Седьмой этаж

Дверь захлопнулась за ними с глухим металлическим лязгом. Темнота была абсолютной — не просто отсутствие света, а плотная, вязкая тьма, которая давила на глаза, на уши, на кожу. Ликс сделал шаг вперёд и почувствовал, как его ладонь нашла ладонь Джисона. Тёплую. Живую. — Не отпускай, — прошептал Джисон. — Не отпущу. Стены вокруг начали светиться. Бледным, мутным светом, как старая лампа. Они стояли в круглом зале без окон, без дверей — только стены, которые постепенно становились прозрачными, показывая за собой бесконечные коридоры, комнаты, лестницы, уходящие в никуда. И в каждой из этих комнат была копия их самих. Искажённая. Испуганная. Одинокая. — Это ловушка, — сказал Хёнджин, оглядываясь. — Комната страхов. Система заглянула в ваши стёртые воспоминания и вытащила самое тёмное. — Нам нужно пройти через это, — добавил Чанбин, сжимая челюсть. — Каждый должен встретиться со своим страхом. Стены дрогнули. И Ликс почувствовал, как его начинает затягивать внутрь одной из комнат. Словно невидимые руки потянули его за плечи, отрывая от остальных. — Ликс! — крикнул Джисон, но голос его уже таял вдалеке. Ликс открыл глаза и оказался в пустой комнате. Маленькой. Холодной. В углу стояло старое пианино, а стены были увешаны детскими рисунками, которые он когда-то рисовал. Семь лет. Австралия. Он сидел на полу, маленький, худой, и смотрел на запертую дверь. — Ты никому не нужен, — сказал чей-то голос. Голос его отца, но искажённый, злой. — Ты уехал. Ты бросил нас. Ты даже не простился. Ликс опустил голову и увидел свои руки — детские, дрожащие. Он попытался заговорить, но из горла вырвался только сдавленный хрип. — Твой голос ничего не стоит, — продолжал голос. — Никто не услышит тебя. Никто не вспомнит тебя. Ты исчезнешь, и никто не заметит. Ликс сжал кулаки. Он знал, что это неправда, но страх скручивал внутренности, мешая дышать. Он видел себя, потерянного, ненужного, забытого. И верил в это. На мгновение. — Я не исчезну, — прошептал он. — Я не исчезну, потому что они есть. Они ищут меня. Они ждут меня. Но комната не слушала. Она сжималась, стены подступали всё ближе, и воздух становился тяжёлым, как вода. Где-то рядом, за стеной, он услышал крик Феликса. Тот кричал, падая с бесконечной высоты, разбиваясь о сцену, которая превращалась в пропасть. — Я не могу! — голос Феликса ломался. — Я упаду! Я всегда падаю! В другой комнате Чанбин стоял на коленях, окружённый телами. Телами тех, кого он не спас. Он смотрел на свои руки и не мог их отмыть от крови. — Это моя вина, — повторял он. — Это моя вина. А Хёнджин сидел в одиночестве, и перед ним проплывали лица его друзей, которые отворачивались от него, уходили, бросали. Он протягивал руку, но они исчезали, как дым. — Вы обещали, — шептал он. — Вы обещали, что вернётесь. Я ждал. Я всегда ждал. Ликс слышал их всех, но не мог двинуться. Страх держал его, впивался в кожу, шептал: «Ты слаб. Ты не сможешь их спасти. Ты не сможешь даже спасти себя». И тогда он услышал Джисона. Джисон стоял в центре своего страха. Один. Абсолютно один. Вокруг него простиралась пустота, и в этой пустоте не было ничего — ни звуков, ни света, ни лиц. Только тишина, которая давила сильнее, чем любой крик. — Я не хочу быть один, — сказал Джисон, и голос его дрожал. — Я не хочу потерять их. Я не хочу забыть, как они звучат. И тогда он начал петь. Тихо, почти шёпотом, без аккомпанемента. Простую мелодию, которую Ликс узнал мгновенно. Ту самую, которую он написал на крыше. Ту самую, которую он пел под дождём. Джисон пел её, и в его голосе была вся боль трёх лет. Вся тоска, вся надежда, все слёзы, которые он не пролил. Он пел о том, как важно быть вместе. О том, что даже когда память умирает, любовь остаётся. О том, что они не потеряются, потому что их голоса навсегда вплетены в эту мелодию. Стены вокруг Ликса задрожали. Рисунки осыпались, пианино рассыпалось в пыль, и голос отца исчез, растворился в нотах. Страх отступал — медленно, неохотно, но отступал. Ликс поднялся на ноги и понял, что он снова стоит в зале. Но теперь зал был другим — он светился тёплым золотым светом, и этот свет шёл от Джисона. Джисон стоял в центре, закрыв глаза, и пел. Его голос разносился по всему пространству, проникая в каждую комнату, в каждый страх, разрушая их изнутри. Феликс перестал падать. Он приземлился на мягкий свет и поднял голову. Чанбин поднялся с колен, и кровь исчезла с его рук. Хёнджин открыл глаза и увидел, что лица перестали исчезать — они улыбались ему, такие же живые, как и он. Когда Джисон допел, в зале повисла тишина. А затем все они оказались рядом, обнявшись, сбившись в один круг, как тогда, на крыше. — Мы здесь, — сказал Ликс. — Мы все здесь. Джисон открыл глаза и улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь усталость. — Я не хочу больше бояться, — сказал он. — Я хочу жить. Жить с вами. — Мы будем, — твёрдо сказал Чанбин. — Мы будем жить. За их спинами стены начали рушиться, открывая путь в самое сердце системы. Ядро ждало их — огромное, пульсирующее, но теперь они знали: оно боится их. Потому что они больше не были пустыми. Они были полны голосов, которые могли разрушить любой алгоритм. — Идём, — сказал Хёнджин. — Мы почти у цели. Они пошли вперёд — вместе, как всегда. И в этот раз ничего не могло их остановить.