Звезды смотрели и смеялись над нами.

Саша сидел неподвижно, глядя на пустой стул напротив. Он смотрел на него, и в голове крутилась одна мысль: «Миша даже не позвонил». Не написал. Не оставил записки. Просто приехал, подписал бумаги и уехал. Как будто ничего не было. Как будто он был просто деловой встречей, которую можно закрыть и забыть. Он не счел нужным.  Внутри его сжирала злость. Горячая, липкая, как расплавленный свинец, который прожигал грудь изнутри и поднимался к горлу, заставляя сжимать челюсть так, что зубы начинали ныть. Неужели ему настолько плевать? Неужели даже увидеться не хотел? Приехал, подписал бумаги, уехал. Как будто Саша был просто строчкой в отчете, пунктом в списке дел, который нужно вычеркнуть и забыть. Он смотрел на пустой стул напротив и не мог понять, что злило его больше, Мишино равнодушие или собственное бессилие. Потому что он ничего не мог сделать. Позвонить? И что он скажет? «Почему ты не зашёл?» - это прозвучит как мольба, как просьба о внимании, которую Саша не мог себе позволить. Он уже был в положении просящего. В этом городе, в этой стране, в этой жизни. Он не хотел быть просящим и перед Мишей. Невский не мог себе позволить втоптать остатки гордости в грязь. Он сжал край стола, чувствуя, как дерево впивается в ладонь, и закрыл глаза, пытаясь унять дрожь, которая пробегала по телу. Саша не мог позволить себе злиться, мог только сидеть здесь, в этой комнате, с этим остывшим чаем и этой пустотой, и ждать. Но не знал, чего именно ожидает. Может быть, звонка, которого не будет. Может, объяснений, которых он не услышит. Может, времени, которое не лечит, а только затягивает рану тонкой пленкой, под которой все еще болит. И он ненавидел это чувство. Ненавидел, что Миша может просто приехать и уехать, как будто его не существует. Ненавидел, что он не может крикнуть ему вслед, не может заставить его остановиться, не может вернуть его в этот кабинет, в этот город, в свою жизнь. Ненавидел, что он ждал. Снова. Как верный пес.. Зал гудел. Не громко, но эта полу-тишина, пропитанная скрипом стульев и шепотом присутствующих, давила на уши. Собрание было ненавистным, но формальности требовали присутствия. Саша сидел в третьем ряду, чувствуя, как холодок пробегает по спине. В зале было душно, но его пробирала дрожь. То ли от нервов, то ли от того, что где-то впереди, на возвышении, стоял Москва.  Выглядел он внушительно, сосредоточенно. Говорил о планах, о цифрах, о том, как «прогресс не ждет и нас ждет светлое будущее». Голос его лился ровно, как вода по стеклу, но Саша слышал только отдельные слова: «пятилетка», «преодоление», «единство». Все это было пустым, формальным, и Саша знал - Мише ежедневно приносят стопки бумаг, но для него это просто строки, а не чужие жизни. Ему было все равно на судьбы, они были лишь очередными проблемами, которые требовалось решить.  Саша сжал пальцы на коленях, впиваясь ногтями в ткань брюк. Он ждал. Ждал, что Миша встретится с ним взглядом. Что он хотя бы на мгновение покажет, что помнит, что между ними что-то было. Что его визит в Ленинград не был просто галочкой в отчете.  — Как обстоят дела на местах? — голос Миши прозвучал громче, и Саша вздрогнул. Он поднял глаза и встретился с чужим взглядом. Миша смотрел на него. Секунда. Две. Взгляд был ровным, спокойным, ничего не выражающим. — товарищ Невский, — обратился он, и голос его был официальным, как будто перед ним сидел просто делегат. — В Ленинграде все в порядке? Заводы план выполняют? Жалобы есть? Саша почувствовал, как его лицо застывает. Вопросы были формальными, но в них не было тепла. Не было извинений. Не было даже намека на то, что неделю назад Миша приехал в его город и уехал, не оставив даже записки. — Все в порядке, Михаил Юрьевич, — ответил он, и его голос прозвучал ровно, холодно. — План выполняется, жалоб нет. Миша кивнул, как будто услышал то, что ожидал, и перевел взгляд на следующего делегата. Саша смотрел на его профиль, на то, как он спокойно перелистывает бумаги, и чувствовал, как внутри него закипает то самое, липкое, горячее чувство. Он не извинился. Он даже не посмотрел на него по-человечески. Саша опустил взгляд на свои руки и понял, что ждать объяснений больше не стоит. В этом зале, в этой новой жизни, для него не было места. Кроме места в отчетах. И это было хуже всего. Был один весомый плюс - время пролетело на удивление безумно быстро. Что не могло не радовать. Только домой возвращаться не хотелось. Даже плацкарт казался раем, по сравнению с коммуналкой на петроградке. Да и пару вещей все же хотелось выяснить, может, все таки, он услышат что-то вменяемое.  Когда зал начал пустеть, шум голосов постепенно стихал. Саша сидел неподвижно, чувствуя, как его руки невольно тянуться друг к другу, чтобы хоть чем-то себя занять. Он не поднимался, как остальные, не спешил к выходу. Он ждал. Миша тоже не торопился. Он перебирал бумаги, что-то помечал в документах, но его движения были слишком медленными для человека, который просто собирает вещи. Он давал Саше время. Давал ему шанс подойти. Но Саша не двигался. Не потому, что боялся, просто хотел увидеть, сделает ли Миша шаг сам. Наконец, когда зал опустел почти полностью, Миша поднял голову и посмотрел на него. В его взгляде не было привычного тепла, только усталость и что-то, похожее на ожидание. Он продолжал сидеть, чувствуя, как его пальцы всё ещё впиваются в подлокотники кресла, даже когда зал почти опустел. Миша не уходил. Он медленно перебирал бумаги, и Саша видел, что это была лишь видимость он ждал. Но Саша не двигался. Он хотел увидеть, шагнёт ли Миша навстречу, или снова спрячется за официальным тоном. И Миша сделал шаг. Медленно поднял голову, посмотрел на Сашу и спросил с той же ровной, отстранённой интонацией, с которой обращался к делегатам: — Всё-таки есть жалобы? — как прошла поездка? — игнорируя чужой вопрос задал свой Саша. Голос был точно также холоден как и чужой. В этот миг, для белокаменной стало ясно - задел он его сильно. — или мне и эти детали стоило узнавать у Ивана? — ты вроде не дитя малое, чтобы обижаться. — послышался тихий шелестели листы документов, словно именно они выносили приговор в их с Мишей дальнейшей жизни. — тем более на рабочие моменты. Личная жизнь - это другое. Миша замер. Его пальцы, перебиравшие бумаги, остановились. Напряжение висло в воздухе, как нож, занесенный над нитью, которая все еще держала их друг с другом. — Она есть, эта личная жизнь? — складывая ногу на ногу спросил Саша, и его голос был все таким же холодным, но в нем чувствовалась та самая трещина, которую Миша, при всем желании, не мог не заметить. Миша медленно поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Саши, и он не отвёл его, как делал раньше. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше слов, чем в любых диалогах.                      — Если бы я мог - я бы зашел. сказал он наконец, и голос его был тихим, почти хриплым. — Или даже это признать ты не желаешь? Саша услышал в его голосе что-то новое — уязвимость, которую Миша обычно прятал за бумагами и отчетами. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними, и его пальцы разжались. —не желаю слышать оправданий, — ответил он. — Я хочу слышать правду.  Они стояли друг напротив друга, и в голосе Саши больше не было той ледяной ноты, что звучала в начале разговора. Теперь в нём слышалась усталость, смешанная с тихой надеждой, которую он сам боялся в себе признать. Миша смотрел на него, чувствуя, как слова застревают где-то в горле, но он знал, что должен сказать их. Прямо. Честно. Без оправданий. — я был занят. — буднично отмахнулся он и оглядел чужое осунувшиеся лицо. Волосы заметно отрасли, а под глазами залегли синяки, что скрывали окуляры. Может они действительно слишком долго не виделись. — ты торопишься?  Ответ его конечно не обрадовал, лишь сильнее вывел из себя. Он прожигал Московского взглядом, стараясь все же подавить в себе порыв высказать ему все свои мысли.  — сочту как «нет». — так же спокойно отреагировал Московский и пошел в сторону стола. Забрать документы все же было необходимо.  Квартира Миши не была уютной, скорее она походила на рабочий кабинет. Везде был порядок, кроме одной комнаты. Кабинета. Там был привычный для московского беспорядок. Листы документов, папки с делами и планы местности, кои, видимо, прилагались к некоторым документам по строительству новых заводов и предприятий. Саша мельком заметил это, проходя мимо открытой двери, и на мгновение задержался взглядом на разложенных чертежах. Но он не стал рассматривать их, он чувствовал, что это не его проблемы. Да и права голоса у него все равно нет. Даже если бы он что-то предложил или возразил, его бы не услышали. Не зачем было и не было желания. Хоть он второй по важности город в стране. — чай сделаешь? — первое что спросил Миша, после поездки в автомобиле и тишине в нем. Даже не рассказал, чем он так занят был и почему все таки не приехал. Видимо тоже не считал нужным. Но Саша украдкой кивнул, отправляясь на кухню. Все же, ему и самому хотелось перекусить и хоть немного отвести дух после гула коммуналки. Интересно получалось, кто-то ютиться в коммуналке, а кому-то за заслуги перед отечеством оставляли целую квартиру во владение. Причем достаточно большую.  Наливая кипяток по чашкам, он задумался. Хотя бы чай, он научился заваривать, но и этот путь был не сказать, что простым и хорошим опытом..  Без возможности видеть, Саша если брался за что-то, то получалось так, что за ним надо было вечно это все переделывать. Ну что взять со слепого человека. Нужно время, чтобы адаптироваться.  Когда дверь хлопнула, Саша вздрогнул. Он лежал на кровати, прислушиваясь к шагам за стеной, и уже по одному звуку понял — день у Миши не задался. Шаги были тяжелыми, слишком громкими, словно каждый шаг отдавался в его собственной груди. И этот хлопок двери, резкий, почти агрессивный, заставил его на мгновение замереть. «Не в духе», подумал саша и внутри него что-то сжалось. Он хотел подойти, спросить, что случилось, но знал, что Миша не любит говорить о проблемах сразу. Он предпочитает переварить их в одиночестве, в тишине своего кабинета, среди бумаг и отчётов, которые его душат. Саша поднялся с кровати, чувствуя, как прохладный пол касается его босых ног. Он знал, что Миша голоден. Он слышал, что тот не заходил на кухню. И это было неправильно. Саша не мог позволить ему остаться голодным. Он решил сделать хоть что-то. Хоть как-то порадовать его. На кухне он двигался медленно, осторожно, нащупывая привычные предметы. Чайник, чашки, заварка. Пальцы дрожали, когда он наливал кипяток в чайник, но он старался не думать о том, что если он что-то уронит, то только добавит Мише хлопот. Пахло черным чаем. Насыщенным, терпким, и этот запах на мгновение напомнил ему о старых временах, когда он мог видеть, когда он мог просто открыть глаза и смотреть на этот мир, не боясь ошибиться. Он боялся сделать чай слишком крепким. Он всегда боялся этого. Он налил совсем чуть-чуть, почти каплю, и вода стала лишь слегка подкрашенной, почти прозрачной.  Нащупав на полке печенье, он аккуратно выложил его на блюдце, стараясь не рассыпать. Пусть хотя бы поест, а там может и настроение поднимется.  Он взял поднос с чашкой и блюдцем, медленно, осторожно шагая в сторону кабинета. Каждый шаг был проверкой — не задеть угол, не споткнуться о порог. Он чувствовал, как пальцы сжимают поднос, как горячий пар касается его лица, и его сердце билось быстрее от волнения. Послышался тихий стук в дверь. Не мог же он просто так вломиться.  — Миш, можно? — ну лице была детская улыбка. Он так хотел хоть чем-то порадовать любимого. Были бы у него глаза, они бы по детски искрились. Как тогда, в детстве. В те моменты он вечно Михаилу приносил что-то сладкое или свои рисунки со стихами, или же цветы и интересные ракушки с финского. — Что нужно? Заходи.— Грубо отрезал московский, сидя перед бумагами с ручкой. Ладонью он её так сжимал, что казалось, она сейчас просто лопнет. Сейчас он отличался особой яростью, что его наполняла. Никогда таким хмурым не приходил с работы. Даже погода отражала его состояние. Темные, почти черные тужи загущали небо, Ливень начался чуть ли не по щелчку, а там и гроза недалеко с таким настроем. Несколько веков назад Миша действительно ценил то, что Саша поднимает ему настроение, старается выстроить контакт, заполучить его доверие и расположение, но сейчас.. сейчас для него это были вещи не первой важности. Саша вошел потихоньку, медленно, чтобы не разлить чай. На лице была мягкая, по детски наивная улыбка. Одной рукой он прижимал к себе поднос с чаем и блюдцем со сладким, а вторую руку вытянул вперед, чтобы не споткнуться об стол или что-то ещё и не разлить чай на документы. Все таки без зрения было тяжело передвигаться и не спотыкаться обо все подряд. Не счесть, сколько же он набил себе синяков таким образом.  — ты не ужинал, я тебе чай принес. Попей пожалуйста, я переживаю за тебя.  Он остановился как только нащупал деревянный стол и «посмотрел» туда, где должен был сидеть Миша.  — куда можно поставить? — а то ещё поставить на что-то нужное. Всю посуду с едой он у Саши забрал от греха подальше. Бумаги отодвинул и подвинул все приготовленное себе. — Спасибо.— Без эмоционально произнес мужчина, откусывая мягкое печенье и запивая это чаем. Поморщившись, он заглянул в кружку и повернул голову в сторону Невского. На вкус это была просто кипяченная вода. — А ещё больше воды залить не мог? — Огрызнулся тот саркастичным тоном. Была бы его воля, за шиворот вылил бы. — все через одно место делаешь, как дитя малое. Можно было хотя бы попросить помочь. Не можешь - не берись. — рявкнул он и стал сверлить брюнета яростным взглядом. Только этого он после работы и ждал. Пачку новых проблем, еще не абы от кого, а от Саши.  Улыбка тут же сошла с лица. Он чуть нахмурился, а от этого «блеска в глазах» не осталось и следа.  — Пожалуйста, Миша. — все, что сказал Саша и нахмурился. В принципе, его ведь действительно не просили помогать, он сам вызвался. Но от того менее больно не становилось. — всегда рад помочь.  Он вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь, и остановился в коридоре. В руках он всё ещё держал поднос, который, казалось, стал тяжелее, чем минуту назад. Миша так и остался сидеть за столом, но тишина за Сашиной спиной стала плотной, как стена, которую он не мог пробить.  Саша стоял у плиты, прислушиваясь к тому, как за спиной Миша садится за стол. Звук отодвигаемого стула, шелест газетных страниц, лёгкий звон чашки о блюдце и привычные, почти ритмичные звуки, которые когда-то успокаивали его. Теперь они звучали иначе. Как напоминание о том, что Миша рядом, но не с ним. Он тихо поставил на стол тарелку с пряниками и баранками, которые нашел в шкафу. Миша не поднял головы, не сказал ни слова, только отпил глоток чая и перевернул страницу газеты. Саша постоял мгновение, чувствуя, как холодный воздух из открытого окна касается его лица, и тихо сел напротив. Он не нарушал тишину. Знал, что Миша не хочет говорить, и он не будет настаивать. Он просто сидел, сложив руки на коленях, и слушал, как за окном шумит дождь, как перелистываются страницы, как Миша дышит. И в этом молчании было что-то, что нельзя было выразить словами. Только тишина, которая говорит громче любых фраз. Неужели вся их жизнь так и пройдет в тишине и недопонимании.. Жизнь, штука интересная. Она может превознести тебя к богам, сделав всесильным и любимцем судьбы. А может в мгновение ока это все отнять, не поколебавшись.  Уже в темени, брюнет стоял на балконе, вдыхая влажный вечерний воздух, и чувствовал, как холод постепенно проникает под кожу. Миша был рядом, опершись на перила, и дым от его сигареты растворялся в темноте. Саша не видел его лица, но он слышал его дыхание, знал этот ритм, и это было единственное, что удерживало его здесь, на этом балконе, в этом городе. — Вот к годовщине успеем план выполнить и заживем счастливо, Саш, — сказал Миша, и в его голосе промелькнула та самая легкая улыбка, которую Саша так любил и так боялся потерять. — Все наладится. Саша сжал пальцы на холодных перилах, чувствуя, как ветер касается его лица, и внутри него что-то дрогнуло. Он хотел верить. Он хотел, чтобы эти слова стали правдой, чтобы они могли просто жить, не оглядываясь на отчёты, планы и строительство. Не быть под чужим гнетом и вечным наблюдением НКВД, просто жить.. без страха. Но он знал, что Москва растет, и вместе с ней и Миша. Тот, кто стремительно меняется и с каждым днем, Саша узнает его все меньше. И эта вера в то, что все будет лучше - рушилась.  Почти выдернула из потока мыслей чужая,  рука что легла ему на плечо, и это прикосновение, которое когда-то было спасением, теперь казалось чем-то тяжелым. Как ни старайся, но он не смог бы объяснить, почему объятия Миши перестали быть легкими. Почему они стали напоминать о грузе, который он носил на своих плечах - грузе, который был не его, но который он чувствовал, когда Миша был рядом. Саша медленно, почти неуверенно, опустил голову на плечо Миши. Это было привычное движение, которое когда-то приносило ему успокоение, но сейчас оно казалось ему попыткой найти опору там, где ее уже не было. Он чувствовал, как напряглись плечи Миши, как он замер на мгновение, а затем слегка расслабился, позволяя ему остаться в этом положении. Тучи как по волшебству стали расходиться и из-за них выглянули огоньки. Это были звезды, что освещали небосвод. Раньше они любили выйти ночью и смотреть на созвездия, вспоминая историю и название каждого. Саша закрыл глаза, слыша, как ветер гуляет по пустым улицам, как ветерок несет прохладу после дождя, и чувствуя как чужая ладонь слегка сжимает его плечо. Он хотел сказать что-то, что могло бы разорвать эту тишину, но слова застревали в горле. Вместо них он слышал только дыхание Миши, ровное и спокойное, и звук собственного сердца, которое билось быстрее, чем ему хотелось бы. — Саш? — голос Миши прозвучал тише, но в нем слышалось напряжение. Белесая бровь выгнулась, а все внимание было приковано к Невскому. — Ты меня слушаешь вообще? Саша вздрогнул, выныривая из собственных мыслей. Он повернул голову в сторону голоса, чувствуя, как ветер касается его лица, и его пальцы чуть сжали перила. — да-да, — прошептал Саша и вновь лег на его плечо. — прости.  Сейчас, те же самые звезды, что раньте видимо их робкие и нежные поцелуи, словно смеялись над ними. Над этой трагедией, что они разыгрывают уж который год.