Седьмой этаж

Проигрыватель затих. Последние ноты дебютной песни растворились в воздухе, оставив после себя странное, щемящее чувство — будто они только что прикоснулись к чему-то очень важному, но ещё не до конца поняли, к чему именно. Джисон стоял у стены, прислонившись плечом к холодному металлу, и молчал. Он не плакал, не улыбался. Он просто смотрел в одну точку, и в глазах его плескалось что-то тревожное. — Джисон? — позвал Феликс. — Ты в порядке? Джисон моргнул. Медленно перевёл взгляд на Феликса и открыл рот, чтобы ответить — но вместо слов из него вырвался только тихий, почти беззвучный выдох. А потом свет начал меркнуть. Не резко — постепенно, будто кто-то поворачивал регулятор яркости. Зеркала потемнели, стены исчезли, и комната поплыла, размываясь в серый туман. Ликс почувствовал, как пол уходит из-под ног, но не упал — он словно завис в пустоте, где не было ни верха, ни низа. — Что происходит?! — крикнул Чанбин, но голос его прозвучал глухо, будто из-под воды. — Это он, — услышал Ликс голос Хёнджина, искажённый, далёкий. — Джисон. Его сны прорываются. Не трогайте его! Ликс обернулся. Сквозь серую пелену он увидел Джисона — тот стоял с закрытыми глазами, но тело его дрожало мелкой дрожью. Вокруг него воздух искрился, как в жаркий день, и от этого свечения по комнате разбегались призрачные тени. А затем мир собрался заново. Ликс стоял на крыше. Дождь. Тёплый, летний, такой густой, что капли стекали по лицу ручьями. Внизу простирался город — не тот серый, больничный город, в котором они жили «Стирателями», а живой, разноцветный, с неоновыми вывесками и огнями, мерцающими в тумане. Он чувствовал запах мокрого асфальта и озона. Он слышал шум машин далеко внизу. Рядом стоял Джисон. Мокрый, с прилипшими ко лбу тёмными прядями, он смотрел на горизонт и улыбался той самой улыбкой, которую Ликс видел в зеркале. — Ты чувствуешь? — спросил Джисон, не оборачиваясь. Голос его звучал иначе — не нынешний, более звонкий, юный. — Дождь всегда смывает всё лишнее. Даже страх. Ликс хотел ответить, но не мог. Горло сжалось, слова застряли где-то в груди. Он просто стоял и смотрел, как Джисон поднимает лицо к небу и закрывает глаза, позволяя каплям бить по векам. — Я боялся, — продолжал Джисон. — Перед дебютом. Думал, что упаду, что забуду слова, что вы от меня отвернётесь. Но потом я посмотрел на вас — на всех. И понял, что даже если упаду, вы меня поймаете. — Он повернулся к Ликсу. Взгляд его был ясным и тёплым. — Ты обещал мне, что не дашь забыть. Помнишь? Ликс открыл рот. Слова нашлись сами: — Я помню, — сказал он, и голос его не дрогнул. — Я помню эту крышу. Я помню, как ты пел под дождём. Джисон улыбнулся шире. А затем его лицо начало меняться — искажаться, расплываться, как отражение в разбитом зеркале. Дождь прекратился, крыша исчезла, и Ликс снова стоял в серой пустоте. Но теперь на месте Джисона стояла фигура в чёрном капюшоне. Высокая, тонкая, без лица — только тень. — Ты помнишь, — произнёс голос, и он не принадлежал никому из них. Он звучал отовсюду — из стен, из пола, из самого воздуха. — Но вы помните не то, что нужно. Ликс отшатнулся. Фигура шагнула вперёд, и под капюшоном мелькнул блеск — будто там горели два холодных огня. — Вы ищете ядро, чтобы уничтожить систему, — продолжал голос. — Но вы не понимаете, что система — это вы. Вы сами создали этот ад. Вы пришли сюда добровольно. Чтобы спасти город. Чтобы забыть себя. — Ложь! — крикнул Ликс, но голос сорвался. — Нет, — тихо ответила фигура. — Это правда, которую вы оставили в своих снах. Спроси у Джисона. Он уже видит. Серая пелена дрогнула и разорвалась. Ликс снова стоял в комнате, среди зеркал, мокрый от пота и с колотящимся сердцем. Рядом с ним на коленях стоял Феликс, тряся его за плечо. — Ликс! Ликс, очнись! Ты слышишь меня? Ликс перевёл дыхание. Посмотрел на Джисона. Тот всё ещё стоял с закрытыми глазами, но теперь на лице его застыла гримаса боли. По щекам текли слёзы. — Не подходите к нему, — сказал Хёнджин, загораживая дорогу. — Он в трансе. Его сны — это проекция памяти. Если вы прервёте его насильно, он может потерять всё, что только что вернул. — Что он видит? — спросил Чанбин, сжимая кулаки. — Не знаю, — ответил Хёнджин. — Но судя по тому, что он плачет, — нечто важное. Джисон вздрогнул. Веки его дрогнули, пальцы сжались в кулаки, и из горла вырвался тихий стон. А затем он открыл глаза. Они были красными от слёз, но в них горел тот же огонь, что и в лифте. Только теперь к нему добавилось что-то новое — знание. Тяжёлое, болезненное, но настоящее. — Я видел, — прошептал он, переводя дыхание. — Я видел нас. Мы… мы пришли сюда сами. — Что ты говоришь? — переспросил Феликс, поднимаясь на ноги. — Корпорация не захватывала город, — продолжил Джисон, и голос его дрожал, но становился твёрже с каждым словом. — Мы отдали себя добровольно. Мы подписали контракт. Мы знали, что память будет стёрта, но мы согласились, потому что… потому что это был единственный способ остановить систему изнутри. Мы не жертвы. Мы — заражение. Мы легли в её сердце, чтобы взорвать его изнутри. — Это бред, — отрезал Чанбин, но в голосе его не было уверенности. — Зачем нам было стирать себя? — Чтобы система нам поверила, — сказал Джисон, глядя ему прямо в глаза. — Мы должны были стать «Стирателями». Мы должны были забыть, кто мы, чтобы проникнуть в самое ядро. Чтобы никто не заподозрил. Он перевёл взгляд на Ликса. — Ты помнишь ту ночь? — спросил он. — Ту, о которой мы говорили. На крыше. Я не просто пел под дождём. Я прощался. Мы все прощались. Мы знали, что можем не вернуться. Ликс почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сделал шаг назад, упёрся спиной в стену и медленно сполз по ней вниз, садясь прямо на пол. — Значит, мы сами себя стёрли, — проговорил он. — Мы сами выбрали эту пустоту. — Да, — ответил Джисон. — И теперь мы должны выбрать, хотим ли мы вернуться. Потому что если мы уничтожим ядро, мы уничтожим и ту часть себя, что согласилась на эту жертву. Мы станем новыми людьми. Но мы никогда не будем прежними. Тишина повисла в комнате. Слышно было только их дыхание — пять человек, пятеро, которые когда-то решили пожертвовать собой, чтобы спасти всех. Хёнджин опустил голову. Когда он заговорил, голос его был низким и усталым: — Я должен был сказать вам это сразу. Но я не мог. Я боялся, что вы не пойдёте дальше. Что вы решите остаться здесь, в этой пустоте, потому что это легче, чем принять правду. — А теперь? — спросил Феликс, подходя к Хёнджину. — Теперь мы пойдём? Хёнджин поднял глаза. В них больше не было печали — только решимость. — Теперь вы должны решить сами. Я не веду вас. Я — только хранитель. А выбор — ваш. Джисон подошёл к Ликсу, опустился рядом с ним на колени и взял его за руку. — Ты помнишь, что я сказал тебе на крыше? — спросил он. — Что я обещал не дать тебе забыть, — ответил Ликс. — Нет, — покачал головой Джисон. — Я сказал, что даже если мы всё потеряем, мы найдём друг друга. Каждый раз. В любой жизни. Потому что мы не просто группа. Мы — семья. И семья не исчезает, даже когда память умирает. Ликс посмотрел на него. На Чанбина, который стоял, скрестив руки, с каменным лицом, но в глазах которого горело пламя. На Феликса, который вытирал слёзы и пытался улыбнуться. На Хёнджина, который смотрел на них всех с такой любовью, что у него перехватило дыхание. — Я пойду, — сказал Ликс, поднимаясь. — Не ради системы. Ради нас. — Мы идём все, — твёрдо сказал Чанбин. — Или никак. Джисон улыбнулся — той самой улыбкой из зеркала, тёплой и настоящей. — Тогда вперёд, — сказал он. — Нас ждёт ядро. Они повернулись к выходу. За дверью их ждал коридор, уходящий вниз, к самому сердцу системы. И в этом сердце спала песня, которую они когда-то создали, чтобы разрушить всё. Но теперь они знали: разрушать — не значит терять. Иногда разрушение — это единственный способ построить заново.