Седьмой этаж

Комната пахла бумагой и чужими деньгами. Дорогой кожаный диван, стол из тёмного дерева, на стенах — никаких окон, только голографические панели, транслирующие виды города, которого уже не существовало в реальности. Или который они больше не видели. Семеро сидели в ряд. Напротив них — мужчина в безупречном костюме. Никакого имени, никакой должности. Только лёгкая улыбка и глаза, которые смотрели сквозь них, как сквозь стекло. — Вы понимаете условия? — спросил он. Голос ровный, безэмоциональный, как у диктора в аэропорту. Чанбин сидел с прямой спиной, сжав челюсть. Рядом с ним — Феликс, который теребил край своей куртки, не поднимая глаз. Хёнджин смотрел на панели с городом и молчал. Джисон — Джисон смотрел на Ликса. Тот сидел с закрытыми глазами, и его пальцы слегка подрагивали, будто перебирали невидимые струны. — Мы понимаем, — ответил Чанбин. Голос его не дрогнул. — Повторите, — велел мужчина. Чанбин выдохнул. Медленно, чтобы успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле. — Мы добровольно входим в программу «Стирание». Наши личности будут полностью деактивированы. Мы станем сотрудниками корпорации с нулевым уровнем эмоционального фона. Наша память, наши имена, наши связи — всё будет уничтожено. Мы не будем знать, кто мы. Мы не будем знать друг друга. Мы будем инструментами. — Правильно, — кивнул мужчина. — И зачем вы на это идёте? На этот вопрос ответил Ликс. Он открыл глаза, и в них горел спокойный, ясный огонь. — Потому что корпорация — это не просто компания. Это вирус, который затягивает всех. Каждого, кто живёт в этом городе. Мы видели, что она делает с людьми. Мы видели, как она стирает не только память — она стирает душу. И единственный способ проникнуть внутрь и уничтожить её изнутри — стать её частью. Слишком маленькой, чтобы заметить. Слишком глубокой, чтобы извлечь. — И вы готовы пожертвовать собой? — спросил мужчина, и в голосе его впервые мелькнула тень интереса. — Мы уже пожертвовали, — тихо сказал Джисон. — Мы пожертвовали наши мечты, когда пошли в эту группу. Мы пожертвовали нормальную жизнь. Мы пожертвовали всё, что могли. Ещё одна жертва ничего не меняет. Мужчина посмотрел на него долгим взглядом. Затем перевёл глаза на панели, где город сиял огнями — красивыми, но мёртвыми. — У вас есть двадцать четыре часа, — сказал он. — Чтобы попрощаться. Чтобы всё запомнить. Чтобы написать себе письма, оставить маяки. Система не позволит вам сохранить воспоминания, но вы можете спрятать их в коде. В голосе. В музыке. Если ваша связь сильнее, чем алгоритм — вы найдёте друг друга. Если нет… Он не договорил. Но все поняли. Чанбин встал первым. Он подошёл к столу, взял ручку — настоящую, чернильную, без цифровых следов — и поставил подпись. Чётко. Размашисто. Как человек, который никогда не сомневается. Феликс подошёл вторым. Его рука дрожала, когда он выводил свои буквы, но он не остановился. Хёнджин подписал молча, даже не глядя на бумагу. Джисон задержался на мгновение, обвёл взглядом всех, кто стоял рядом, и поставил подпись. Ликс был последним. Он долго смотрел на лист, где уже стояло шесть имён. Затем взял ручку и написал своё — красиво, с завитушками, как учили в детстве. Раньше он всегда так подписывал автографы. Когда он положил ручку, мужчина кивнул и забрал бумаги. — Через двадцать четыре часа вы не будете помнить ни этого разговора, ни друг друга. Но если вы правы, если ваша связь — не просто слова, — система дрогнет. И тогда вы проснётесь. Я желаю вам удачи. Вам она понадобится. Он вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно, оставив их в тишине. Никто не говорил. Только Джисон подошёл к Ликсу и положил ладонь ему на плечо. — Пойдём, — сказал он. — Нам нужно успеть. Они пошли на крышу. Там, где всегда собирались, когда хотели поговорить о важном. Дождь уже начинался — мелкий, моросящий, холодный. Город внизу мерцал, как чужой, далёкий. — Я не хочу забывать, — вдруг сказал Феликс, когда они вышли на открытый воздух. Голос его дрогнул. — Я боюсь. Я боюсь, что проснусь и не узнаю вас. Что вы станете для меня чужими. — Тогда запомни это, — сказал Чанбин, поворачиваясь к нему. — Запомни, как мы стоим здесь. В дождь. Вместе. Мы не просто группа. Мы — семья. И даже если память умрёт, чувства не умрут. Они не могут умереть. Они спрятаны в крови, в костях, в каждом ударе сердца. — Но я ничего не почувствую! — выкрикнул Феликс. — Я буду пустым, как они! Как все эти «Стиратели»! — Ты не будешь пустым, — сказал Ликс, подходя ближе. — Потому что я оставлю тебе песню. Я оставлю вам всем песню. Она пробудит вас, даже если вы будете мёртвы внутри. Она заставит ваше сердце биться быстрее. Она вернёт вас. Он вытащил из-за пазухи маленький блокнот. Потрёпанный, исписанный до краёв. В нём были ноты, слова, аккорды. Всё, что он когда-либо сочинял. — Мы оставим это Хёнджину, — сказал Ликс, глядя на всех. — Он не будет стирать себя. Он будет ждать. Он сохранит всё. А когда мы проснёмся, он придёт к нам. — А если мы не проснёмся? — спросил Джисон. — Если система окажется сильнее? Ликс посмотрел на него. В дожде, в полумраке, Джисон казался призраком — таким же хрупким и таким же настоящим. — Тогда мы умрём как Stray Kids, — сказал Ликс. — Но мы умрём, пытаясь. Это важнее, чем жить как никто. Они стояли под дождём. Никто не плакал. Вместо слёз был ветер, холодный и сырой, который сушил лица. Они обнялись все вместе — как делали всегда перед концертами. Семь тел, семь сердец, семь голосов, которые скоро станут тишиной. — Я люблю вас, — сказал Хёнджин, и голос его прервался. — Всех. Навсегда. — Мы тебя тоже, — ответил Чанбин. — Мы все вернёмся. Я обещаю. Они стояли долго. Дождь не прекращался. А когда он наконец стих, они разошлись — каждый в свою сторону, чтобы встретиться через двадцать четыре часа уже чужими людьми. Когда последний из них скрылся в двери, Ликс остался на крыше один. Он смотрел на город, на небо, на мокрый асфальт под ногами. Затем он открыл блокнот, нашёл одну из записей — самую первую, самую простую — и тихо запел. Он пел о дожде. О крыше. О том, как важно не забывать, кто ты есть. О том, что даже в самой тёмной ночи есть свет. Он пел для них. Для себя. Для будущего, которого они, возможно, никогда не увидят. Когда он закончил, он закрыл блокнот и поднял голову к небу. — Мы встретимся, — прошептал он. — Я обещаю. И пошёл вниз, чтобы потерять всё, что у него было. --- Настоящее время. Ликс открыл глаза и понял, что стоит в той же комнате. Рядом с ним стояли остальные — мокрые от слёз, но твёрдые, как сталь. — Я вспомнил, — сказал Ликс. — Я помню ту ночь. Я помню, как пел на крыше. Я помню, что обещал вернуться. — Мы все вспомнили, — ответил Чанбин. — Каждый из нас. Теперь мы знаем, кто мы и зачем мы здесь. Джисон взял его за руку и улыбнулся — той же улыбкой, что была три года назад, под дождём. — Тогда идём, — сказал он. — Ядро ждёт. Они повернулись к двери, которая вела дальше вниз — в самое сердце системы, которое они сами помогли создать. Теперь они знали правду. И они были готовы идти до конца.