Звезды смотрели и смеялись над нами.

  «И упало каменное слово

  На мою еще живую грудь.

  Ничего, ведь я была готова,

  Справлюсь с этим как-нибудь».

— сколько можно лежать? Все спит и спит. Никак эту буржуазную дурь не выбьет из себя. — приглушенно из-за закрытой двери доносился голос.  После жизни во дворце, очень тяжело принять то, что нужно ютиться в маленькой, затхлой коммунальной комнате. Благо, он хотя бы был в ней один, а не с соседом. Но и с ними и так не очень то и повезло. Каждое утро начиналось с блаженного мата Василия. Что взять с обычного деревенского мужика, что привезли в город на заработок? Конечно, не посвященным людям будет тяжело.. Хотя с другой стороны, можно обрадовать Московского. Пропаганда и чекисты работают отменно. Пролетариат свято верит в коммунистическое будущее и слепо следует за ним. Им плевать, что людей из страны вывозят паромами, а некоторым везет меньше и их просто расстреливают. — долго спать будешь?! Сколько бока мять можно? Хоть бы помог по хозяйству. Лежишь как обуза!  Глаза все же пришлось раскрыть, как бы не хотелось. Хлопок двери о стену этому очень хорошо способствовал. Сон, драгоценный сон, коего вновь его лишили, до сих пор был редким гостем для него. А сейчас так и вовсе. Поскорее бы приехал Миша.. Хотя бы пара дней передышки и спокойствия. Казалось, что Романов плывет по течению, в море, что сковано льдом. Каждый приезд Миши - трещинки на льду и возможность набрать воздуха и плыть дальше, принимая все, что происходит. Но иногда кислорода слишком сильно не хватало..  — закройте дверь с той стороны, вы не имеете права заходить в мою комнату. — вымученное и сонно ответил он. Ругаться спозаранку просто не было сил. Хотя очень хотелось. — а еще что я не имею права делать? Заставлять тебя твою же работу по хозяйству выполнять? — Гость стоял прямо на пороге комнаты и поставил руки в боки. Интересно, сколько ещё таких «пробуждений», хлипкая дверь выдержит?Все чужие выкрики стали одним сплошным шумом в голове, тем, который разобрать нельзя, даже если очень постараться и напрячься. Чего делать очень не хотелось. Это должен был быть единственный выходной, без работы или допросов с «гостями». Но видимо, не судьба. — Белы рученьки, Вы гляньте! Хотя бы раз полы бы помыл! Все ходишь нос воротишь!  Саша закрыл глаза, чувствуя, как голова начинает пульсировать. Ему не хотелось спорить, не хотелось доказывать. Все равно, с дураками спорить бесполезно. Он просто хотел, чтобы этот день закончился, не успев начаться. Хотелось, чтобы этот голос исчез и его оставили в одиночестве. Хотел, чтобы снова наступила тишина, в которой можно было бы просто дышать и ждать. Ждать, когда приедет Миша. Когда снова появится тот, кто умел делать тишину комфортной, а не гнетущей. Он сам не понял, как оказался на улице. Одно мгновение он еще лежал на кровати, глядя в потолок с разводами старой краски, а в следующее, уже стоял на асфальте, вдыхая воздух пропитанный сыростью. В любом случае, это было гораздо лучше, чем сидеть дома, под аккомпанемент чужих криков и возмущений. А ведь, раньше, для него могли сутками играть музыканты. Он самостоятельно мог пойти поиграть на пианино, чтобы убить время. У него была самая ценная вещь на свете. Право распоряжаться собственной судьбой, как только душа захочет. Да и за других он решать не брезговал. Как же тяжело понимать, что как раньше не будет.. что твой дом разграблен, а семейные реликвии и самые обычные вещи распродают торгащами на улицах за бесценок. Но самое обидное, что даже средств выкупить их обратно не было. Пока он под прицелом НКВД, толком ему жизни не дадут.  Он остановился у старого фонаря, прислонился к нему и закрыл глаза. В голове шумело, и он не мог понять, откуда этот шум. То ли от ветра, то ли от трамваев или от собственных мыслей. А потом он вспомнил. Он вспомнил, что к этому приложил руку не кто-то чужой. Что этот новый мир, в котором он потерял всё, строил тот, кого он безмерно любит. Москва. Миша. Тот, кто горел ради него, лишь уберечь и спасти.  От этой мысли его сердце пропустило удар. Боль была такой острой, что он почти физически почувствовал, как она пронзает его грудь. Он сжал край фонаря, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. Он знал, что Миша переметнулся туда, где теплее. На сторону врага. Он стал частью той машины, которая перекраивала город, уничтожала людей, стирала память. Действительно ли все, что с ними было - это любовь? Или просто холодный расчет?..  — что ты задумал, Москва?..  Ветер донес его слова обратно, и они растворились в шуме города. Никто не ответил. Он остался стоять у фонаря, глядя на серое небо, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Та часть, которая верила, что Миша был другим. Та часть, которая надеялась, что когда-нибудь он вернется и все объяснит. Теперь он не знал, хочет ли слышать это объяснение. Потому что правда была слишком страшной. И он боялся, что она раздавит его окончательно. Но при всем этом, он оставался единственным человеком, что у него остался. Последняя ниточка, что не дает ему упасть на дно, прямо в лапы бездны.  Он шел по улице, не разбирая дороги. Ноги сами несли его вперед, мимо серых домов, мимо людей с уставшими лицами, мимо очередей за хлебом, которые тянулись вдоль стен. Мимо повозок с новоприбывшими в город людей и торговцев. Он смотрел на этот город, на этот новый, чужой Ленинград, и не узнавал его. Когда-то здесь было иначе. Когда-то он мог позволить себе роскошь, распоряжаться своей жизнью так как хотелось, не боясь, что кто-то войдет без стука и скажет, что это «буржуазная дурь». Может это расплата за его грехи и бесчестное количество сломанных судеб? Просыпаясь утром, он чувствовал, что это будто бы не он. Будто кто-то подменил его, пока он спал, и теперь заставлял играть этот бессмысленный спектакль одного актера. Он открывал глаза, и первое, что он ощущал, не свет, не надежду, а тяжесть. Она лежала на нем, как свинцовое одеяло, и каждый раз, когда он пытался сбросить ее, она становилась только плотнее. Голова гудела от напряжения, которое больше не находило выхода. Уже не было того, кто мог его успокоить, уже не было ночей, в которых можно было просто уснуть и проснуться без страха. Был только этот сценарий, который он не выбирал, но вынужден был исполнять. Морально он все еще не был готов к переменам. К этой новой жизни с ее устоями, которые вбивали в его сознание, как гвозди в крышку гроба. Он пытался привыкнуть, пытался найти опору, но земля под ногами уходила. К тому же, «перестройку» затеяли. Безжалостно перекраивали город, его старый, родной, знакомый до последней трещины на асфальте. Словно бы на место руки ему пришили ногу, а на место ноги - протез из ржавых железяк, который даже не держал вес. Голову и вовсе выбросили, надеясь, что он станет болванчиком, который будет кивать на каждое слово и слепо следовать за указкой. Он пробовал возражать. Мысленно. Вслух - боялся, давно понял, что это бесполезно. Страх въелся в него, как этот вездесущий запах сырости и заводского масла, который не выветривался даже после проветривания. Каждое утро он вставал и надеялся проснуться дома, от кошмара. Что все это, просто дурная шутка его разума. Но жизнь заставляла его все равно шагать в этот день, а он и не сопротивлялся. Потому  что остановиться было страшнее, чем двигаться.  Со временем становилось только хуже. Все старое, что было ему дорого, просто выбрасывали, как ненужный хлам. На его место приходили гниль, гной и сырость, перемешанные с кровью. Он видел, как город меняется, как исчезают знакомые лица, как стены домов покрываются трещинами, а люди безразличием. Он чувствовал, как этот новый порядок, который обещал светлое будущее, на самом деле заливает прошлое бетоном, делая его недосягаемым. И ему оставалось только наблюдать, не имея сил ни остановить это, ни даже просто отвернуться. Потому что его лишили права голоса. Слишком много глаз смотрело со стен, слишком много ушей ловило каждое его слово. И будто бы этого мало, по вечерам, то необходимое спокойствие прерывали разговоры соседей за стенкой. Их мечты, что все наладиться, что скоро у них все будет. Говорили обо всем, о пятилетках, о заводах-гигантах, о том, как энтузиазм должен был победить любые трудности, но он видел их лица.. усталые, пустые, с глазами, которые уже перестали ждать чуда. Он знал, что где-то там, на окраинах, строили Кировский завод, но он также знал, что муки в городе не хватало и что дети в области могли остаться без хлеба, потому что так решили те, кто сидел в кабинетах и перекраивал карты. Страх проникал в его комнату через щели в окнах, оседая на пыльных полках и покрывает старые книги, которые изредка перечитывали по вечерам, пытаясь найти в них хоть какое-то убежище. Только и они все были «правильные», те что нужны были советскому гражданину. Он знал, что после убийства Кирова по городу прокатилась волна высылок и что те, кого называли «бывшими людьми», исчезали в ночи, не оставляя следов. Он сам был одним из них. Бывшим, тем, кто когда-то жил счастливо, кто знал вкус шоколада, кто мог позволить себе думать о чем-то, кроме того, как выжить. Интересно, об этом ли Миша мечтал? Этого добивался революции и репрессиями? А ведь, Невский не один такой. Сломленный, не знающий куда идти, потерявший все. В том числе и самого себя.  Улицы, что некогда были покрыты парадным лоском и имперской помпезностью, сейчас были.. пусты. Нет, людей было полно, но не было в них, души. Саша не узнавал себя, собственный город. Не знал, что ему делать, ведь в этой новой стране, он просто чувствовал себя чужим. Все кто его окружали, смотрели на него сейчас с отложением и за любой неверный шаг были готовы сдать с потрохами. Самый настоящие шакалы, голодные и ненасытные.  Одно Невский знал точно. Нужно было двигаться дальше, любыми способами. Даже если не знаешь как и зачем. Даже если мерзко от новых устоев и окружения. Даже если воротит от самого себя.. Казалось, что дни просто растворялись в серой пелене, оставляя после себя только усталость и желание, чтобы всё это поскорее закончилось. Но даже в этом однообразии иногда находились маленькие крупицы, за которые хотелось держаться. Сегодня, например, ему удалось урвать старый томик Достоевского. Хоть и потрепанный, с пожелтевшими страницами и запахом старой бумаги. Не самое лучшее чтиво в его состоянии, но он чувствовал, что Федор  Михайлович будто писал именно о нем, о его сером, темном и страшном Петербурге, который день за днем съедал его изнутри. Читать дома было почти невозможно. Соседи шумели, мысли путались, а постоянный страх мешал сосредоточиться. Но и на работе ему явно не дали бы спокойно почитать. Отчеты, бумаги, бесконечные цифры, которые он перебирал механически, уже почти не задумываясь. Сначала нужно было разобраться с делами, чтобы когда Миша приедет, у него было поменьше мороки. Чтобы хотя бы немного провести с любимым времени в тишине. Может, он даже сможет переночевать с ним в отеле, а не в этой затхлой коммунальной комнате. Казалось бы, одна ночь, а столько бы дала Силя  Он выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках, когда снова подумал о нем. О Москве, которая теперь была так далека и так близка одновременно. Работа отвлекала, но эта мысль всегда сидела где-то глубоко, не давая покоя. «Главное, чтобы он не увидел, что я на грани..», — пронеслось в голове. Он поправил стопку бумаг, убирая лишнее со стола, и на мгновение представил их встречу. Она будет короткой, но он сделает все, чтобы Миша не почувствовал тяжести, что легла на его плечи. Хотя бы на эти несколько часов. Они спасут обоих и напомнят о том, какого им хорошо вдвоем. Как же он скучал.. невыносимо сильно, так что аж скулить хотелось и лезть на стену. Засыпая в крайнюю ночь, Саша мечтал, как обнимет любимого, когда они будут одни, как наконец-то почувствует себя живым и.. своим. Не каким-то буржуазным отродьем. А просто.. человеком.  Кабинет встретил его привычным полумраком. Единственная лампа под зеленым абажуром освещала стол, бумаги, стопку папок, которые он так и не разобрал. Тишина давила на уши, и Саша, стараясь, чтобы голос звучал как можно ровнее, обратился к Ивану, который зачем-то зашел следом. — Виктор, все ли готово к приезду гостей? — спросил он, поправляя стопку бумаг. — Завтра прибудет Михаил Юрьевич. Нужно, чтобы все было.. на месте. Виктор хмыкнул, не глядя на него. Парень возился с дверным косяком, будто там было что-то важное. — А вы о чем сейчас? — он бросил короткий взгляд через плечо. — Они утром уже уехали. Михаил приехал на два дня раньше, всё подписал, без вас. Утром отправился обратно. Саша застыл. Ручка, которую он держал в руке, замерла над бумагой, оставляя на ней маленькую кляксу. Он смотрел на нее, и слова не сразу доходили до сознания. Потом он медленно положил перо на стол, и голос его стал тише: — Как уехал? Он должен был быть завтра. — Так приехал раньше, — Иван пожал плечами. — Сказал, что у него дела в Москве. Подписал и уехал. Я думал, вы знаете. — Я не знал, — ответил Саша, и его голос был ровным, но внутри что-то оборвалось. — Он мне не звонил. — Ну, значит, не счел нужным, — Иван развернулся и вышел, оставляя дверь приоткрытой.