наводим шуму и за это получаем вознаграждение. Всё, чтобы публика была довольна. Чтобы интерес не угасал. Чтобы продюсеры могли платить самим себе, нам и всем остальным, — он улыбается грустно, отворачиваясь. Глеб с ним согласен совсем немного. Он любит свою работу, он любит свои песни, хоть и переделывает их всегда ради соответствия грёбаным стандартам и чтобы поддерживать образ крутого грустного парня. И чтобы Серёжа был им доволен. Но это то, чем он всегда хотел заниматься, что он любит, что он делает с полной отдачей. Из-за чего не спит ночами, плачет, кричит в подушку и пьёт слишком много. Но он это любит. — Знаешь, насколько всем было плевать на то, как я выступлю? — Глеб не знает и не видел, был занят отчитывающей его группой: не смог нормально попадать ртом в фанеру. — Они дали мне подтанцовку, о которой я не знал, которая сама, кажется, не знала. Никакой хореографии. А я скакал под фанеру по всей сцене, изображая ёбаный патриотизм. И всем плевать, потому что чем абсурднее и нелепее я буду на сцене – тем лучше. Он голову роняет на диван, смотрит снизу на Глеба. В глазах столько боли и усталости, что жаловаться на свою жизнь уже не хочется. Он хотя бы не обязан всё время быть на виду и делать вид, что дохуя любит родину. На лбу мокрые волосы, которые зачем-то хочется убрать, и Глеб на отходняках, ему можно: он ужасно дрожащей рукой зачёсывает ему волосы назад и ловит глазами удивление. Они молчат и смотрят друг на друга в душной маленькой комнатке, пока менеджер Шамана, перепуганный и взъерошенный, не заглядывает к ним. Белобрысый напоследок улыбается натянуто и уходит к отчитывающему его парню. Глеб вздыхает, снова ложась на диван. Скоро они уедут. Скоро он сможет закинуться.

***

— Ну? — М? Они встречаются через два месяца на дне ВДВ. Не выступают, но обязаны прийти с плакатами и поддерживать настроение в толпе. А также сделать красивые фотографии для соцсетей, чтобы была видимость поддержки российского праздника. Глеба тошнит от этой показухи, но Серёжа умолял буквально и кто он такой, чтобы отказать другу. Родные таблетки делают всё радостнее и ощущается это мероприятие уже не так катастрофично, даже немного прикольно, даже можно громко поорать, пугая окружающих. Рядом под маскирующейся охраной ходят такие же медийные личности, оставшиеся здесь и вынужденные делать вид, что всё так, как и надо. Среди них он находит и высокую белобрысую макушку. Не подходит, потому что нахуй надо. А потом они оказываются сидящими рядом, когда вся эта «толпа под прикрытием» идёт в арендованный бар. Много алкоголя, травка, кальян, громкий девчачий смех. Белобрысый… Ярослав – Глеб запомнил, наконец, его имя – водит пальцем по краю стакана с виски и почти не пьёт. И не курит. И вообще сама невинность, что аж бесит до зубного скрежета. — Не пьёшь? — Пью. Не много. Глеб хмыкает и опрокидывает в себя оставшееся залпом. Нашёлся тут святоша. Он оглядывает людей и понимает, что совсем не вписывается. Какого чёрта они здесь, вместе с блогерами, от которых довольно далеки? Те даже не обращают на них внимания никакого, тусуются своими компаниями. — А ты, я смотрю, не прочь напиться. Глеб жестом просит бармена повторить и поворачивается всем телом к Ярославу. Головой опирается на руку. — А я большой мальчик, делаю, что хочу. Собеседник усмехается, поднося к губам стакан. Глеб только сейчас его рассматривает и он кажется симпатичным. Симпатичнее, чем на фотках и видео. Причёска его, правда, портит всё. Волосы бы подлиннее и пышнее. Не кудри, однозначно, но может быть даже чёлка не поме- Взгляд падает ниже и Глеб стонет вымученно: — Сними эту хуйню, — машет на футболку с надписью «Я русский». — Это моя гордость, вообще-то, — явно веселится Яр и ставит стакан, наклоняется близко и цепляется пальцами за плечо. — Но могу снять её только для тебя, — у него тембр красивый, когда не срывается в высокий, и он точно специально понижает голос, — если уединимся где-нибудь. Ярослав облизывает губы, приоткрывая рот так, что становятся видны красивые клыки. Глеб в изумлении молчит пару секунд, затем отпихивает его от себя. Тот смеётся недолго и разворачивается к барной стойке, кладёт на неё руки и голову, не переставая смотреть на Глеба полуприкрытыми глазами. Это что, был флирт по-шамановски? С томным голосом и жадным взглядом? Господи. Не до этой всей херни. Глеб устало трёт глаза и отпивает из стакана. Обжигает. Как и что-то в глазах Яра. Вопрос вертится на языке с того самого, как они встретились: — Ты же нормальным был… ну, более-менее. Песенки какие-то попсовые писал, кавера записывал. А теперь творишь дичь какую-то? — Так работает поддержание известности, когда ты ничем не выделяешься. — Можно было что-то придумать, всё нормально было. Что случилось? — Контракт случился, — в глазах плещется боль и ни следа от былого веселья. — Не военный, к сожалению. Больше не говорят. Глеб не признается ему, что ознакамливался с его творчеством по собственной инициативе, и парочка слезливых песен ему даже понравились. Ни за что. Тошно от того, что им приходится идти на такие жертвы. Идти против себя. Контракт, значит. Глеб понимает и ненавидит себя за это. Злится, что слишком знакомо, и Ярослав последний, кого он хотел бы понимать. Он ставит громко стакан, не допив, и уходит.

***

— Хочу поговорить. Раздобыть контакт Ярослава Дронова, когда ты какая-никакая медийная личность не составляет труда. Трудность заключается в том, чтобы этим контактом потом не воспользоваться. Глеб проигрывает. У него перерыв от концертов, алкоголь попеременно с таблетками, погрызанные ногти и творческий кризис. Одиночество. «Контракт случился» и разбитый полностью взгляд так и всплывают в голове, не дают ему покоя с неделю и он сдаётся. — Я заинтригован. Они встречаются в ресторане, арендовав отдельную комнату. Глеб ради этого не пьёт сутки, принимает всего одну, моется, наконец, и выбирает приемлемые брюки и рубашку. Ярослав тоже в рубашке поверх майки и в узких серых джинсах. В ботинках массивных. Глеб залипает на секунду, тут же себя одёргивает: у него под боком почти в таком же виде Гриша ходит каждую репетицию, нет ничего тут необычного. Им приносят еду и напитки, бутылку виски для Глеба. — О чём хотел поговорить? Глеб не знает, о чём конкретно и Яр нисколько не помогает, только смотрит своими серыми глазами и улыбается, будто всё понимает. Кидает мельком взгляд на трясущиеся руки и вообще слишком пристально рассматривает. Осуждает? Глеб утыкается в тарелку, нервничая. Они молча едят, потом молча пьют – в основном Глеб – и алкоголь всё же делает своё дело. Разговор, оборвавшийся в прошлый раз хочется продолжить: — Ты- ты говорил, что случился контракт, — губы искривляются в отвращении. — У меня тоже, походу. — Ну конечно, все мы здесь связаны по рукам и ногам. — Зачем подписался? — язык еле слушается от высокого градуса и кажется, что Яр встанет и уйдёт, назвав алкашом. — Хотел, чтобы мои песни слушали, — он как-то ловко забирает из трясущейся руки стакан, ставит почти бесшумно на стол. Глеб даже не злится. — Сам не справлялся. — Доволен? Яр горько усмехается: — Ёбаные военные, перед которыми приходилось выступать. Было отвратительно. — Воу, полегче, — он к нему наклоняется, шепча на ухо. — Везде уши, большой брат следит. Глеб посмеивается, но внутри своя собственная пустота сжирает. Яр голову поворачивает и совсем не улыбается. Длинные ресницы, подрагивающие, оказавшиеся так близко сейчас, притягивают взгляд. Радужка совсем тёмная и разве бывают у людей такие глаза? Глеб в них, в серых, тонет как в собственной депрессии. Ярослав явно чего-то ждёт, а хочется просто молчать. Глеб вздыхает: — А я хотел творить и выступать без ограничений, — Яр на это смеётся заливисто, но как-то обречённо, и отворачивается, отпивая не из своего стакана. — Хотел, чтобы у группы был нормальный продюсер, чтобы был успех и слава. Банально. Сам не заметил, как начал писать то, что хотят слышать люди и Серёжа. — Серёжа? — Мой продюсер. И друг. — Продюсеры не могут быть друзьями, — улыбается, пальцами легонько проводит по плечу и у Глеба мурашки по коже от такой нежности. — А Серёжа – друг, — дёргается, допивая оставшееся в своём стакане. — Как скажешь. — Он- он мне помог. Очень сильно, — речь совсем поплыла, самому от себя тошно. — В ребы меня отвозил, из передряг вытаскивал. У меня никого, как он, не было никогда. Я его люблю, — срывается тихое под конец и он за это «люблю» готов перегрызть горло любому, кто скажет, что это нездоровая привязанность. — Хорошо. Тебе хватит, — мягкий голос и такая же мягкая рука перехватывает его ладонь, тянущуюся к бутылке. И даже не спорит о его любви. Гад. Глеб не думает, что ему хватит, потому что скоро отпустит, а ему этого совсем не хочется, но соглашается. Пошёл он. Хочется ругаться, но удаётся только ухватиться за плечо, чтобы не упасть, когда они встают из-за стола. Ярослав оплачивает счёт, вызывает такси и доводит до квартиры. Глеб предлагает остаться на ночь, но — Не могу, извини. Ложись спать, ладно? Глеб плачет, обнимая подушку, и чувствует себя слишком одиноким. Рука тянется к телефону, находит нужное имя. Он знает, что может позвонить Серёже в любое время, но также знает, что тот будет недоволен поздним звонком и отчитает его. Глеб до крови кусает губу, стараясь перекрыть внутреннюю боль. Он не будет мешать. Серёжа всё равно его друг. И никакие Ярославы его не переубедят.

***

— Что за выходка была на концерте? Знаменитое «Где ты»? — Ярослав смеётся, но в смехе ни капли веселья, это чувствуется даже не видя лица. — Пьяный был. Совсем пьяный, — Глеб улыбается. — А ты бываешь не? Разговаривать по телефону странно, но Глебу нравится. Он вообще-то не знает, зачем нужен этот звонок. Тем более, что в прошлую встречу расстались они не друзьями. Просто под таблетками проще принимать решения и если в голове родилась мысль: «Позвонить Шаману Юрьевичу», — значит, звонить действительно нужно. И не важно, что они молчали в трубку три минуты и что разговор хреново клеится. — Зачем позвонил? — Хотел… — и чего он хотел? Услышать голос? Бред. Поболтать как девочки-подростки? — Не знаю чего. В трубке усмехаются. — Ты в порядке? Глеб судорожно делает вдох. Он не в порядке. Никогда не был и никогда не будет. Он молчит, гадая, положит ли Ярослав трубку или скажет что-то ещё. Проходит минута прежде, чем на той стороне осторожно подают голос: — Слушай, я… видел тот концерт. Где ты- — Яр мешкает, а Глебу не надо напоминать. Глеб и сам помнит. Он угукает быстро в трубку. — Ты… почему ты тогда вообще вышел на сцену? Я понимаю, но.. почему просто не отменили? Он снова громко вздыхает, трёт глаза. Будто он хотел выступать. Будто не хотел сдохнуть, а его потащили на сцену. Будто так было лучше. Концерт в итоге нормально не состоялся, репутация подпорчена. — Это не мой выбор. Мой выбор был – сдохнуть. Отменить всё и сдохнуть. Яр молчит. Потом спрашивает: — Продюсер – всё ещё друг? — Он хотел как лучше. — Ладно. — Было хуёво. — Конечно. — Очень. — Да. Глеб не доволен, что они смеялись, а теперь он плачет от боли в груди и сгибается пополам от нехватки воздуха. Глеб не доволен, что не сдох тогда. Глеб очень хочет закинуться ещё чем-то, чтобы не чувствовать. Он кладёт трубку, не прощаясь, и лезет в тумбочку за заначкой. Он всё равно слишком благодарен Серёже за всё. Слишком любит. Даже если больно и неприятно.

***

Он видит его, плачущего на записи вчерашней песни с концерта, вытирающего слёзы рукой. Песня таких эмоций совсем не предполагает, потому что «Я русский» написана гимном, а не лирикой в миноре и никаких пробирающих слов там нет. Он не собирается даже писать ему с вопросом, грызёт ногти, снова и снова пересматривая запись и слёзы на красивом лице. Снова и снова. Снова и снова. Что-то есть в этих красных глазах, в трясущейся руке, держащей микрофон. Насколько ему плохо, что расплакался на концерте, который записывался? Насколько, должно быть, больно было выступать? У Глеба сбивается дыхание и в глазах тоже начинает резать. Давно он ничего не принимал. И не пил. Два дня чист. Разделить бы эту поебень с кем-то. Разделить бы поебень Ярослава и напиться. Как следует напиться до беспамятства. Он не планирует писать, но звонит с одним единственным: — Приезжай. Яр без вопросов приезжает. В серой модно-рваной кофте и в узких чёрных джинсах. Такой разбитый, с осколками стекла вместо глаз, что Глеб шлёт нахуй все свои «надо выпить чего покрепче» и наливает ему крепкий чай со смородиной. Потому что так кажется правильнее. Сам он напиться ещё успеет. Он ставит на журнальный столик две кружки, печенье, и садится с ним рядом на диване. Ярослав в одну точку смотрит и кажется, что совсем потерялся в мыслях. Ни грамма от спокойствия прошлой встречи, ни грамма спокойного голоса, ни грамма самообладания, никакого мелькающего веселья в глазах. — Хочу сдохнуть, — хрипит внезапно и слеза скатывается по щеке. Глеб рассматривает его и в глаза бросается бьющая его всего дрожь. Глеб молча поддерживает, суёт в руку чай. Яр двумя руками обхватывает кружку, чтобы не пролить, нюхает сначала и тихо отпивает. — Я хочу умереть. Почти постоянно, — сбивчиво и обречённо. — Бро, я тоже, — тихо соглашается. — Нахуя это всё? Чтобы потом сдохнуть не собой? Чтобы помнили того, кем ты не являешься? Глеб не отвечает. И самому страшно, что думал о том же, старался это запихнуть поглубже. До сих пор старается и запихивает. Пальцы нервно постукивают по коленям: он тоже не искренен в своём творчестве, в своих выступлениях, в своих словах Серёже. Он предлагает алкоголь, траву и таблетки на выбор или всё вместе, похуй. Искренне предлагает, чтобы стало полегче, выносимее, но Яр смотрит на него как на что-то не слишком приятное и это немного отрезвляет. В самом деле, кому и что он предлагает, совсем с ума сошёл. Они всё же пьют виски-кола, молча сидя плечом к плечу. У Ярослава нога ходуном ходит, руки перебирают край кофты, а на глазах то и дело появляются слёзы, которые он в себе давит. Трясётся весь, но давит. Глеб не знает, как он держится, сам бы уже в истерике по полу катался. Он и так почти, учитывая, что чист, но сейчас не то настроение. Сейчас настроение помочь ближнему своему. Вот только он кроме как дать весёлых таблеток не знает способов. Да и отношения у них не те, где можно хотя бы обнять. — Давай прыгнем? — резко поворачивается к нему Яр и выглядит чересчур готовым пойти и сделать предложенное. Глаза совсем безумные. Глеб этому не удивляется и это отвратительно. Он сам на грани. Он уже давно бы сдох, но слишком трус, чтобы это сделать. Он кладёт руку Яру на плечо, сжимает так, чтобы ощутимо. А тот роняет две слезы и хлюпает носом. Потом роняет ему голову на плечо. Они молчат и оба, Глеб уверен, думают об одном: о желании всё бросить. Послать нахуй перемалывающую кости индустрию и улететь с крыши многоэтажки в светлое будущее. Светлая макушка слишком притихшая и Глеб замечает, что Ярослав взгляда не отрывает от электрогитары. Даже слёзы катиться перестали. — Играешь? — Нет, — задумчиво отвечает. — Хочешь? Если это хоть немного сделает легче… Он берёт гитару, суетится, пытаясь найти провода, и не успевает её подключить, когда: — Акустика есть? Глеб даёт ему обычную гитару. Самую дорогую сердцу, но других дома нет. Ярослав вытирает рукавом лицо и по грифу пальцами проводит бережно, легонько дёргает струны, оглаживает верхнюю деку. Глеб сглатывает, следя за плавными движениями. Яр на пробу играет восьмёрку, не сбиваясь даже в таком состоянии. Гитара немного расстроена, но кому сейчас не плевать, так даже лучше – они все тут чем-то расстроены. Длинные пальцы зажимают обычный Ми-минор и он начинает перебирать струны. У Глеба сердце замирает от предположительно выбранной песни. Яр начинает тихо петь, совсем неуверенно: — Ты снимаешь вечернее платье, стоя лицом к стене, И я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине. У Глеба мурашки по коже от замедленного, в отличие от оригинала, темпа, от тихого слабого голоса. От смысла. Он хорошо знает эту песню, они не раз исполняли её с друзьями, когда были молоды. Когда ещё не знали, что именно скрывается под красивыми строчками. Когда не знали, что их всех ждёт. — Мне хочется плакать от боли или забыться во сне. Где твои крылья, которые так нравились мне? У Глеба перед глазами начало карьеры, трепетание в груди от предвкушения, восторг от первых своих битов. Первые каверы, первые песни. Первые выступления в переходах и парках. Радость, желание делать лучше, делиться мыслями и чувствами, показать всему миру, что он сможет. Смог. — Когда-то у нас было время – теперь у нас есть дела. Доказывать, что сильный жрёт слабых, Время и правда было, прекрасное время, когда глаза ещё горели, когда сдохнуть постоянно не хотелось. Когда он ещё был собой и его песни отражали его собственную жизнь. В носу начинает щипать и из глаз капают первые слёзы. — Доказывать, что сажа бела. Мы все потеряли что-то на этой безумной вой- — Хватит, — хлюпает Глеб и останавливает его. Опускает голову, потому что стыдно. — Прости, — быстро говорит Яр и оставляет гитару на полу. Двигается близко, сжимает предплечье горячей ладонью и Глеб опирается на него своим плечом теснее. По щеке и по носу стекают слёзы и вообще-то он не планировал плакать вместе. Но вот они сидят оба в раздрае от своих жизней. Казалось бы, деньги, слава, внимание, что ещё нужно. Оказывается, нужно. Оказывается, деньги и известность могут быть разрушительными. Оказывается, можно ежедневно хотеть сдохнуть и привыкнуть к этому. — Я хотел быть на сцене и петь около народные песни. Хотел показать, — Яр вздыхает судорожно. Глеб знает, что на красивом лице тоже слёзы, — что народное исполнение может быть современным и красивым. А в итоге меня все ненавидят. Ненавижу песню, с которой всё это началось. Глеб знает, о какой песне он говорит. «Встанем», написанная непонятно зачем. Под каким-то странным порывом, слишком спорная, неправильно понятая, наверное. И, тем не менее, хорошо и искренне исполняемая. Люди – мрази. А потом всё завертелось. И контракт, и выступления, и аудитория, и всеобщее недовольство. — Я хотел, — Глеб втягивает шумно носом, чтобы не текло, — хотел просто заниматься музыкой. Даже не известности, просто чтобы хоть кто-то слушал и пел вместе со мной. Делиться творчеством. Не думал, что может быть так хуёво заниматься любимым делом. Предплечье поглаживают и Глеб никак не может прекратить плакать. Никак не может прекратить себя жалеть. Как бы он хотел вернуться назад и никогда не быть известным. Они напиваются, даже не пьющий много Ярослав, поют пару песен под гитару и смеются с того, как это нелепо. Пьяно обнимаются, смотрят фотки с концертов. С алкоголем становится легче и не ему одному. Язык совсем развязывается: они обсуждают (осуждают) разных медийных личностей; раздумывают куда можно уехать и просто жить; Глеб яростно защищает свою привязанность к Серёже, Ярослав также яростно защищает свои короткие волосы и отказывается их отращивать. Потом Глеб выдыхается, разговор становится совсем вялым, и засыпает на полу, Яр на диване. Утром он бесшумно уходит и Глебу кажется, что они больше не встретятся.

***

Глеб наклоняется близко и выдыхает ему в лицо дым. Тот морщится и это весело. — Хочешь? — протягивает косяк. Ярослав сначала кривится и отпихивает руку. Чуть позже – соглашается. Инициатором ещё одной встречи был снова Глеб. Не выдержал. Своя пустота и боль сжирает, когда Серёжа в очередной раз просит переделать текст нескольких песен и предлагает помочь. Его снова захлёстывает стыд за себя, за то, что подводит друга. Теперь к этому примешивается ещё и чувство того, что он лишь «проект», что должен делать то, что будет хорошо продаваться. И картинка с цирком и клоунами никак не идёт из головы, но Ярослав всё равно не прав, хотя и хочется удавиться в этой же студии, повеситься на долбаных проводах, сжечь всю аппаратуру и себя вместе с ней. Он пишет через две недели, когда очередное «Глеб, я понимаю, что тебе тяжело, но вот этот куплет звучит плохо, слишком мрачно, давай переделаем» доканывает в конец, и приглашает снова к себе. Реветь лучше в собственном доме, а не где-то, где могут увидеть. Хочется отобедать своими таблетками и отправиться на тот свет, но он готовит два гранёных стакана для виски. Хотя бы нажрётся в компании, а не как обычно один. Руки ужасно трясутся и с висков стекает пот, хотя в квартире совсем не жарко, и кажется, что внутри дурацкой башки тоже всё ходуном ходит. Трясётся, как желе, смешивается, Глеб физически ощущает движения мозга и чего-то там внутри. Это сводит с ума, как и чёртовы попытки сделать что-то своё и чтобы это понравилось Серёже. Он переделывает текст, пока нечем заняться, кусает губы и царапает, нервничая, щёки. Отправляет готовый – фальшивый – вариант. В этом ни грамма его собственных чувств и мыслей. Ни грамма его самого. Только попытки угодить публике. Глеб начинает пить один. Яр приходит к вечеру, когда он уже совсем немного пьян. Оценивающе пробегается взглядом с ног до головы и жмёт руку в приветствии. Глеб провожает его до уже знакомой комнаты, где на столе, помимо алкоголя, нарезка сыра, шоколад и яблоки, виноград – Глеб постарался. Глеб молодец. Только пить начал рановато. — Что за повод? — игриво отправляет виноградинку в рот. Глеб не отвечает, мрачно улыбается и разливает дрожащими руками чистый виски по стаканам. Кажется, если произнести хоть слово, случится что-то плохое. Так что он молчит. Ярослав морщится, но ничего не говорит, чокается и отпивает. Глеб выпивает залпом и тут же наливает ещё. Он пьёт три подряд просто потому что может и никто его не останавливает. — Хорош, — всё же говорит Яр на четвёртом. — Хуёво? Глеб медленно складывается пополам, сидя на диване, и голову между колен засовывает. Хуёво – не то слово. Он что-то булькает в ответ и сидит так, и его немного мажет – внутренности греет теплом градуса. «Хуёво?», — когда в последний раз его спрашивали о самочувствии? На пол капают две большие слезинки, с носа течёт по губам. Глеб швыркает, пытаясь втянуть влагу. Он чувствует руку, легонько накрывающую волосы. Он держался весь день: держался, когда снова проснулся, держался, выслушивая Серёжу, держался, выжигая себя своими мыслями, держался, переписывая песню. И не смог больше на одном глупом вопросе. Он тихо скулит, потому что не может заорать в голос, и прикусывает губу. Тихо плачет, сжимая руками и коленями голову, слабо ощущая, что Ярослав двигается и обнимает его спину, прижимая к своему боку. Плакать так долго, чтобы умереть от потери всей влаги в организме не выходит и он приходит в себя. Нос заложен и глаза горят и легче совсем не стало, только стыдно перед Яром. Глеб медленно разгибает туловище, голова на это отзывается болью. Ярослав смотрит неотрывно в одну точку и покусывает нижнюю губу – тоже теряется в мыслях. Рука тянется к бутылке и он делает несколько глотков из горла. — Хуёво, — отвечает на недавний вопрос и ставит с грохотом бутылку на стол. Яр вздрагивает и отмирает. Перед глазами немного плывёт, внутри всё объято жаром и клокочет. Глеб не знает, он злится или всё ещё в печали и жалеет себя. — Я снова переписывал песню, — голос слабый и сильно хрипит. — Это невыносимо. Яр угукает, делая глоток и закусывает сыром. Глеб замечает, что руки у него трясутся. Не так сильно, как у него самого, но всё же трясутся. Картинка плывёт и это по-своему жутко в тусклом свете. Тут и там виднеются тёмные углы, кажется, что за ним наблюдают. — Осталось хоть что-то? — отвлекает его Яр и Глеб точно понимает, о чём он. — Ничего, — ладони закрывают лицо, скрывая от глаз все размазанные силуэты. — Всё на потеху народу. — Ради денег, — добавляет Яр и они замолкают. Какое-то время молчат и Глеб старается сдерживать мурашки в теле – долбаный алкоголь разогнал тревогу. Слишком быстро начинает мутить и к горлу подкатывает ком, а он ещё даже не напился нормально. Он открывает глаза, пространство сужается, трясётся. Становится трудно дышать и стены собственной квартиры давят со всех сторон. Тут и там тени, ощущение слежки и удушающий сладковатый запах. Хочется выйти на балкон, оттуда на улицу и чтобы никаких бетонных коробок и тёмных углов. Пот стекает по шее, дыхание сбивается. Срочно нужно уйти. — Пошли отсюда. Пошли отсюда, пожалуйста. Глеб тянет его за руку, ноги с трудом слушаются, Яр что-то спрашивает, но в ушах звенит, что не расслышать. Он старается не смотреть по сторонам, когда спускается бегом по лестнице, старается не замечать мигающие тусклые светильники и тени там, куда свет не добирается. Ярослав идёт где-то сзади. Глеб вылетает из подъезда, чудом не покалечившись, на свежий воздух и продышаться не может, всего колотит и в висках стучит. — Что с тобой? — склоняется к нему Яр. Он отмахивается и идёт, пошатываясь, вперёд. До сквера, где обычно никого нет так поздно. На открытом пространстве полегче. Он плюхается на скамейку, Яр садится рядом и обеспокоенно заглядывает в лицо. — Бледный ты пиздец, — констатирует он. Глеб в кармане ветровки находит заначку (она специально там лежит) – косяк. И с наслаждением затягивается, прикрывая глаза. Задерживает дым в лёгких насколько может и выдыхает, чувствуя, как его отпускает и тело расслабляется. Приятная слабость расходится от макушки до кончиков пальцев. Кайфовая трава. Ярослав на него смотрит блестящими в свете фонаря глазами и кажется ему после четвёртой затяжки самым красивым человеком на Земле. Так что он игриво выдыхает дым ему в лицо и предлагает затянуться. Проводит кончиком пальца ему по носу, по щеке, хихикает с чего-то. Забористая штука. Не такая сильная, как таблетки, но тоже ничего. Глеб подносит к губам снова, вдыхает желанный наркотик, выдыхает, откидывая голову назад. И немного пугается, когда из пальцев выхватывают косяк. Ярослав затягивается, немного закашливается и Глеб хлопает его по спине. Вторая затяжка пошла хорошо, и выдыхаемый медленно дым красиво стелится по губам. Косяк переходит из рук в руки, пока они не скуривают его весь, по очереди. Глеб залипает, обжигаясь окурком, на нижней части лица Ярослава и не знает, кто тянется первым, кажется, что он сам. Сталкивается с мягкими губами, раскрытыми навстречу, засасывает верхнюю, затем нижнюю, никуда не торопясь. Влажные губы трутся и посасывают, медленно, самое то под настроение. Хочется продлить момент, подольше залипнуть на простых касаниях, но Яру надоедает и он двигается плотнее, тянет подбородок вниз, проходится языком по губам. Глеб отворачивает голову: — Отъебись. И Яр отъёбывает, откидываясь на спинку лавочки. Им по тридцатке, что они творят вообще? Взрослые дядьки сосутся под травой, вот так цирк. Под пеленой кайфа немного похуй, но не настолько, чтобы совсем уж распоясаться. — Не нравится? Глеб пожимает плечами. Нравится, вообще-то: скольжение губ по губам ахуенно ощущается приятными вибрациями в теле, а трава это всё усиливает, поэтому и тепло внизу живота чувствуется особенно ярко. — Повторим? — звучит тихо. — Без языков вот этих вот твоих, — сдаётся и вздыхает. Они смотрят друг на друга и Ярослав двигается ближе. Совсем близко. Так близко, что места соприкосновения с его телом горят. Размазало. Чертовски размазало. Он наклоняется, почти касается носом носа и, кажется, всё же догоняет настроение Глеба: целует в кончик, затем в щёку, отодвигается, смотря на реакцию. Глеб прикрывает глаза, чувствует поцелуй в самый уголок губ и нетерпеливо мычит. Слышит усмешку и в следующее мгновение губы накрывают в медленном поцелуе. Яр зарывается рукой в кудрявые волосы, оттягивает совсем легонько и отпускает. Глеб свои руки не распускает и просто даёт делать с собой, что угодно. — Ахуенно, — шепчут в губы и Глеб мысленно соглашается, пальцами цепляясь за ворот футболки и не отпуская от себя. Они расходятся, когда губы уже горят и опухли. Ярослав границ не переходит, хотя Глеб уже и не против. Такси приезжает быстро и Яр подмигивает на прощание. Глеб трогает свои губы, чувствует покалывание. Белобрысый чёрт умеет целовать. Что, если бы он не сдерживался? Глеб не хочет об этом думать и напивается один.

***

Глеб даёт ему свою таблетку в следующий раз, когда они встречаются снова у него и Яр выглядит побитым щенком. Глаза на мокром месте после поездки в зону боевых действий и трясёт всего. — Это такое лицемерие, Глеб, — это первый раз, когда он зовёт его по имени и это как будто новый уровень, как будто что-то в их отношениях стало серьёзнее. — Я стоял в окружении людей, чьи дома разрушены, чьи жизни разрушены, и пел весёлые песни. Это ужасно, Глеб. Он хлюпает в плечо, футболка намокает от его слёз. Глеб прижимает его к себе, понимает, что именно это нужно по тому, как он цепляется за него пальцами. — Я так испугался, — Глеб вопросительно мычит, не в силах произнести ни звука. — Мне казалось, в меня сейчас кто-нибудь выстрелит. Мне казалось, я там умру. Он молчит с пару секунд, весь замерев, перестав дрожать, и добавляет затем ужасно спокойно, так, что до костей пробирает: — Я бы хотел этого. От такого не по себе и тело в руках содрогается, рыдания взахлёб собственный страх пробуждают и Глеб обнимает его ещё крепче, спасая и себя тоже от невыносимых мыслей о жизни. Ни за что, он сдохнет, но не поедет давать такие концерты. Ему жутко даже от мысли, что придётся стоять перед военными или перед людьми, потерявшими всё, и делать вид, что всем всё нравится, что они делают что-то важное. Что он, зарабатывающий на костях, делает что-то полезное, а не просто сотрясает воздух. Он смотрит вниз: сожжённые волосы забавно торчат во все стороны, будто ерошили их с особым усердием. Глеб проводит по ним ладонью, пригибая к голове, распутывает, чтобы красиво было, пытается придать этому гнезду приемлемую форму. Отвлекает сам себя от накатывающей волны безысходности и не замечает, что уже сам спутывает сухие волосы притихшего Яра. — Что ты делаешь? — устало звучит снизу. — Гнездо распутываю. Они смеются. На грани истерики, задыхаясь, и падают на диван. Яр подныривает головой под подбородок, устраивается на груди, и Глебу ничего не остаётся, кроме как его приобнять. Молчат. Долго. Потом Глеб достаёт из кармана розовый круглешок и Ярослав почему-то без раздумий его глотает. Ещё два глотает он сам. До расслабляющего эффекта ещё одуреть сколько ждать. Слишком долго для них, но ускорять нельзя. — Даже не спросишь, что я тебе дал? — Похуй. Глеб думает, что не справился бы, что накидался бы таблетками ещё до поездки, сделал бы всё, чтобы туда не ехать. Серёжа бы отмазался, верно? Верно ведь? Серёжа знает в каком он состоянии и знает, что ему туда ни в коем случае нельзя. Почему Яр не отказался? — Зачем поехал туда? — тихо спрашивает. — У меня нет выбора. — Всегда есть. — Не всегда, Глеб, — обречённо звучит снизу. Он не спрашивает дальше, но Яр сам продолжает спустя время: — Если честно, я до последнего не верил, что меня реально туда привезут. Потом не верил, что я реально туда еду. Потом… Стоял в гримёрке и думал, что это всё шутка какая-то. А потом вышел, включилась музыка и я начал петь. Ты бы видел их взгляды- Яр снова плачет и дрожит. Скоро отпустит. Глеб эти взгляды представлять не хочет, своих собственных заморочек достаточно, чтобы хотеть сдохнуть. Ярослав сильный. И глупый. И даже такой, сломленный, в слезах, всё равно… Какими силами он не ушёл со сцены прямо там, когда увидел людей? Как хватило стойкости закончить? — Мне нехорошо, — шепчет спустя время. — Потерпи, скоро отпустит, — Глеб в порыве целует в макушку. Первая таблетка всегда странно ощущается. Он помнит свою первую, когда принял слишком много, чтобы наверняка. Когда было на грани истерики и суицида, когда ему впихнули пакетик с круглешками, чтобы не страдал, а он решил убить себя этим, приняв четыре. Рвота, головная боль, смазанность сознания и чувство, что сердце вот-вот остановится. И не сдох ведь, только в отходняках два дня пролежал с неравнодушной девушкой в обнимку. Поэтому одна таблетка – для Ярослава, две – для Глеба. То, что они съели – лёгкий психостимулятор, видали и потяжелее. Глотали и поопаснее. Этот же просто расслабит и сделает мир чуть приветливее, успокоит дурную голову. То, на чём Глеб сидит уже слишком долго. То, без чего всё тело ломит и хочется сдохнуть. С этим хочется сдохнуть чуть меньше и на том спасибо. Яр затихает, больше не дрожит. Глебу и самому реальность приятнее стала. Он себя знает под этими таблетками, жажда касаний под ними невыносима, если рядом кто-то есть. Выбор не специальный, просто лучше подходит для них обоих. Ярослава хочется обнимать, что он и делает, прижимая к себе обеими руками и щекой льнёт к голове. Вздыхает с тихим стоном. Ближе. — Ты тёплый, — говорит Яр, пальцами пошкрябывая по глебовской футболке на животе и ничуть не сопротивляется. — А мне как-то странно. — Странно плохо или странно хорошо? — Странно легко. Разговоры под наркотой отдельный вид искусства и Яр болтает много, а Глеб почему-то слишком хорошо его понимает, слишком знакомо всё то, о чём он говорит. Это тоже действие таблеток, но он всё равно рад. Мир обволакивает теплом и Яра тоже, совсем расслабился, всем весом лёжа у Глеба на груди. Когда Ярослав всё же отлипает от него, глаза сами падают на розовые сухие губы, а затем цепляются за большой деревянный крест. Глеб подцепляет его двумя пальцами, рассматривает. И на кой он ему? Неужели действительно верит в бога? Совсем не подходит такому человеку, которого бог явно кинул. Он вертит его в руках, затем медленно, с трепетанием всего внутри, снимает. Будто делает что-то очень важное и в горле пересыхает. Он облизывает губы, поднимая глаза. Ловит изумлённый взгляд, потом самого Яра, и не удерживается сидя, падает вместе с ним на диван. Они стукаются зубами, когда Глеб притягивает его к себе за ворот футболки, а тот обхватывает его затылок и шею руками. Целует жарко, кусает, чувствует, как Яр царапает шею ногтями. — Блять, — выдыхает Ярослав ему в рот и Глеб ловит улыбку губами. Яр красиво стонет, сам проталкивая язык между губ, утягивает в совсем мокрый поцелуй. А потом опускает торс ниже и двигает бёдрами, заставляя задохнуться. Они слишком чувствительны, когда дрочат друг другу, задыхаются, и Яр тянется к касаниям, тянется, чтобы теснее и ближе, сам зацеловывает всё тело влажно, сам оставляет засосы. Глеб знает, что он эти ощущения никогда не забудет, знает, что такого больше никогда не повторится. Ему самому обычный секс больше не интересен: слишком пресный, слишком скучный и механический. Под препаратами всё ощущается иначе, но даже под ними он никогда не забудет самый первый раз под кайфом. Это что-то на совершенно другом уровне, совершенно другие ощущения. Уже после, когда Ярослав сопит, вымотанный, и практически лежит на нём на узком диване, и Глеб видит только его макушку, в голове мелькает мысль, что он делает что-то не так. Что Яр не должен вообще тут быть с ним и быть под кайфом. Становится не по себе и он топит эту мысль под тяжестью очередной таблетки, заранее припрятанной под подушкой дивана.

***

На утро после первой дозы обычно хреново, так что Глеб встаёт заранее и готовит ещё одну, другую, послабее, чтобы Яр быстрее пришёл в себя. Тот действительно плохо себя чувствует и его почти рвёт, но подсунутая вода и маленький круглешок спасают его от этого. Они пьют кофе молча, не обсуждают произошедшее, потом Ярослав также молча уходит, чуть не забыв валяющийся на полу крест. Кажется, что они больше не встретятся. Потому что кому нужен употребляющий со стажем? У Яра песни о любви светлой, пусть и с излишней драмой, а у него больная зависимость и тяга к самоуничтожению. Кому вообще он такой нужен, когда даже родители от него отказались, что уж говорить о нормальных людях. И всё равно в голове долгое время не укладывается произошедшее. Заняться сексом с Шаманом, кто бы мог подумать. Просто сосаться под травой ещё куда ни шло, но настолько далеко зайти. Глеб себе места не находит, выплёскивает в стихи, и забыть не может. Гриша бы сказал, что он скучает. Что там думает Ярослав он не знает – тот не отвечает на сообщения, когда он всё же решается поговорить. Это злит немного, но и так всё понятно. Он не нужен там, Яр справится сам. А потом неожиданно приходит. Взъерошенный и злой, с красными глазами. Внутри всё замирает от радости, что к нему вернулись. Ярослав вернулся. И просит таблетку. Глеб думает, что давать её не стоит, но всё равно даёт, не находя причин отказать в помощи. И боится, что иначе он уйдёт. Сам не принимает, потому что уже проглотил кое-что мощнее. — Что за повод? Ярослав не отвечает, садясь на диван. — Есть что-то крепкое? — Нельзя мешать, если не хочешь сдохнуть раньше времени. — А если хочу? — Всё равно не стоит. Молчат. Глеб уходит на кухню и, пока копается в холодильнике и пытается собрать мысли воедино, придумать, что взять для гостя из пустоты, Яр подходит сзади, обнимает, целует в шею. И это снова не противно, даже наоборот. Он рад этому. — Прекрати. Сзади несогласно мычат. Глеб захлопывает дверцу и разворачивается в его руках. — Что ты делаешь? — Хочу тебя целовать. — Ты уверен? — Ты не был против в тот раз. Его снова целуют, спина упирается в дверцу холодильника, слишком нежно и бережно, так, что колени подкашиваются (на самом деле это всё колёса повышают чувствительность), но он всё равно отворачивается. — Не будем торопиться. Он ведёт его на уже знакомый диван и надеется на увлекательный разговор. Потом на не менее увлекательную дрочку. Яр садится, откидывая голову на спинку, выдыхает облегчённо. — Пиздец как хорошо, — улыбается и закрывает глаза. — Было плохо? — одними губами, потому что вид открывшейся шеи с выступающей веной слишком будоражит сознание. — Меня снова просят ехать в другую страну и петь о патриотизме и, о боже, героях страны нашей необъятной, — совсем легко произносит, будто это ничего не значит. Глеб знает, что сейчас это действительно не кажется важным. Хорошие колёса. — Я пытался сказать своё нет и получил по голове. В прямом смысле. Было обидно. И больно. Глеб удивлённо распахивает глаза, отвлекаясь от своих мыслей. Что? Его кто-то ударил? Из-за того, что- Серёжа никогда его не бил, только Гриша несильно давал подзатыльники, чтобы собрался. — Ты в порядке? — Как видишь, я здесь, закинулся твоей весёлой штукой, — смеётся Яр и Глеб чувствует в этом надломленность, когда улыбка сменяется серьёзностью. — Нет, я не в порядке. Это унизительно. На самом деле не было больно, я драматизирую. Он горько усмехается и их взгляды встречаются. Унизительно. Это и правда унизительно. И несмотря на «весёлую штуку» в глазах плещется грусть. Глебу не нравится, что кто-то смеет так себя вести с человеком. И не нравится, что кто-то посмел поднять руку на солнечного Яра. Улыбка дрожит и таблетки, на самом деле, не всё лечат. Глеб не находит ничего лучше, чем провести по плечу рукой и, не найдя неприязни, сесть ему на бёдра. Затем аккуратно, насколько это возможно трясущимися ладонями, накрыть щёку. Яр поднимает голову, глаза затуманены. Глеб тянет руку дальше к его затылку и болезненно замечает, как тот сначала дёргается. Зарывается пальцами в волосы, гладит, почёсывает. Яр глаза прикрывает и Глеб наклоняется, целует его в лоб, задерживаясь губами на коже. У него слеза скатывается по щеке и Глеб сцеловывает её, солёную, прочерчивает дорожку до виска. — Поцелуй меня, — шепчет Яр и Глеб не смеет ему отказать.

***

Реальность размазывает, разматывает внутренности по асфальту, рука Серёжи раздражающе больно сжимает шею сзади, пригибая ниже к себе. Как отец когда-то. — Ты будешь делать то, что скажут. Потому что иначе – ты сдохнешь с голоду. Никому больше не нужны песни об одиночестве. Никому больше не нужны песни о наркоте и твоей жизни. Слышишь меня? — он шипит почти в лицо, приближается всё ближе и Глеба тошнит от этого. Перед глазами всё это время родной отец. — Люди любят песни о драме и любви. Вот и пиши об этом. Не получается – сделай так, чтобы получилось. Его резко отпускают, отталкивая, и Глеб пошатывается, еле удерживаясь на ногах. Смотрит с обидой на Серёжу. — Не смотри так. Для тебя же стараюсь. Хлопает дверь, ноги подкашиваются и он оседает на пол. Глаза наполняются слезами. Обидно. Унизительно. Серёжа никогда ещё- нос хлюпает и воздуха не хватает. Он настолько подвёл друга? Настолько плохо пишет? А исполнитель из него так и совсем никакой. Одни проблемы, от него всегда одни проблемы. «Сволочь поганая, всю жизнь нам испортил. Чтоб ты сдох», — плевком в лицо говорил отец. Глеб хватается за ворот футболки, оттягивает вниз с силой, и хватает ртом воздух. Нечем дышать. «Так тебе и надо», — разбивая нос кулаком. «Убил бы, да сидеть за такую дрянь не хочу», — с ударом под дых. Тело сжимается в комок, по щекам текут горячие слёзы. Сдохнуть бы поскорее. Снова хлопает дверь. — Глеб! К нему порывисто садятся, всколыхнув воздух, обнимают и прижимают к широкой груди. Он сопротивляется машинально, думая, что его снова будут бить. — Ничего, всё хорошо, ты молодец, — шепчет ему Гриша, путает пальцами волосы и хочется умереть в его надёжных руках. В серёжиных руках тоже было безопасно. Он отталкивает Гришу и сам уходит на ватных ногах. Хочется не чувствовать всего этого. И не чувствовать себя. В такси никто не спрашивает, что случилось и это к лучшему. Рой мыслей изводит, заставляет сгрызать ногти и расчёсывать в кровь руки, нарезать круги по комнате, резать себя на мелкие кусочки. Глеб порывисто пишет короткое «приезжай» и держится без наркотиков, лёжа на полу и в слезах. Употреблять вместе оказалось приятнее, чем одному, и он готов умолять о встрече, но Яр не задаёт вопросов и к вечеру приезжает. — Что с тобой? — с порога. Глеб отворачивается, закусывая больно губу. Только недавно успокоившиеся чувства готовы вновь захлестнуть от простого вопроса. — Эй, что с тобой? — подбородок грубо поворачивают к себе и Глеб отшатывается спиной в стену. Ярослав мирно поднимает руки, Глеб опускает голову. — Напьёмся? Яр берёт за кисть, не сжимая, и тянет в комнату. Садит на диван, сам уходит на кухню. Гремят дверцы шкафчиков. Глеб планировал накидаться таблетками, но и так тоже можно. Яр разливает найденный коньяк, суёт в руку стакан. — Расскажешь? — чокается. Глеб выпивает до дна, обжигает горло, желудок и вообще все внутренности, и от этого хорошо. Боль привычна. Боль отвлекает. Боль – его самый надёжный транквилизатор. — Не хочу. — А чего хочешь? Яр наклоняется, заглядывая в лицо. Глеб вздыхает и волна чего-то очень тёмного, страшного снова накрывает. Он сжимает ладони в кулаки, опускает голову, затем хватает пальцами волосы, сжимая так, чтобы больнее. — Расскажи, я же здесь. Резко схватить бутылку, выпить достаточно, чтобы задушить слёзы, рвано вздохнуть. Лучше не становится, внутри всё горит, Ярослав взгляд не отводит. Глеб хрипит короткое: — Отец меня бил всё детство. И Серёжа сегодня- — Серёжа ударил тебя? — Нет- нет, не ударил. Просто шею сжал, сильно так. Всё нормально, просто- — просто это в очередной раз напомнило кто он такой. Слёзы всё же капают с глаз. — Иди сюда, — Ярослав раскрывает руки и Глеб сначала недоверчиво смотрит. И рывком сокращает расстояние, влетая в объятия. Его крепко прижимают за спину, второй рукой прижимают голову к груди. Глеб тихо плачет, пока Яр что-то шепчет и гладит его. Отчаянно хочется быть растоптанным, перекрыть всю боль физической насколько это возможно, хочется сдохнуть уже и не мучить людей вокруг. И себя не мучить. Закинуться, надо закинуться. Он отодвигается, вытирает слёзы. Ярослав следит как он ищет заначку в тумбочке. Он садится обратно, очень близко, когда мешочек с таблетками уже у него в руке, и предлагает одну ему. — Всё будет нормально? — он впервые недоверчиво спрашивает о таблетках и это немного сбивает с толку. Глеб заторможенно кивает и они снова скоро будут под кайфом. Он специально взял то, что нормально сочетается с алкоголем, он знает, он проверял, когда хотел сдохнуть. Не то, чтобы сейчас не хочет, но сидящий рядом явно не заслуживает видеть его обоссавшийся труп. Яр глотает таблетку вместе с ним и Глеб снова к нему льнёт. Почему-то легче совсем не становится даже с крепкими руками, обвивающими спину и плечи. Он всё равно плачет. Всё равно хочет умереть и не чувствовать. Хочет, чтобы ничего этого не было. Никогда. И его бы не было. Слёзы захлёстывают снова, руки крепче сжимают его тело. — Всё будет хорошо, — Глеб верит, потому что таблетки обязательно подействуют и станет действительно легче, не так больно. А если не подействуют, всегда можно дополнить ещё одной. И ещё. Мысль в голове возникает совершенно неожиданно и найти ей какое-то разумное противопоставление совсем не выходит. Если нужно перекрыть боль, он может это сделать и кое-чем другим. Глеб с силой тянет на себя, сам откидываясь назад, закидывает ноги на диван, и Яру ничего не остаётся, кроме как упереться руками и зависнуть над ним, вопросительно смотря. У Глеба его лицо расплывается из-за слёз, но он точно не видит ничего плохого в его лице, никакого отвращения. Он дёргает его сильнее на себя, раздвигая колени в стороны. Ярослав намёк понимает и ложится сверху, Глеб тут же ногами обвивает его поясницу. Отчаянно хочется боли, а ему нежно стирают пальцем слёзы с щёк. — Выеби меня, — умоляя, плачет. — Нет. Ярослав локти по бокам ставит и накрывает всем собой, совсем тесно, так, что вздохнуть тяжело – так, как нужно – и целует в скулу. И вообще много и везде целует, пока Глеб ревёт и сжимает до побелевших костяшек его плечи. В Ярославле, таком же сломанном, почему-то слишком много нежности. И это добивает.

***

Уже не первый раз, когда они просыпаются вместе в обнимку на узком диване. Не первый раз Яр болезненно стонет и Глеб открывает глаза. Они смотрят друг на друга. Первое, о чём думает Глеб: он не подготовил воду и таблетку. Второе: на щеках корочка из застывшей соли и это отвратительно. Третье: сонный Ярослав слишком милый. — Ты в порядке? — спрашивает, убирая Яру волосы со лба. — Да. Херово, но да. Глеб бросает, что скоро вернётся, но никак не может найти то, что нужно. Должен быть в ящике. Или в другом – с утра все мысли путаются. Где чёртов пакетик? Он хаотично роется в тумбе под любопытным взглядом одевающегося Ярослава. Нашёл. — Слушай, а ты- — хрипит, затем прокашливается. — Ты всегда их принимаешь? — У меня не только эти. Есть другие, смотрю по состоянию, — он расставляет всё аккуратно на свои места. — Если хочу сдохнуть – одни, нужно вдохновение – другие, на концерты третьи. Транки в принципе на постоянке. Обращайся, если что, просвещу что к чему. Глеб с надеждой думает, что у них может что-то получиться. Они уже неплохо встречаются, Ярослав симпатичный и не против его таблеток, почему бы- Он оборачивается. Яр как-то странно на него смотрит, протянутую таблетку не пьёт, убирая в карман. — Позже, — поясняет. — Спасибо, что- что был рядом. Яр криво улыбается и быстро уходит, не умывшись. Глеб не успевает поблагодарить его в ответ и чувствует себя брошенным. Что это было? Жёлтый круглешок отправляется в рот, Глеб оседает на диван и ждёт, когда станет легче.

***

— Будешь? Они сидят в баре, порядком расслабились под алкоголем и почему бы не шлифануть это всё хорошей таблеткой, а потом пойти в туалет и засосаться, подрочить друг другу? Однако, Глеб чувствует, что что-то не так. Что-то совсем не так в поведении Яра, в его взгляде. Ещё с того утра, когда он остался один и плакал, когда чувствовал себя таким одиноким. — Я хотел бы согласиться. Но, Глеб, — берёт его за руку, — что ты мне даёшь? — Ничего такого. Ничего плохого, — Ярослав наконец-то интересуется, а Глеб бубнит и почему-то совсем не хочет отвечать. — Глеб. Он называет и усталый вздох его совсем не радует. Ничего такого уж серьёзного, есть таблетки хуже и жёстче. Почему вообще- — Надо завязывать, — как ледяной водой окатывает. — Ты ещё не начинал, — срывается с языка, тёплая ладонь соскальзывает с его. — Ты серьёзно? — Яр смотрит внимательно и, не найдя реакции, продолжает. — Послушай. Я недавно вспоминал как мы познакомились, — Глеб тоже помнит. Помнит, как его трясло и рвало, и как потом чуть не сдох, пока доехал до дозы. — Я не хочу как ты. Это замечательно и- и приятно, и очень легко: просто принял таблетку и жизнь хороша, — Глеб давно так не считает. Таблетки сейчас – способ выжить. — Но я не хочу сторчаться, — Глеб додумывает не сказанное «как ты». Ему дурно от того, что теряет собутыльника, от того, что снова видит пренебрежение, от того, что скоро останется один. Совсем не хочется снова долбить дурь одному. С Ярославом хорошо, можно целоваться и дрочить, можно смеяться, накидываться алкоголем. Он смотрит на него умоляюще, спокойные серые глаза смотрят в ответ. Он уже почти открыл рот, чтобы попытаться уговорить не бросать Когда вдруг понимает одну вещь: он почти подсадил его на таблетки. На то, что для него самого уже абсолютно привычно и без чего он жизни не видит. Ярослав видит. И, даже несмотря на вещество в крови, Глеб осознаёт сейчас весь ужас происходящего. Тошно. — Глеб, ты в порядке? - рука сжимает плечо. — Прости, — голову опускает, — прости, пожалуйста. — Это был мой выбор. Больше не хочу. — Прости. Ты вовремя остановился. Если бы продолжил, было бы намного тяжелее. Прости. Они расходятся, пообещав друг другу, что будут в порядке. Глеб дома глотает вдобавок синюю, потому что очень плохо и почти истерика. Он снова один, снова не нужен, и отец всё же был прав: он не заслуживает жизни, не достоин ничего хорошего. Никто его не полюбит, никто ему не поможет. Даже Ярослав разглядел всю его прогнившую сущность и ушёл. И правильно сделал. Он звонит Серёже, рыдает в трубку, что его бросили, что хочет умереть и просит приехать. Напарывается на ледяное «Езжай в ребу, я занят. Не делай глупостей». И глупость делает, мешая горсть таблеток с алкоголем. Пишет Грише, что очень его уважает, потому что это кажется чересчур важным, и готовится наконец-то сдохнуть. В животе крутит и режет, в голове ни единой связной мысли и в глазах то и дело темнеет. Его рвёт на себя, на пол, чудом удаётся не захлёбнуться. Долбаный организм хочет выжить. Он почти не осознаёт, что делает, но всё равно с трудом поднимает бутылку ко рту, во второй очередная горсть. Двигается на единственной цели: нужно сдохнуть. Давится, глотает, уже не ощущая ничего. Сквозь пелену и шум в ушах громкий непрекращающийся стук, звучащий будто изнутри, разрывает голову. Скорее бы это закончилось. Сознание медленно угасает, обволакивая приятной темнотой и слабостью. А потом он просыпается в больничной палате. Снова. Жалкий и одинокий, с кучей трубок, торчащих отовсюду. Не способный даже умереть нормально. Гриша рядом плачет. Глеб тоже.

***

Они всё равно встречаются ещё раз. Глеб успевает проклясть себя и Гришу, сразу же вызвавшего скорую и примчавшего слишком быстро. Успевает выйти из больницы ещё более бледным, худым и уставшим. Успевает отказаться от рехаба и отпуска, наорать, срывая горло, на Серёжу, разочарованно осознавая, что продюсер, действительно, не друг. Успевает накидаться ещё раз, несмотря на предупреждения этого не делать. Они сидят на лавочке ночью в том самом парке, где Глеб первый раз предложил ему косяк, и Ярослав держит его, плачущего, за руку, потому что встретиться ещё раз после всего – слишком. Слишком больно для быстро привязывающегося Глеба. Он не рассказывает, что было после последней встречи, отмахивается от замечания, что похудел и слишком бледный. Единственный вопрос, надежда, что всё ещё может быть хорошо и они могли бы- Глеб спрашивает одновременно о смерти и карьере: — Ты когда-нибудь думал уйти? — Думал. — Чего не ушёл? — Некуда. Пока я делаю то, что делаю, я на слуху. Как только перестану – меня тут же забудут. Я шёл к этому слишком долго. Без всего этого я – никто. — Это того стоит? Вопрос остаётся без ответа. Глеб продолжает: — Давай уйдём вместе? Будем петь на улицах какой-нибудь Армении, танцевать под дождём и пить вино. Яр криво улыбается, расцепляя их руки, и с болью смотрит на Глеба. — И долбить наркоту, верно? Слова больно отзываются в груди, картинка их вместе, целующихся под ярким фонарём, рассыпается пылью по ветру. Точно. Как он мог забыть, что он наркоман, который чуть не подсадил и абсолютно чистого человека. Как он мог забыть о собственной гнили. Он извиняется ещё раз перед ним и Яр целует его в щёку, обещает, что будет в порядке. Берёт обещание, что и Глеб будет жить и попытается бросить всё это. Осколки от надежды режут сердце, ногти больно врезаются в ладони, чтобы отвлечь. Как глупо было привязываться. Он знает, что они не уйдут. Слишком погрязли в этом болоте. Будут и дальше делать вид, что их всё устраивает, что счастливы быть именно так известными. Будут делать вид, что не потеряли себя во всём этом. Глеб всё также будет долбить наркоту и алкоголь. Ярослав… Да чёрт его знает, как он справляется. Вообще чёрт его знает, что у него за жизнь. Это к лучшему. Они расходятся в разные стороны и Глеб надеется, что они больше никогда не встретятся. Глеб вытирает слёзы и закуривает постоянно лежащий в кармане косяк. Закидывает в себя три розовых, потому что больно и эти круглые штуки приближают его к смерти. Спектакль продолжается. И будет продолжаться, пока они не сдохнут. Глеб надеется, что он скоро.

***

— Мы рады видеть вас здесь, живыми и полными готовности защищать свою страну, свой народ. И сейчас перед вами, перед нашими защитниками, выступит группа Три дня дождя с их программой, специально подготовленной для этого дня. Песни, которые вы услышите, прозвучат здесь и сейчас впервые. Встречайте!